Я обниму тебя в тишине

      Vale la pena esperar por tu amor       Porque un día llegará…       – Можешь, конечно, и их захватить, вряд ли они будут нам мешать... Ты летишь ближайшим рейсом в Фару, там я тебя встречу. Это неважно, Джи. Пока ты долетишь, я доеду… Ну, да, ночь, и что?       Что он мог для него сделать? Что вообще здесь можно сделать? Но ведь у Джиджи, несмотря на все проигрыши всего, по-прежнему оставалось самое главное – его люди рядом с ним. Это не только двое "высоких и костлявых", это ещё ровно двадцать два человека, да нет, даже больше. Так может ли он себя считать "его человеком"?..       Икер немного понервничал на подъезде к крохотному аэропорту, принимавшему только небольшие суда и работавшему в основном с чартерами. Как он там, два с лишним часа в самолёте после всего… А он точно сел в этот самолёт?.. Икер понимал, конечно, что Джанлуиджи может с абсолютным правом никуда не лететь и ничего не делать, и всё же… Выдохнул он только тогда, когда совсем ясно рассмотрел высокую, чуть сутулую сейчас фигуру в тёмно-синем, с невероятным каким-то трудом удержался от того, чтобы не броситься ему на шею прямо в зале прилётов, осторожно повлёк за собой, к машине. И в салоне Икер сначала пару минут молча смотрел на него и уже не мог насмотреться, слушал, как он дышит, дожидаясь, когда он снимет очки и, почувствовав себя в безопасности, немного расслабится. Теперь было можно – чуть-чуть потянув к себе за подбородок, целовать его сразу в губы, спокойно, аккуратно, недолго, но со всей нежностью, подыхая одновременно от горечи – его, и несказанной радости – своей.       – Ну, привет, querido.       – Привет.       Он всё ещё держал ладонь у его щеки, позволяя Джиджи ещё раз выдохнуть и уткнуться в неё носом и губами. Только, желая продлить это и потянувшись за Икером, Джиджи услышал характерный щелчок ремня, удержавшего его на месте, и разочарованно вскинул брови. Икер мягко улыбнулся, убирая руки, да, ему тоже хотелось продолжить этот поцелуй и объятие, было бы очень странно не хотеть этого с Джиджи, но ему нужно было доставить их в более комфортное для всего этого место.       – Здесь недалеко, километров пятьдесят, тебе может понравиться: глухомань и океан почти за окнами. Если, конечно, тебе вообще каким-то боком океан.       – Мне уже нравится, прямо здесь, рядом с тобой.       Крохотное, по сравнению с нормальными виллами, бунгало и правда лучше всего подходило для того, чтобы здесь пить, или плакать, прячась от всего мира, или всё сразу. Туристический сезон давным-давно закончился, так что тишина и спокойствие были обеспечены, а возможных штормов никто из этих двоих не боялся.       – Тут можешь покрушить что-нибудь, – Икер прошёлся по комнатам, распахивая двери и окна. – Здесь даже есть кое-какая посуда и вот такие стеклянные штуки.       – Вот спасибо, – Джиджи почти улыбался, и это наполняло сердце Икера надеждой. – Но обычно я довольно мирный тип, ты ведь знаешь.       Икер, прикусив губу, шагнул к нему и обхватил его лицо обеими руками: такие впалые щёки, одни скулы и подбородок, ты извёл себя вконец и продолжаешь изводить, это несправедливо, что всё так… Впрочем, в нынешние ли времена говорить о справедливости.       – Тебе надо отдохнуть, querido.       – Но я… я хочу с тобой…       – Со мной, конечно. Я здесь, я никуда не денусь, и давай мне всё то, что сможет тебя от этого отвлечь.       Джанлуиджи немного поколебался, думая о том, что Икер ему ничем не обязан, но как вообще так странно получилось, что два одиноких осколка, оставшихся на плаву после кораблекрушения, прибились друг к другу и так… совпали?       – Давай.       Икер настойчиво протягивал руку, и Джиджи совсем не хотелось противиться этой спокойной, но твёрдой просьбе. Он вытащил из кармана телефон и отдал его Икеру, дожидаясь того, чего уже не чаял дождаться – ответной полуулыбки.       – Пойдём ванную комнату покажу. Я захватил для тебя свитер и свежую футболку, я ни хрена не помню твой размер, прикидывал по твоей вратарской форме, и это ни хрена не дольчегабанны ваши, учти! Просто на всякий случай, потому что лето закончилось…       Лето закончилось. И следующего не предвидится. О том, что нужно будет как-то переживать следующее лето, они оба постарались пока не вспоминать.       – Я дал твой номер… паре человек.       – Только паре? – Икер изобразил глубокий скепсис, Джиджи состроил ему рожу, чем, безусловно, порадовал. – Ладно, с парой я справлюсь. Даже не зная итальянского.       Из ванной Джиджи вышел в полотенце, которое он точно не собирался оставлять на себе, Икер окинул его одобрительным взглядом и кивком указал на разобранную кровать. Джиджи подошёл к ней и потрогал кончиками пальцев матрас.       – Не возражаешь, если я… посвечу своими старыми костями и… всем остальным?       Икер вместо ответа запустил в него декоративной подушкой с дивана, которую Джиджи, конечно, легко поймал и вместе с ней повалился на кровать. И Икер, хоть и не видел, но точно знал, что он уже улыбается. Он любил его, он давно понял это, задолго до последнего чемпионата Европы, когда уже ни малейших сомнений ни у кого не осталось. Он не испугался, не удивился, только усмехнулся, что так долго, да и сам себе позавидовал. Хотя соображать можно было и чуть быстрее, может, больше, чем вероятно, тогда ему удалось бы избежать многих душевных болей. Того, кто возвращался – к нему, всегда, несмотря ни на что и ни на кого – он бы тоже мог любить гораздо больше. Наверное, может быть…       Джиджи умудрился как-то разместиться почти поперёк кровати, но Икер понял, почему: чтобы уткнуться носом в стену, то есть в изголовье – чтобы почувствовать себя хоть немного защищённым. Джиджи не звал его, ничего не делал, но для Икера было так же естественно, как дышать – ложиться с ним рядом. Он делал это уже много раз, и много раз так делал для него Джиджи – в Мадриде, в Турине, в Порту – не оставлял в одиночестве, не лишая при этом личного пространства. Но сегодня всё по-другому: после такого не утешить, от такого ничем не излечить, люби его хоть сколько сильно – это совсем другое, оно останется только с ним, ему ли не знать. Он устроился рядом, не обнимая даже поверх одеяла и взяв себе отдельное, устроился так, чтобы не давить и не стеснять, но чтобы Джиджи точно ощущал – он рядом. Ночь, то есть её остаток, Икер провёл так: периодически просыпался, чтобы убедиться, что Джиджи спит, и снова впадал в краткосрочную дрёму. Нормально заснуть удалось лишь почти на рассвете, который был послан Икером на хрен – он наплевал на режим и проспал почти до обеда. Проснувшись и приняв душ, Икер вернулся в спальню, чтобы убедиться, что Джиджи всё ещё спит, мерно дыша и уже более привычно раскинувшись по всей кровати. Поскольку Икер не был намерен его будить, он собрался, взял с собой все телефоны и отправился перекусить в ближайший ещё не закрытый ресторан на пляже. Потом он прогулялся по берегу, наслаждаясь первозданной, природной красотой этих мест и почти полным отсутствием людей, затем вернулся в цивилизацию, разыскал винный магазинчик, который запомнил ещё со своей прошлой поездки. Здесь Икер немного завис, выбирая между знакомыми и весьма неплохими винами и чем-то покрепче, потом он также призадумался над количеством, но в конце концов решил, что двум не очень юным, но весьма принципиальным спортсменам хватит двух бутылок на вечер. Возвратился он, когда уже начинало темнеть, а, судя по тишине, окатившей его с порога, Джиджи по-прежнему спал, и будить его Икеру по-прежнему не хотелось. Он почему-то верил, что глубокий и долгий сон хоть немного уймёт боль от расставания и обиды, хоть чуть-чуть но залечит глубокие трещины, пошедшие по всему этому огромному и слишком любящему сердцу, потому что в себе и своих собственных силах он сейчас немного сомневался.       