бальзамин

Дазай просыпается в десять тридцать одну. Человек, обычно справляющийся со стабильно ранними подъемами, просыпается в десять тридцать одну. Дазай говорит, делать себе скидку — это не только давать время для диеты в понедельник. Это так же означает, что ты можешь избегать попыток соприкосновения с совершенством. Необязательно видеть ровные тридцать или пятнадцать. Все это необходимо идеалистам и духовникам. Образцовость, эталонность, примерность. Что это представляет из себя для человека кристальной спонтанности? Совершенство придумано симметрией. Придумано тем, кто ищет смысл в движении пылинок. Кто ищет смысл. Смысл. Какое же бессмысленное слово. Дазай разглядывает кончики собственных пальцев. Немного розоватые с утра: он уже успел прочесать ими глаза, чтобы быть способным толково проснуться, потянуться через другую сторону кровати и выключить будильник. Соприкосновение с совершенством. Как это ощущается? Вроде… есть ли отличия между обычными людьми и теми, кому удается это провернуть? Его руки прохладные, когда он сжимает пальцы в кулаки, разминая суставы. Утро принадлежит ленивым движениям вроде нерасторопного секса в паре непринужденных и безыскусных поз, вроде приготовления яичного рулета на завтрак без суеты, вроде принятия душа вместе без спешности. Дазай продолжает мелко растирать лицо, ползет пальцами по лбу и забирается в волосы. Глубоко вздыхает. Дазай никогда не спрашивает, хочет ли он остаться на завтрак. Дазай никогда не спрашивает, хочет ли он заняться раннеутренним сексом. Дазай ничего не спрашивает, потому что задавать вопросы — процедура не по его части. Зачем тревожиться о чем-то столь простом, непринужденном и безыскусном? Зачем тревожиться? Зачем тормошиться или ожидать? Дазай совершенно не задает вопросов, потому что Чуя по утрам слишком ленив, чтобы на них отвечать. Наверное, его подход неверен, и следует начать все по-другому. Главное, держать лицо, излучать уверенность, невербально убеждать всех вокруг, что все — какие-то части сценария. Они могут идти не в запланированной очередности, а в случайном порядке. Все может идти не так, и это совершенно неважно. Уверенность — это инструмент из стали и праха. Удивительная штука, думает Дазай. Твоя жизнь протекает и процветает. Сначала ты невинен и беззаботен, ты — пыльца, и с теплым весенним ветром тебя несет от одного цветка к другому. Тебя несет от одного увлечения к другому, от одной приверженности — к другой. Ты не можешь быть в чем-то решительно убежден, твою позицию едва ли можно считать твердой и авторитетной. Ты просто существуешь в этом мире цикла соития ветра и опыления, потому что это то, как устроена жизнь. Ты поддаешься. Ты следуешь, идешь на поводу, подчиняешься, подстраиваешься и прочее. Ты делаешь это, потому что пока тебе неизвестен другой путь. Новые дороги смотрят на тебя с осуждением, поэтому ты решаешь выбрать путь, по которому протекало множество. Ты попадаешь куда-то меж травинок засушливого поля. Ты впервые здесь и еще не знаешь, что сухая земля пахнет так, словно пытается предупредить об опасности. Она пахнет разрозненной пылью, она пахнет корневищами наскоро выдернутой травы. Она пахнет зноем и готовностью быть выжженной. Опыт — это важная часть взросления, становления и формирования. Опыт — то, как ты взрослеешь, вытягиваешься и становишься собой. Хорошие вещи ничему не учат. Пока ты счастлив, ты необучаем. Чтобы познать что-либо, нужно потерять ноги. Потерять руки. Потерять голову. Потерять что-либо в качестве платы за знание, от которого больше никогда не сможешь уйти. И вот ты, молодая и безропотная пыльца, принесенная естественным потоком, решаешь остаться здесь. Новое и неизведанное — благостная почва для пророста. А затем случается пожар. Немного назойливости, наглости и порочности. И случается пожар. Заливистый, свободный, неудержимый пожар, который