бальзамин

По большей части Чуя ощущает Дазая как звук. Прикосновение — неотъемлемая часть его терапии гормонального успокоения, но звук — это то, что заставляет его понимать: мир не бесконечен. Объяснить доходчиво вряд ли получится, но… когда ты одарен, разве что-то может иметь предел? Предельность кажется человечной чертой, затерянной между… Где-то между тем, где заканчивается тело Чуи и начинается тело Дазая. Нечто неуловимое, хрупкое и непостоянное. Чуя ощущает Дазая как шорох. Исписанный лист бумаги ложится прямо на раскрытую ладонь и издает прекрасный сухой звук. Он в меру мягок, в меру спокоен. Революция не начинается с шума и грохота. Она начинается с плана на листе бумаги. Чуя поджигает страницу книги, которая ему не поддается. Это раздражает. Когда Дазай прикасается к нему, Чуя слышит сухой звук. Руки Дазая всегда сухие, всегда неторопливые и осторожные. Чем больше боли, тем больше ты начинаешь умолять, но с Дазаем все совсем иначе. Его руки приходится умолять о многом и, к счастью, не всегда словами. Дазай понимает все по тому, как Чуя звучит. Чуя видит в этом что-то безумно привлекательное, а потому пытается спрятать это как можно глубже в себя. Ночью он прячет в себя Дазая, хоть и знает, что Дазай из тех, кто может взять любого. Своевольность — это звук, которым Чую притягивает к Дазаю. Он может любить баловаться с равновесием и избирательностью, он может воротить нос, но Дазай улыбается, и Чуя просто прикусывает язык. Улыбка — звук, который вызывает у Чуи мурашки. Они разбегаются по телу, щекоча нервы. Легкий румянец подступает к щекам. Он не любит выглядеть в глазах других немощным мальчишкой. Ему нравится быть большим и взрослым, а потом Дазай обнимает его как-то естественно и устраивает подбородок на чуевской макушке. Момент повиновения робок и краток: Чуя с силой отталкивается и щурится. Мол, мое личное пространство все еще остается моим, даже если мы дышим одним воздухом и смотрим на одну луну. Чуя отталкивается и изображает раздражение. Так ему подобает себя вести. Раздражаться, делать недовольный вид, препятствовать. Соперничать, играть, драться. Нужно постоянно что-то делать. Иногда, чтобы успокоиться, Чуя представляет, как обливает мир керосином, а потом бросает на тонкую пролитую дорожку свою докуренную сигарету. И мир взрывается, чтобы, наконец, успокоить агонию. Успокоить это лихорадочное умирание из-за того, какие чувства ты вынужден испытывать каждый день. Порой Чуя чувствует себя иссушенным и утомленным. Это не ощущается благостным бездельем. Это как изнуряющая тоска по былой яркости каждой вспышки. Тогда он принимает душ, одевается. Когда он добирается до Дазая, он чувствует себя исчезающим. Словно с минуты на минуту он будет стерт с лица земли. Из памяти. Его никто не вспомнит. Он ничего не наречет своим наследием. Пока Дазай открывает дверь, сердце Чуи отбивает последние секунды. И когда дверь открывается, когда Дазай — со свежим синяком на скуле и чуть заспанными глазами — позволяет ему войти, Чуя делает глубокий вдох. Быть рядом с Дазаем как постоянно находиться в опасности: бывает страшновато, но всегда чертовски хочется кончить ближе к последнему издыханию. Неподражаемо прекрасно. Дазай всегда засыпает на спине. И пока он посапывает, Чуя запускает в его волосы пальцы. Он всегда так быстро отключается, извечно утомленный жизнью, солнцем и собственным здравием. Чуя соврет, если скажет, что отчетливо помнит, как все это началось. Он помнит только, что Дазай называл его «трога» вместо «недо». Трога — это что-то сиротливо нежное, и Чуя по глупости купился. Внутри него клокотало нечто рассерженное, нечто неконтролируемое. И все это на каком-то уровне неосязаемой энергии тянулось к Дазаю. Как будто только Дазай мог схватить это, сжать в кулаке и стереть, как глупую спесь за неимением уместности. А потом Чуя просто оказался прижатым к стенке — со спущенными к коленям штанами. Дазай тогда, уверенно опустившись на колени, посмотрел на него широкими глазами — тот мягкий подкупающий взгляд — и сказал: — Наслаждайся жизнью. Наслаждение звучит как лакомство, а жизнь — это просто бонус. Приятное дополнение ко всему, что связано с их сексом. Жизнь — это просто то, что должно