Икер поставил пакет на стол, разулся, осторожно заглянул за оконную штору: солнце потихоньку приглушало своё сияние, закат обещал быть красивым, но катись отсюда, закат. Он заказал ужин на двоих – полноценный, с салатом и десертом, и откупорил бутылку мадеры, а вторую пока открывать не стал. Есть в одиночестве не хотелось, поэтому он сгрёб со стола кучу глянцевых журналов, и устроился на кровати, в ногах у Джиджи, чуть-чуть прислоняясь, просто чтобы ощущать. За полчаса Икер с трудом осилил только статью о происхождении и географии кофе и способах его приготовления, всё остальное время он провёл в размышлениях о том, как долго он ещё сможет мужественно игнорировать выглядывающее из-под одеяла загорелое плечо Джиджи. Иногда Джанлуиджи ворочался, и одеяло, белое, с тёмно-серым узором, то и дело сползало чуть ниже, обнажая руку почти до локтя, и в свете уходящего солнца, едва-едва пробивающегося из-за штор, кожа казалась золотой. В конце концов сил сдерживаться у Икера больше не осталось, он наклонился, пока что неудобно выворачиваясь, вместо того, чтобы полностью повернуться лицом к спящему, задержал дыхание и прижался губами к плечу Джиджи, и губы тут же обожгло, а этот солоновато-сладковатый, терпко-горячий, такой знакомый и по-прежнему удивительный вкус вытеснил из памяти и сознания всё остальное. Икер с трудом оторвал губы от его плеча, прижался щекой и сумел выдохнуть.       – М-м-м… Что, уже утро? – твёрдое плечо ушло куда-то под Икера, а горячая и тяжёлая рука тут же легла на его спину да так, что он чуть было вслух не застонал от того, насколько это было долгожданно. – Сколько я тут дрыхну? Надо вставать?       Икер подавил смешок и на всякий случай ещё теснее прижался к Джиджи, по-прежнему опираясь на локти, и лишь поэтому пока не обнимая.       – Нет-нет, лежи! Ничего не делай, не надо, это я… я просто…       Джиджи сначала дождался, пока Икер устроится, потом положил свободную ладонь на его затылок, не удерживая, не сжимая пальцы, и посмотрел прямо в глаза.       – От такого не отказываются.       Он сказал и тут же замер, но взгляда не отвёл, хотя отлично понимал, что он сейчас задел. Не гордость, не профессионализм, не форму и состояние – что-то очень личное и такое же больное. Отчасти он сделал это сознательно, он должен был знать, но в целом ему уже было страшно и стыдно за такое. Джиджи понимал, что он сказал, но сказал он то, что хотел сказать и был готов повторить это столько раз, сколько понадобится, и даже больше. Икер тоже всё понял, и сейчас ему не было больно – было по-настоящему приятно, может, это и дурацкое слово, может, оно не отражало всего спектра его чувств вот в этот странный и всё-таки прекрасный момент, но даже на одно мгновение не поверить Джиджи он просто не мог.       Я так люблю,       что мне больно молчать…       Но тебя я слезами своими,       не бойся, не побеспокою…       Джанлуиджи не мог перестать думать об этом. Разумеется, он чуть ли не лучше всех знал, что в их профессии "неприкасаемых" не бывает, но он всегда надеялся, что их с Икером это обойдёт стороной… Не обошло, ударило сильно, а главное, исподтишка. Но это ладно, это всё можно понять, но как насчёт самых близких людей? Как насчёт тех, рядом с кем прошла почти половина жизни? Это вот каким дебилом надо быть, чтобы от всего этого – отказаться?! Конечно, Джиджи понимал, что в целом это не его дело, и пока Икер не начинал говорить, он никогда не касался этой темы, а Икер… Икер не начинал.       – Ты единственный.       Икер почти неслышно фыркнул куда-то ему в рёбра, конечно, он же не будет сейчас переспрашивать "а как же…", "а разве не…" Но Джиджи всё услышал.       – Нет, ты не совсем понял. Единственный, il mio unico.       