бальзамин

Когда Дазай открывает дверь, Чуя понимает, что Осаму не смотрит ему в глаза. Он только дернул дверь на себя, потянул ее, как мешающую глыбу, и, отойдя в сторону, нехотя махнул, мол, можешь войти. Чуя молча снимает ботинки, достает пачку сигарет из кармана куртки и думает, что сказать. Тишина ощущается пыльцой, налипшей на кончики пальцев. Еще немного, и от неловкости Чуя почешет нос, а после — аллергически чихнет. В воздухе даже здесь, в этом угловатом коридорчике, висит что-то пыльно-тусклое, немного раздражающее, но больше удручающее. Чуя заходит в комнату, где все та же разобранная постель и грустное кресло в углу. Дазай сидит на полу, прямо в кружочке, залитом солнечным светом. Его волосы высыхают. Кожа матово поблескивает — такая чистая и мягкая. Она наверняка пахнет мятным мылом, а волосы — маслом и миндалем. Серая футболка немного сползла, и Чуя видит осторожный кусочек кожи надплечья. Дазай сидит и читает. Его глаза бродят сверху вниз — внимательно и по каждой строчке. Он читает медленно, совсем не торопится даже при факте нахождения здесь Чуи. Нерасторопный, теплый, аккуратный. Волосы так и спадают на глаза, и Дазай чуть вздрагивает, чтобы откинуть их в сторону. Он совсем не отрывается и не отвлекается, и Чуя разглядывает его, потому что его тариф, кажется, предполагает безлимитное пользование взглядами. Чуя думает о шарике пломбирного мороженого или о плавящемся на солнце ломтике сливочного масла. Ему отчаянно хочется поцеловать Дазая в макушку и выйти покурить на улицу, чтобы рассказать мотоциклу, что такое двойственность. Дазай издает какой-то уставший вздох, мягко закрывает книгу и, поднимаясь с пола, спрашивает, не хочет ли Чуя кофе. И Чуя кивает — как-то нелепо и неловко — и смотрит на оставленную книгу. Дазай редко читает, если в принципе не читает вовсе. Он занят чем-то или кем-то, как правило. Но время как жевательная резинка, и, растягиваясь, оно утрачивает вкус. Необходимо постоянно держать во рту что-то, что может исправить ситуацию. Иногда Дазай облизывает кончики пальцев Чуи и не забывает в конце даже причмокнуть. Чуя садится на пол и берет книгу. Обложка мягкая, матовость под пальцами ощущается шершаво и сухо. На ощупь как руки Дазая, по звуку — тоже. Может, Дазай так часто ее трогал, что перенял некоторые аспекты. Вроде шершавости и сухости. Может, он читал ее так часто, что ненароком отдал всего себя. Чуя стучит по ней едва отросшими ногтями и от звука закрывает глаза. Такой же звук был, когда они попали под дождь и стояли под козырьком небольшого магазинчика добрых сорок минут. Чуя слышал, как стучали капли по его шляпе. Торопливый стук, четкий и громкий. Масляный, но синий. Капля попала на его сигарету, и самый ее кончик начал шипеть. Дазай тогда втянул остывший воздух носом и выдохнул через рот. Его волосы были мокрыми и пахли промозглой улицей. Он поджал губы и устремил взгляд куда-то вдаль. Взгляд усталый и безропотный, утомленный отсутствием страстности в жизни. Корешок книги изломан, покрыт складочками и морщинками. Прямо как улыбка Дазая. Корешок выглядит так, словно его истязали. Пытали. Мучили. Он сдался под давлением обязанности. Несчастный, думает Чуя. Он открывает книгу и касается шероховатых станиц. Желтые, плотные и сухие. Некоторые уголки то снизу, то сверху слегка замяты — то ли дня памяти, то ли по той чистой случайности, когда ненароком одариваешь страницу маленьким кофейным пятном. Чуя водит по строкам кончиками пальцев. Не хочет испачкать или показать, что он как-то соприкасался с дорогой для Дазая вещью. Странно. Страница под пальцами на ощупь такая же, как кожа на бедре Осаму. Это безнадежный шорох, сухой шелест, испитая волна, иссушенное море. Созвездие, распавшееся на крошки. Перед тем, как появляется Дазай, Чуя успевает выхватить строчку о самосожжении. — Ну и как, интересно? — спрашивает Дазай, отдавая кружку с кофе. — Что-то о ком-то, кто погибает при попытке бегства от себя, — Чуя пожимает плечами. Дазай слегка усмехается, садясь рядом, и звук этот такой же, как от страницы книги. Чуя опускает глаза. Что-то не так. Он чувствует, что что-то не так. Он смотрит на Дазая и видит, как тот, подобрав поближе