быть где-то на задворках сознания, думает Чуя, а потом так сильно стискивает дазаевы волосы в кулаки, что тот щиплет за бедро. Наслаждайся жизнью. Чуя часто себе это повторяет. Наслаждайся жизнью, бери все, что можешь взять, но не забывай отдавать в равной степени, дабы постичь. Все должно быть уравновешено. Дазай поразительно напоминает упорядоченный хаос, и Чую тянет к нему, потому что он тоже способен быть беспорядочным сумбуром. Чуя знает, Дазай в принципе может выбрать для себя любого человека. Он может взять кого угодно, и никто не будет ему указывать. Дазай свободный и непредсказуемый, уникальный и раскрепощенный. У Дазая одна любовь — мыслить о самоубийстве. В этом есть свой шарм, определенно есть. Не то чтобы Чуя хорошо разбирался в культуре смерти и в ее творческих образах, но смерть видится ему вполне постижимой. Она постижима, проста и приветлива. Она всегда словно бы готова принять Дазая, широко обнимая, но что-то удерживает его на поверхности, и Чуе хочется верить, что это дело рук энергии между ними. Удивительно. Дазай может взять любого, но он не отходит дальше Чуи и на десять метров. Удивительно, Дазай никогда не пытался и не пытается выглядеть взрослым в чьих-то глазах. Словно дурашливость — это просто вещь, которая находится в полном его пользовании, и иногда это выводит Чую из себя. Нужно держать лицо, держать планку, оправдывать ожидания и окупать затраты, но Дазай корчится, строя моську, и заливисто смеется, потянувшись за пистолетом. Небрежность как легкий пыльный налет на недавно вымытых окнах. Порой это заставляет Чую гореть и бесноваться, порой — очаровываться и проникаться Дазаем еще больше. Один человек, узкий набор впечатлений — и вот плоды доверия прямо перед лицом Чуи. Дазай может быть ребячливым, и люди делают этому скидку. Люди позволяют ему так вести себя, потому что это просто пыточная часть Дазая. Вроде проверки на прочность, но как только ты оказываешься рядом, не принять эту его сторону просто-напросто не получается. И когда Чуя понял это, он также понял, что значит по-настоящему подстраиваться под кого-то. Заметным или незаметным образом. Чуя понял, что баловать Дазая — это простая работа. Вполне по его части. То, с чем он, Чуя, точно может справиться. Это его работа. Чуя сидит на кухне, лениво курит и стряхивает пепел в кружку, из которой только что пил поздний кофе. Дазай сидит рядом, болтает о ерунде, в смысл которой можно не вслушиваться. Он замолкает, когда начинает баловаться с пачкой сигарет Чуи. — Мучительная смерть, — читает он, и при виде такого его глаза не начинают блестеть, потому что мучение — это процесс, которому Дазай приходится родителем, а не ребенком. — Звучит как «милосердие», — говорит Чуя. — Или как «пощада», — Дазай пожимает плечами. — Пощада? — Чуя пытается состроить саркастичную моську, мол, ты — это гениальность явно с вопросительной интонацией. И Дазай смеется. Чистый звук, капающий ядом. — А ну-ка повтори, — просит он, — это звучит так мило! И когда Чуя повторяет это, Дазай подается вперед и сжимает его щеки своими сухими пальцами. Он делает из Чуи рыбку и начинает сюсюкать. Это отвратительно. Чуя скашивает глаза в сторону, чтобы видеть, куда бросить докуренную сигарету. А потом просто молча продолжает сидеть вот так. Дазаю нравится это, нравится так дурачиться, и Чуя молчит. Дискомфорт, он как занавеска: то надвигается, то отодвигается. В зависимости от того, как ярко светит солнце-раздражение. Или как пристально за тобой наблюдают из чужого окна. Когда Чуя здесь, прямо рядом с Дазаем, за дискомфортом можно не прятаться. Как оказалось, этого в принципе можно не делать, если брать в учет степень бессознательного доверия между ними. Время от времени, приезжая ближе к ночи, Чуя не поднимается к Дазаю сразу же. Он курит рядом с мотоциклом и думает о том, что не мешало бы как-нибудь привезти что-то на ужин. Ужин — это не то, что сопрягается со взаимоотношениями, сложностями в них или их принципиальным определением. Это же просто ужин. Момент, когда происходит потребление пищи в целях поддержания здоровой жизнедеятельности. Когда Чуя уходит в какие-то пространственные размышления в отношении элементарных вещей, он чувствует себя