От такого – не отказываются, это правда, Икер и не собирался, и пока только предвкушал, насколько хорошо это будет. Он перебирал его длиннющие ноги, проводил по ним снизу вверх кончиками пальцев, то и дело целуя его согнутое колено, потихоньку стягивая одеяло, наконец-то наполовину обнажая поджарое, мускулистое, великолепное просто в своей абсолютно зрелой и в то же время какой-то диковатой красоте тело. Икер всё ещё неудобно опирался на один локоть, но сейчас громко выдохнул, почти застонал и уткнулся в его солнечное сплетение. Ему было так хорошо, хотя он отлично понимал, что самому Джиджи сейчас совсем не хорошо, что было даже немного совестно, что он так долго возится, но ничего не мог с собой поделать – он хотел именно так, долго и основательно, чтобы больше уже ничего не упустить. Джиджи и не возражал, вот уж что-что, а терпеть они оба умели как никто, а сейчас и вовсе не нужно было торопиться. Наконец-то… Его совершенно не смущало, что Икер был хоть и босой, но по-прежнему в джинсах и футболке, он потихоньку притягивал его всё ближе к себе, на себя, ему совсем не мешало то, что жёсткая джинсовая ткань тёрлась о его обнажённое бедро. Но вдруг остановил Икера, в последний момент накрывая его ладонь своей и удерживая край одеяла. Икер неторопливо убрал руку и приподнялся.       – Джи?..       – Просто… я хотел… Может, лучше наоборот и не… ну… – он запинался и смущался – даже Икеру наблюдать такое было в новинку, да что с ним… – А вдруг там много седых волос?       Икер, по-прежнему не очень удобно опираясь на постель локтем и ладонью, посмотрел на него пристальнее, Джиджи вопросительно приподнял бровь, но Икер всерьёз проникся этой важнейшей проблемой и поэтому выдержал этот взгляд, умудрившись даже не хмыкнуть.       – Так я… посмотрю?       Икер осторожно, кончиками пальцев погладил горячий живот Джиджи, который уже решил, что не ни за что не откажется, поэтому только чуть приподнялся на подушках, оставляя Икеру побольше пространства для манёвров. Икер стащил с него ненужное одеяло, устроился между его коленями и снял с себя футболку, а когда снова посмотрел на Джиджи, увидел, что тот наконец-то улыбается по-настоящему – предвкушающе, обещающе, так, как никто на свете не умеет.       Ему было от чего улыбаться: матово-светлая кожа как ни у кого другого, литые плечи, глаза цвета тёмного мёда – Джиджи протянул руки, просто чтобы потрогать, чтобы убедиться, что он ему не снится в самом прекрасном сне. По-прежнему мальчишеская улыбка Икера как будто останавливала время, потому что тех, кого Икер полюбил, он полюбил навсегда, Джиджи просто знал это.       Икеру Джиджи нравился всегда, с ним было поразительно легко, не потому что он был самым искушённым в любовных делах из всех, кого встречал Икер на своём пути, а потому что он был честным и совершенно открытым, вовремя научившимся говорить всё как есть. Его он ни разу не подводил и не обманывал, Икер был очень благодарен за это и умел быть благодарным.       Джиджи ему всегда доверял, он правда считал, что Икер умнее всех на свете и лучше знает, что делать в тех или иных случаях. И он умел с благодарностью принимать то, что давал ему этот удивительный человек, его самый душевный друг и невероятно нежный любовник.       Икер приподнялся на локте и с довольной улыбкой любовался тем, как сладкие судороги вжимают Джиджи в постель, заставляют задыхаться и кусать губы. Другую руку он, конечно, не убрал, а ласково водил ею по золотистым бёдрам, сжимал, тянул и накрывал его ладонь своей – пока Джиджи с хриплым и долгим выдохом не замер в подушках. Тогда Икер поцелуями поднялся выше, к его губам, едва-едва успевая осознать, что целовать такого Джиджи – потрясающе, просто необыкновенно.       – Ты потрясающий…       – Только вместе с тобой…       Икер тихонько фыркнул ему в шею, но постарался скрыть это в поцелуе.       – А, и наврал ты всё… Про седые волосы!       Теперь уже откровенно хихикал Джиджи, целуя Икера в макушку, в висок, в нос, щёку и, наконец, добираясь до его губ. Ему было хорошо, врать было не нужно, лучше не могло было быть, ни с кем больше, никогда. Икер прижался к его плечу и мысленно поблагодарил все высшие силы за то, что Джиджи живой, горячий и может улыбаться, пусть пока не так ясно и открыто, как обычно, но всё же, и за то, что они привели его к нему, всегда приводили и буду приводить.       – А я выучил слово!       – Хорошее?       – М-м, не знаю, но мне кажется, нужное.       – Ну давай уже!       – Vu…oi?       – Voglio bene… No, amo… tanto bene.       – Прости-и, – Икер попытался не смеяться слишком громко. – Но всё ещё ни хрена не понимаю, ты лучше объясни так…       Джиджи объяснил как умел. Икер не возражал, когда Джиджи уткнул его лицом в подушку и в несколько поцелуев спалил его кожу на шее, плечах и части спины. Он только старался не думать о том, сколько, сколько именно красивых, молодых и офигенных побывало вот так в этих крепких и цепких руках, сколько их также бессовестно и откровенно сгорело под такими поцелуями. Джиджи, конечно, снова догадался, просто услышал и понял, хотя думал Икер точно на испанском.       – Господи… Нет, – он даже подался назад, отпуская Икера, так что тот испугался, перевернулся на спину и протянул руки, но Джиджи перехватил его запястья, выглядя не менее встревоженным. – Нет, да ты что, ты что, caro mio, Икер, Икерито!..       – Нет? – Икер окинул его внимательным и серьёзным взглядом, который Джиджи с честью выдержал.       – Так – никогда. Ну, да, не святой, в отличие от тебя, но нет! Solo tu… siempre! "Io ti amo e gridarlo vorrei…"       – Опять непонятно, но показывай дальше!       Джиджи снова навис над Икером, который протянул ладони к его лицу, чтобы Джиджи уткнулся в них, как громадный, пушистый и лучистый кошак. Кажется, он сейчас признавался ему в любви, но зачем, когда он сделал это уже давно, примерно после второй их встречи. Возраст возрастом, конечно, но это Икер помнил. Он провёл ладонью по его затылку, пропуская сквозь пальцы мягкие чёрные волосы, в которых, да, возможно, и прибавилось серебристых, но что теперь. Другой рукой он обхватил его за плечо, притягивая поближе к себе, ещё ближе, чтобы ничего между не было.       – А я тоже выучил только одно слово…       От прикосновения его губ к краешку уха у Икера всегда сначала бежали мурашки по загривку, а потом всё внутри вспыхивало, как будто спичку бросали в бензиновую лужу. Конечно, Джиджи это знал.       – "Quero"…       – Хорошее слово…       – Но я так и не знаю точного перевода… Я не смогу, уже никогда не смогу выучить язык так, чтобы сказать тебе...       – Джи, но тебе и не надо говорить мне всё это.       Это было правдой. За давностью лет, за безмерным уважением друг к другу и взаимным искренним восхищением им даже не нужно было учить языки друг друга, плохого со всех сторон английского было достаточно. И даже он был не очень нужен – только сейчас Джанлуижи осознал это совершенно ясно – чтобы долго-долго лежать так, вдвоём, проводить рукой по русому затылку, задерживать пальцы на горячей шее, прижимать его голову к своему плечу, ощущать сильное, ровное дыхание и каждый раз внутренне замирать от прикосновений его губ. Их личная маленькая вечность.       Любовь подстегнула все остальные инстинкты, и спустя столько времени надо было хотя бы поесть. Пока Икер открывал и разливал по бокалам вино, Джиджи с удовольствием натянул предусмотрительно привезённый Икером свитер, чтобы выйти на веранду покурить. А вернувшись, оценил, как тот расстарался вообще: в этом и был весь Икер – заботливый, предусмотрительный, домашний и уютный, тот, кому доверяешь себя всего и без остатка. И чем он его заслужил?..       Икер заметил, что Джиджи застыл в дверях, подошёл сам, коснулся губами его колючей щеки, тоже замер, вдыхая его запах, сейчас усиленный морской сыростью и вечным Malboro. Они бы могли стоять так вечно, но всё же Икер отмер, тихонько потянул Джиджи за руку – всё было хорошо, хотя бы прямо сейчас.       – Какая потрясающая рыба, нужно будет узнать рецепт, вдруг у нас тоже смогут так приготовить... Ах, да, у нас же моря нет! Как ты сам, caro mio?       Икер взглянул на него поверх бокала, который не скрыл эту его ставшую в последнее время слишком привычной грустно-ироничную полуулыбку. Джиджи поспешил сгладить этот внезапный острый угол.       – Я не собираюсь ничего выпытывать, я хочу, чтобы ты рассказывал, если ты хочешь, конечно. Потому что мы далековато друг от друга находимся и я ни черта не знаю, как тебе здесь, вот и всё.       