учит тебя тому, что перед тем, как сделать шаг, следует убедиться, на какую землю ты ступаешь. Ты уничтожаешься. Как нечто первобытное, неразвитое и нехитрое. Это и есть опыт. Потеря — прах, а ты всего лишь сосуд для него. Сталь появляется с моментом, когда твоя убежденность в предпочтении становится неоспоримой в силу четко сформированных уложений. Только так, никак иначе. Исключить спорные институции, отказаться от непостоянных правил, избавиться от услужливых закономерностей. Железно стоять на том, во что веришь. Дазай убежден, что все это ерунда. Все в принципе — совершенно неприхотливая ерунда, готовая питаться всем подряд. Он зевает и хрустит суставами, пока хорошенько потягивается. Его колено натыкается под легкой простыней на горячую кожу бедра. Дазай переворачивается на бок и безынтересно сглатывает. Миф о слаженной работе органов власти, миф о совершенстве процессов в обществе, миф об утренней красоте. Красота Чуи, думает Дазай, таится не в лице. Совсем не в нем. Удивительно. То, как пахнет кожа Чуи, это удивительно. В ямках за аккуратными ушами, на незримых точках на тонких запястьях — здесь кожа пахнет немного базиликом, немного — ромашкой. Его поясница пахнет розмарином. Его затылок пахнет мятой. Его шея пахнет лавровым листом. Дазай клянется, что сможет почувствовать его за метры от себя. За десятки метров, десятки людей и бетонных проволочек. Немного ветра и уверенности в том, что все идет по сценарию. Чуя пахнет, как пахнут ведьмины травы. Его кожа горячая и мягкая. На локотках немного грубовата, но в остальном… На ощупь как само совершенство. Дазай улыбается. С улыбкой касается чужого кончика носа. Касается аккуратно. Этот тонкий, едва-едва заметно вздернутый носик. Аккуратный, самоуверенный, немного надменный. Носик ребенка, уверенного в том, что он взрослый. Этот носик пахнет ветром. Рот Чуи пахнет как гроза, и Дазай вдруг хмурится. Не слишком ли много попыток для понимания описываемого он предпринимает? Не много ли чести? Он засматривается на родинку, что на мочке уха, робко выглянувшего из-за волос. Густая копна насыщенной рыжины. Иногда Дазаю тоже хочется повздыхать. И он вздыхает. Он привык потакать некоторым своим желаниям. Вздыхать — дело простое. Прятать вздохи — это куда более тонкая работа. Когда Чуя раздражен, находится в смятении или смущен, его кожа меняется. Она… Дазай вздыхает. Она словно бы покрывается тонкой сеточкой токовых сплетений. Когда Дазай касается его кожи самыми кончиками пальцев, появляются искры от напряжения. Чуя волнуется каждый раз, но старается держать лицо. Он никогда не был хорошим, но некоторые из пожаров принято считать освободительными. Чуя не был идеальным, не был примерным или образцовым. Чуя не знал многих вещей. Дазай не пытался прятать сытую улыбку с момента, как понял некоторые стороны чуевского поведения. У Чуи есть вопрос, но он не задаст его напрямую. Он будет смотреть на тебя в упор, прямо до тех пор, пока ты не переберешь все то, что Чуя мог сказать. Пока сам не вытащишь его немой вопрос из сотни пропущенных слов. Чуя не задает вопрос, но и не ждет ответ. Он слушает тебя словно бы краем уха, внимает к тому, что ты говоришь, и выуживает необходимое для себя. Дазай думает, Чуя всегда ведет себя так, будто ему совершенно ничего не нужно, но Дазай знает, как выглядит Чуя, когда по-особенному нуждается. Щекотливо изящные очертания губ приоткрываются, Чуя должен пропустить выдох, чтобы смириться. Пот и слюна на его заостренном подбородке. Ему нужно время, чтобы привыкнуть. Чуя не умеет просить. Совсем не умеет. Обычно он просто моргает, затем закрывает глаза, жмурится, откидывает голову и шипит. Это его способ сказать, что все вокруг слишком горячее. Что воздух плотный, что ему тяжело дышать. Что Дазаю нужно сильнее сжать руки на его шее. Никакой конкретики, кроме наличия перчаток в