ноги и устроив подбородок на колене, глядит в пол. Чуя опускает кружку. Судорожно сглатывает. Кончики пальцев немного покалывает. В желудке мерзкое чувство, будто кишки пытаются спутаться в клубок. Чуя тянется рукой к дазаевым волосам и заправляет прядку за ухо. Осторожно, медленно, в кои-то веки с нежностью. Он говорит: — Жизнь — это не только продолжительное и печальное самоубийство. Он касается щеки Дазая, и Дазай невинно льнет к прикосновению. Он не поднимает глаза и дышит тихо-тихо. Чуя пальцем вырисовывает на коже небольшие кружочки. Утешает как может. И Дазай хрипловато и отчужденно отвечает: — Самоубийство — это не жертва. Все не происходит быстро и с наскоком. Чуя допивает кофе и закуривает. В тишине квартиры слышно, как трещит сигарета. Дым, сизый и тяжелый, вьется и огибает поникшую фигуру Дазая. Осаму в этом искусственном тумане похож на стирающуюся от времени и влаги точку. Как нелепая татуировка на пальце. После они перебираются на кухню, чтобы поесть. Потягивая лапшу, Чуя замечает, как Дазай нападает на кусочки рыбы. Он как бы невзначай перекладывает рыбу из своей чашки в чашку Дазая и продолжает жевать. Дазай ненадолго замирает, а потом перестает торопиться, жуя не так быстро. Он кивает и говорит, что, вероятно, переборщил с соевым соусом на этот раз. Когда сердце изнемогает в биении от тоски, это всегда чувствует по-особенному. Будто вокруг сердца образовывается какая-то пустота, немного вакуумная. Сердце, стянутая горечью и унынием мышца, натужно ноет. Нытье раздается извечно угасающим эхом, но на пике воющего выкрика звучит в пустоте особенно громко. Кости вибрируют, стучат, выбеленные и вычищенные, друг о друга. И все кажется таким обостренным и болеющим. Чуя пытается избавить себя — и Дазая — от этого чувства, когда забирается к нему на колени. Они сидят на полу вот так, в обнимку. Они словно изъяты из пространства и времени. Дазай елозит пальцем по футболке Чуи, и это немного щекотно. Чуя думает, это похоже на ощущение, когда по тебе бегает солнечный зайчик. Тепло и щекотно. Сегодня точно отвратительный день. Самый худший и неудачный из всех. Когда Чуя опускается на Дазая, чтобы вобрать его поглубже, он закрывает глаза и выдыхает. Дазай сжимает пальцами его бедра, и Чуя наклоняет голову в сторону, оголяя шею. — Если тебе все равно, на что тратить собственное время, потрать его на меня, — шепчет Чуя. И Дазай ползет, крадясь, по его лицу взглядом, пока не добирается до глаз. Он поднимает бедра вверх, и Чуя приоткрывает рот, втягивая воздух. Он стонет и царапается, когда Дазай слишком сильно вгрызается в шею. — Ты — не смертный приговор, — говорит Дазай. И это многое значит. Когда-нибудь обнаружится нечто, что сможет убить Дазая, но это не Чуя. Как бы он ни горел, ни взрывался, ни сжигал дотла, он не убивает. Чуя давит Дазаю на грудь, чтобы тот прилип спиной к полу. Они зачем-то сплетают пальцы, и Чуя двигается сверху до тех пор, пока не начинает виновато подрагивать. В таком пограничном состоянии ему всегда стыдно кончать без дозволения. Есть какой-то шарм в этом. Он знает, что Дазаю это нравится. Дазай бьет его по щеке, и от пощечины голова Чуи подается в сторону. Все внутри сжимается до крохотной запятой, и как только ее хвостик добежит до головной точки, Чую разнесет по тем швам, что Дазай так старательно зализывал. Дазай шлепает его по бедру и приказывает встать и лечь на спину. Чуя с проволочкой опускается на влажный пол. Пот с висков ползет в мокрые волосы. Все вокруг горячее и мокрое, и когда Чуя снова чувствует Дазая в себе, все внутри него становится вдруг настолько холодным, что от контраста почти физически больно. Дазай сжимает пальцами чуево лицо: — Открой рот, трога. Чуя открывает и рот, и глаза, хотя те периодически закатываются от удовольствия. Дазай останавливается и замирает. Его лицо выглядит собранным и сосредоточенным. А потом он втягивает щеки. Когда он приоткрывает рот, его слюна повисает липкой каплей. Чуя вытаскивает язык, открывая рот шире, и тянется вверх. Есть что-то пугающее в мысли, что он не успеет взять все то, что Дазай пытается отдать ему. Как только он ловит эту несчастную каплю, все немеет до кончиков пальцев