Икер покивал, конечно, понимая, что Джиджи искренне беспокоится, как и всегда. Но что он может ему рассказать, о чём? О том, что ему, в отличие от Буффона, навсегда закрыта дорога в сборную, что Пепе Рейну теперь сам Джиджи видит чаще, чем он, что к концу карьеры, может, это и не худший вариант, и не то чтобы прям задворки футбольной Европы…       – В Порту? Нормально, рабоче. А вот Алгарве мне уже почти нравится, особенно когда туристический сезон заканчивается. Сара, конечно, беспокоилась, что другой климат, вдруг не подойдёт детям, вдруг кто-то начнёт болеть, ну, там акклиматизация всякая, адаптация. Угадай, кто акклиматизировался тут дольше всех…       Джиджи только покатился со смеху – самоиронии Икеру было не занимать, он был лучшим ещё и поэтому, он слишком хорошо всё понимал, но не считал это чем-то сверхзначимым. Нет, Испания, в этот раз ты облажалась и у Касильяса ещё долго-долго не будет равноценного преемника.       – Неплохое вино, кстати. Ты уже отлично разбираешься в португальских бутылках!       – Спасибо, думал, ты раскритикуешь.       – Мой дорогой, никогда. Думал, ты знаешь.       Икер задумчиво побултыхал вино в бокале, задумчиво сделал глоток, поставил бокал и пристально посмотрел на Джанлуиджи.       – Не знаю, как ты, но я выпил достаточно, поэтому… Два страстных, горячих итальянца, которые от тебя без ума. Я хочу знать, как это у вас? Как вы празднуете или… наоборот.       – Подожди… Нет, caro mio, ты не так понял! – Икер снова не смог сдержать улыбку, когда в ход пошла знаменитая итальянская жестикуляция в исполнении самого Буффона, хотя сам он был настроен весьма серьёзно. – Мы не… Джо и Лео не… Это не так, это… fratelli, мы просто проводим вместе много времени, но в этом нет ничего… э-э… романтичного, просто как семья…       Икер активно покивал, долил ещё вина и деловито потянулся за десертом – будет жаль, если Джиджи не попробует лучший на всём побережье яичный флан. Понятно, что итальянца десертами не удивить, но местный toucinho do céu с карамельным сиропом заслуживал толики внимания.       – То есть ни разу? Ты никогда не… ночевал с Джорджо?       – Нет, почему! – Джиджи залпом опрокинул в себя полбокала и сразу же потянулся, но не за десертом, а за следующей порцией вина, всё равно вторая бутылка была уже открыта. – Когда приезжали в какое-нибудь захолустье, где не было нормальных номеров, иногда мы жили на сборах в одном номере, да и так иногда селились, чтобы… ну, поговорить там. А в Южной Африке… Пресвятая Дева, ты помнишь Южную Африку, этот невероятный бардак и почти разруху? Ну, то есть ты-то, конечно, отлично помнишь…       Икер потихоньку ел десерт – ложкой, прямо из сервировочной тарелки, слушал, улыбался, согласно кивал, что-то переспрашивал, но он явно настаивал на чём-то своём, а Джанлуиджи всё никак не мог уловить истинную суть его расспросов. Икер вздохнул, поднёс ложку с десертом к губам Джиджи, который удивился – ну, раньше как-то до такого не доходило, ну, или они просто никогда не успевали, да и десерты ели, мягко говоря, не часто – но послушно отрыл рот.       – Очень вкусно, что это?       – Небесный жир, – и, воспользовавшись паузой, понадобившейся Джиджи для осмысления этой информации, сразу же продолжил. – То есть ты никаких особенных чувств к нему не испытываешь? К Джорджо?       Проглатывал этот кусочек Джиджи очень долго, но и Икер никуда не торопился и терпеливо дождался ответа, поедая флан. Наконец, Джиджи сглотнул.       – Почему?.. Я люблю его! Очень! Только не так, как… тебя или… тебя, это такая… семейная связь…       – А он тоже так считает?       Джиджи долго смотрел на серебристую ложечку, которую Икер прижал к своим губам, с трудом оторвал от неё взгляд, чтобы найти глаза Икера и хоть какое-то пояснение в них.       – Но…       Икер мимолётно улыбнулся, снова взял кусочек яично-карамельным флана и поднёс к губам Джиджи, который снова не отказался.       – Понимаешь, Джи, даже я за вдвое меньшее время умудрился втрескаться в своего центрального защитника. А у тебя их трое, невозможно было ничего не заметить…       – Но…       – …как я тебе завидую...       