постели. Даже забавно. Они такие неопределенные и расплывчатые, но вместе с тем такие очевидные и понятные. В них нет ничего сложного. Если под сложностью понимается затруднительность, конечно. Дазай часто говорит, что хочет умереть. Он может произнести это сотней разных интонаций. Иногда он говорит Чуе: — Я хочу умереть. Чуя смотрит ему в глаза, смотрит в сторону, затем снова на него. Комично стреляет из точки в точку, а потом вздыхает и закатывает глаза: — Что за… дерьма кусок? О, это тоже особенная комбинация, своего рода. Дазай говорит, что хочет умереть, потому что смерть — это процесс, напрямую сопряженный с жизнью, но какие-то моменты в жизни кажутся напряженными из-за бессмысленности и затруднительными из-за чувствительности, так что Дазай просто хочет, что эти моменты подошли к концу. У его жизни есть вкус, поэтому он и не хочет умирать на самом деле. У его жизни есть запах, есть ощущение. Все это было пресным. После пожара стало легче дышать. Пожар говорит: «Что за дерьма кусок?», и Дазай улавливает: «Мне надоело слушать это, потому что я устал не понимать твои желания». Потому что Чуя терпеть не может быть недостаточным. Быть на сорок процентов. Вставать в половину. Чуе не нужно быть лучшим. Чуе ничего не нужно. Кроме еды, целей и мотоцикла. Чуе не нужны объятия, поцелуи и прочая привычная приторность. Он нуждается в чем-то, что заставит его остановиться, жадно дыша. Дазай касается его горячего плеча. Он бежит не для того, чтобы быть пойманным, а чтобы поймать. Ему нужен азарт. Это то, что делает его похожим с Дазаем. Нужно какое-то разгоряченное стремление, ведущее обязательно к взрыву. Нужен всплеск. Потрясение. Переполох, встряска, дестабилизация. Они спят друг с другом только поэтому: они знают о желаниях друг друга, хотя даже ни разу не обсуждали их. Они просто знают. Чувствуют, как партнерское тело нуждается в особом прикосновении. Ощущают, когда пилюлю нужно подсластить. Иногда Дазай чувствует себя ослепленным и истерзанным где-то внутри, снаружи выглядя просто немного потерянно. Чуя молча аккуратно тянется вперед и заправляет его волосы за ухо. Простое и неприхотливое прикосновение. Наполненное немотой и ответственностью. Особый метод намекнуть на свое присутствие рядом. Мол, твое личное пространство все еще принадлежит тебе, я совершенно не претендую на него, но просто знай, что мы дышим одним воздухом и смотрим на одну луну. И Дазай понимает это, чувствует. Глаза Чуи всегда ясные, взгляд прямой. Он никогда не позволяет себе смотреть щадяще или источая жалость. Если Чуя смотрит на тебя, то он видит все. Он умудряется обхватить взглядом, прижать к себе, чтобы иметь возможность прощупать каждую косточку и каждый суставчик. Чуя проницателен, прозорлив и наблюдателен. Это что-то вроде той его стороны, которую он тщательно скрывает. Весьма успешно, кажется. Леность, вспыльчивость, желание покурить. Странная смесь, но это то, до чего любой в Чуе может дотянуться. Дазай касается его волос. Удивительно, но ближе к поздней осени и последующей зиме волосы Чуи темнеют. Рыжина сгущает краски, словно бы пытается задержать в себе все накопленную за теплое время горячность. Такие мягкие. Кончики едва-едва пытаются завиться. Совсем незаметно. Дазай накручивает прядь на палец. Это забавно, но иногда Чуя чертовски сильно нуждается в том, чтобы его потянули за волосы. Чуя ждет приказа, чтобы ему не подчиниться, а потом ждет пощечины. Простая методика элементарного труда. Чуя обычно сжимает губы в тонкую полоску, делает вид, что встает на дыбы. А сам так и ждет, просто выстораживает момент, когда Дазай ударит так сильно, что зарозовеет кожа. И кончики дазаевских пальцев задержатся на секунду, успокаивающе прочерчивая пути отступления. Чуя свободен в своих желаниях. Он совершенно свободен, он принимает тот факт, что хочет чего-то конкретного, а потому и выглядит