идиотом. Буквально. Как будто он вымудряется там, где это совершенно ни к чему. Они с Дазаем, наверное, могут спокойно поесть вместе, и в этом не будет ничего странного. Чуя слышал и видел, как Дазай ест, и это звучит… достаточно успокаивающе. Чуя думает, что, вероятно… было бы приятно привезти еду для Дазая после какого-нибудь утомительного дня. Или хотя бы сладкое? Скромный десерт, чтобы перебить аппетит. Насколько это приемлемо с учетом их рамок и некоторых неопределенных границ? Чуя приходит к выводу, что он и есть главный десерт. Буквально с доставкой на дом. Так что Дазай может и обойтись. Но разве детей не принято баловать сладким? Черт. Чуя останавливается напротив двери. Черт. Примерно так и был изобретен методический подход под кодовым названием «десять тридцать одна». Как-то раз Чуя проснулся, потому что почувствовал, как его гладят по голове. Он приоткрыл глаза, чтобы понять, где он находится, а потом вспомнил, что рядом может быть только Дазай. Дазай гладил его по голове, по спине, по предплечью. Это было чем-то… нелепым. Нелепо получать что-то в таком мягком и робком ключе от человека вроде Дазая. Но он, видимо, решил, что, пока Чуя спит, можно занять свои беспокойные сухие руки. И Чуя позволил ему это. А потом не заметил, как и сам привык получать это с утра пораньше. Утренняя ласка никогда не обсуждалась между ними. Акцент не делался вследствие смущения, наверное. Но все было просто вот таким. Легким, не обременяющим и беззаботным. Никаких сложностей и выяснений. Чуя никогда не слышал от Дазая слово «нежность». Дазай как-то бессловесно убедил Чую в том, что нежность — это не чувство или ощущение, это действие. Чуя считал его человеком действий. Выразительное прикосновение, говорящий взгляд, все это — действие. Чуя настораживался, когда начинал ненароком думать о том, каково это, когда «нежность» осуществляется не пока человек спит, а пока он бодрствует. Каково это, не дергаться от чьих-то прикосновений? Каково это, напрашиваться на объятия? Это звучит так странно. Выглядит таким далеким и совершенно чужим. Смущающим. Красивым, очаровательным, теплым. И все это такое отдаленное для той энергии, что между ними. Нежность — это не тот десерт, который Чуя может доставить. Чуя вообще ничего не умеет доставлять. И он ненавидит чувствовать себя вот так. И когда он стучится в дверь Дазая, он ждет, что сейчас его накажут за то, каким недостаточным он может быть. Он ждет, что сейчас Дазай крепко приложит свою руку к его коже, и она вспыхнет. После наказания Чуя может сделать глубокий вдох и просто отпустить все. После экзекуции он испытывает освобождение. Он чувствует себя сытым, спокойным, потому что больше не остается сил на самоистязания. Удивительно. Только Дазай заставляет его чувствовать себя так. Чуя интересуется другими. Другой — это не человек, которого он не знает. Это описательное средство, употребляемое только в отношении Дазая. Другой как отличающийся; другой как тот, кого он раскрывает понемногу; другой как мужчина, взаимодействие с которым скрывает в себе множественность форм. Пока Дазай смотрит на кого угодно, Чуя интересуется только им. Если Дазай сделает шаг в сторону, Чуя не сможет осудить его или обидеться. Он сможет только устроить для них прощальную встряску. Он не будет мстить от негодования. Он просто… Чуя садится на постели и разглядывает свои колени. Кожа стертая, розоватая. Иногда Дазай имеет привычку таскать его по всему дому. Чуе это нравится. Чуе нравится слышать, как Дазай ублюдски сопит. Он изворачивается и нависает над Дазаем, чтобы поцеловать его куда-то в волосы. Пока придурок спит, он абсолютно безобиден и безвреден. Хотя его спокойный сон и мирное лицо — это больший вред, чем вред от привычки курить. Вызывает какую-то тяжесть в легких, активное покалывание в грудине и подозрительное сокращение лицевых мышц, пытающихся сложиться в улыбку. Он курит, затем возвращается в комнату. Ложится рядом с Дазаем и отворачивается от него. А потом чувствует, как пальцы Дазая ползут по его спине, а после замирают, погладив позвоночник. Дазай не может спать на спине. Он всегда засыпает, только когда чувствует кожу Чуи своей собственной. Чуя просто идиот, думает Дазай.