В этой безнадёжности, в момент, когда всё кончено и больше ничего нет и уже никогда не будет, когда всё – в прошлом, рядом с ним остались – его люди. Без громких заявлений и пафосных речей, просто брали за руку и уводили подальше от проклятых камер и вездесущих диктофонов, просто говорили, что все они – все вместе – облажались, но своего защитника последнего рубежа по-прежнему способны защитить. Икер понимал, он сам пытался делать так всегда, но, видимо, его усилий было недостаточно.       – Джи, я не ревную, – Икер придвинул всю тарелку с десертом к себе. – Я просто завидую. Чистой и откровенной завистью, если хочешь знать.       "Потому что рядом с тобой остались твои люди, потому что они выбрали тебя, всегда выбирали тебя, в любые времена. Уж ты-то знаешь, что ничего нет важнее и дороже…"       Джиджи внимательно отследил его действия, проводил взглядом тарелку и тоже взял ложку – они крайне редко, точнее, почти никогда не ели десерты вместе – надо бы это исправить.       – А я – тебе.       "Потому что я не представляю, каким мужеством, каким невероятным сердцем нужно обладать, чтобы вот так – без единого упрёка в чью-либо сторону, без опоры хоть на чьё-то плечо пройти этот путь…"       Икер улыбнулся, не поднимая головы, подвинул тарелку на равное расстояние между ними. Все его кубки мёртвым грузом лежат за спиной, потому что рядом нет никого, кто бы понимал, чего это стоит. Джанлуиджи понимал, и понимал, что спрашивать не надо, но всё-таки спросил.       – Как ты это выдерживаешь?       Икер отложил ложку и поднял голову, глядя прямо в глаза, напоминающие одновременно и о море, и о небе – он обожал тонуть в этих глазах, обожал отдаваться и подчиняться этим искрящимся волнам, совершенно ничего не боясь. Но сейчас море было тихим и спокойным, как будто выжидающим чего-то.       – Что именно? Что меня выперли из лучшего клуба в мире? Или что меня променяли на капитанство в лучшем клубе мира? Ну, я хотя бы могу это признать, это ведь уже немало?       – Нет…       – Да. И я не считаю, что это… неправильно. Мало ли, на что я там рассчитывал и надеялся. Это всего лишь бизнес.       Джанлуиджи нахмурился, тоже положил ложку, встал из-за стола и подошёл к окну, за которым уже вовсю разгорелся, кажется, очень красивый закат. Но иди к чёрту, закат!..       – Зачем ты так? Знаешь, чему я всегда удивлялся? Твоей способности всех прощать. Это и правда восхитительно, но иногда… иногда…       Икер подошёл к нему, провёл ладонью по затылку от шеи к макушке, пропуская сквозь пальцы мягкие чёрные пряди волос – простой жест, от которого у Джиджи каждый замирало сердце, пропадал слух, зрение и оставалась только одна способность – ощущать, чувствовать всем собой одно это прикосновение.       – А меня всегда восхищала и будет восхищать твоя способность на сильные эмоции – всегда, сколько бы раз всё ни повторилось, сколько бы времени ни прошло. Ты ведь сам знаешь, не говори, что не знаешь. Сколько? Сколько их прошло мимо, несмотря на всю твою любовь и радушие? Достойных и не очень, отчаянных, преданных и предавших? Это не зависит от нас, мы просто делаем что можем, любим как умеем, помогаем не утонуть и не утопиться самим. Это и есть пусть не всегда справедливая, но зато какая интересная жизнь, mi querido italiano…       – Ты сказал…       – Я сказал. Я всегда это говорю, ты ведь уже знаешь это слово.       – Мне кажется, я уже тоже завидую… себе.       Икер тихо и довольно рассмеялся, со спины обхватил его за плечи, утыкаясь губами в шею, зная, что завтра в это же время они будут так далеко друг от друга, что даже думать об этом больно. Но сейчас они были здесь, и он ни о чём не сожалел. Он делал всё это, вовсе не потому что Джиджи всегда делал это для него, а потому что так хотел и наконец-то мог. Обнимать его, стоя у открытого окна, в этой глуши и тиши, упиваться этой горькой сладостью момента, так похожего на всю их жизнь – когда уже и слишком поздно, и всё ещё может быть.       …И, обнимая тебя, понимаю:       вот этот день, ты и я, тишина…       Я целую жизнь       ожидал этой встречи,       что нам была суждена.