таким независимым. Нет ничего, что бы могло сдерживать его. Он не бывает громким в постели, но иногда Дазай заставляет его скулить. Ему немного-то и нужно. Но сам факт, сам сладкий и такой лакомый факт, что он настолько поглощен их совместным театром, что даже начинает скулить. Его звуки — это не то, что звучит побито, сожалеюще и жалко. Звук, оканчивающийся особым придыханием. Некая частота, уловимая только для страстных и пылких. Для тех, кто вцепляется пальцами в бедренные косточки и с силой тянет на себя. Резче, чаще, с определенным ритмом. Следовать ритму необязательно. Главное — глубина. Как глубоко ты можешь запустить пальцы, чтобы как следует сыграть. Есть множество комбинаций, десятки технических моментов и только один нюанс. То, как нравится. Нечто из категории «только так, только с ним, никак иначе». Категория избранного, того, что прокручиваешь перед обедом, чтобы вызвать аппетит, или после ужина, чтобы побыстрее уснуть от усталости. Трепетно личное, скрываемое, спрятанное. — Пожалуйста, побыстрее, боже. «Те самые три слова» — это то, что делает людей разными. «Я люблю тебя», «выходи за меня», «давай жить вместе». Те самые три слова и у каждого — свои. Тон, цвет, момент, люди. Те самые три слова. У Дазая тоже есть эти три слова. Каждый раз, как Чуя расслабляется и разнеживается, он произносит их. Голос как сахарная паутинка. Паутинка мягкого вкрадчивого шепота покрывает кожу Дазая, делает ее липкой, терзает ее, попадая в мелкие ранки. Чуя расчерчивает его как черновое поле, а потом отдает приз еще до начала игры. Всхлип по завершении звучит как проблеск оазиса. Такой далекий, опасно напоминающий мираж. Немного победоносный и робко сломленный. Есть что-то сакральное в том, что Чуя не зовет его по имени. Словно их полнокровный ритуал не предполагает перехода на личности. Что-то священное в том, что спустя столько лет и столько актов интимной близости они умудряются держать подобие дистанции. Это считанные сантиметры, но в их границах никто не произносит «Осаму». «Накахара» похоже на рассыпчатый ирис, и Дазаю этого достаточно. У него получается найти в этом какой-то исключительно свой смысл. Дазай заканчивает прикосновение на косточке чуевского плеча. Маленькая родинка на острие словно крохотная мишень. Дазай нацеливает на нее поцелуй. И Чуя начинает шевелиться. Он делает глубокий вдох через нос, а выдыхая, издает сдавленное кряхтение. Он нехотя открывает глаза, медленно промаргивается. Его ресницы похожи на яркие всполохи царапин, и это последняя нежная мысль Дазая на сегодняшний день. Повисает традиционная минута молчания, в течение которой Чуя приходит в себя и осознает, в чьей постели находится. Минута обряда посвящения в ответственные отношения без обязательств. Чуя хмурится, и Дазай криво улыбается. — Ну, началось, — стонет Чуя. Это «доброе утро» на языке ленивых рысей. Дазай улыбается еще шире. У Чуи свои диалектизмы: то, что он говорит, не имеет прямого значения. Он кое-как поднимается, похрустывает шеей и садится. Чуя коротко смотрит на свои руки, затем вздыхает, проводя рукой по лицу. Выглядит так, словно сегодня у него еще предусмотрена масса дел. Ничего личного помимо обоюдного разделения при снятии стресса. Между ними нет поцелуев и совместного завтрака. А странно, Дазай же умеет варить неплохой кофе. Он может организовать чашечку-другую для сигареты Чуи. Дазай на секунду хмурится. Что-то внутри него начинает выстраивать линию гармонии во взаимоотношениях, а им такое ни к чему. Чуя уходит после пары колкостей в процессе поиска разбросанной одежды. Дазай полагает, что знает все на свете, и это так забавно, думает Чуя. Он каждый раз заводит будильник на десять тридцать одну, чтобы Дазай мог проснуться раньше и иметь еще пару десятков минут в запасе для вымещения прилива нежности. В глубине души Чуе нравится баловать Осаму таким образом.