от ощущения того, как стирается грань между реальностью одного и реальностью другого. Грязь и сырость не мешают им сидеть после пика в обнимку: Дазай, обнимая крест-накрест, гладит кончиками пальцев чуевы лопатки и размеренно дышит; Чуя уперся носом в дазаево плечо. Он водит носом по коже, собирая мелкие капли пота. Рубцов и рытвин здесь так много, и Чуя не знает, как быть нежным к каждому следу. Он едва заметно, совсем призрачно касается некоторых губами, пока ползет к щеке. В щеку он утыкается носом и глубоко вздыхает. Дазай — не песок, чтобы жизнь по нему прошла бесследно. — Ты помнишь, чем пахнет море? — тихо спрашивает Дазай, и его голос так похож на истертый шепот, что Чуя бессознательно прижимается еще ближе и качает головой. — Вот и я не помню, Чуя. Все, что я делаю, — это играю с огнем. Чуя отстраняется на какие-то секунды и только для того, чтобы их глаза встретились. Он мягко касается дазаева лица и хмурится. Дазай закрывает глаза, и Чуя целует его в лоб. Беззлобно и беззвучно, но тепло и обходительно. А затем снова касается дазаевой щеки носом и водит им неторопливо. Дазай пахнет потом, совместным поздним обедом, сигаретным дымом и печалью. Пахнет плавно и приятно. Пахнет так по-родному, что Чуя невольно вздыхает. Дазай пахнет как Чуя. Чуе вдруг хочется захлебнуться от мысли, что через какое-то время все кончится. Еще немного, и все завершится. Как это всегда и бывает. Дазай станет Дазаем, а Чуе снова придется ерничать. Он вплетает свои пальцы в дазаевы волосы. Они мокрые от пота, но блестят как трава, покрытая поутру каплями росы. В том, как смешаны их запахи и их тела, в итоге и проступила острая боль дрянного существования. Чуя должен был почувствовать какую-то опасность в воздухе. Он должен был быть более внимательным и осмотрительным, но за кровью в воде не видно дна. Ему снилось багровое болото, которое стягивалось где-то у самого его горла. Он начал просыпаться в поту и сырой дрожи. Что-то происходило. И это покрывало кожу Чуи плотной пленкой, и она немела, коченея от страха. Время должно быть наполненным зрелостью, но он чувствовал потуги безрассудства в собственной крови. Наскоро прижигая раскрывшуюся внутри рану огнем новой сигареты, он думал только о том, как бы не перепутать дверь с окном спросонья. Ветер на улице кажется гладким и упругим. Похожим на кожу. Чуя чувствует недосып даже в костях, что похрустывают после пребывания в неудобной позе. Ремни на груди кажутся тесными. Они стягивают грудную клетку, стягивают ребра, и Чуя делает глубокий вдох, чтобы успокоить внутреннюю нервозность. У него шумит в ушах, когда он видит, как Дазай смотрит вниз с крыши. Сейчас это не тот дурашливый и раздражающий Дазай. Это просто нечто вроде травмы, покрытой бинтами. Травма завернута в простой черный костюм, на плечах — черный плащ. В мерклом свете ночной Йокогамы Дазай выглядит слишком отчужденно. Травма становится причиной многих его поступков, но он никогда не рассказывал, что именно Травма из себя представляет. Как бы Чуя ни пытался подобраться к нему, есть что-то, что Дазай никогда ни с кем не разделит. Люди чудовищны и людей стоит бояться, а жестокость — это просто вспомогательное средство, необходимое при борьбе с чувствами. Чуя кладет руку на его плечо, и Дазай поворачивается, обращая внимание. Чуя опускает глаза, когда видит, что Дазай даже не смотрит на него. Он оглядывает дазаев костюм, а потом замечает пистолет, зажатый в руке. — Посмотри на меня и скажи, что все не в порядке, — говорит Дазай, и Чуя поднимает глаза — удивленные и широко раскрытые, — скажи, что люди и в самом деле несчастны. У Дазая совершенно пустой взгляд. В нем ни света, ни грозовых туч. Взгляд ясный и пропащий, водянистый и ничем не защищенный. Такой прямой и пугающий, и Чуя чувствует, как что-то внутри него самого сжимается. И чем дольше он смотрит в глаза Дазая, тем явнее ощущает, насколько он сам нелепо полый. И он ощущает, что он сам совершенно беспомощен. Он подается вперед, чтобы обнять Дазая, хоть и не делает этого обычно. Радикальная мера кажется как никогда уместной. Руки Дазая бессильно висят по швам. Ему не нужны объятия, не нужен Чуя, не нужна жизнь. Такому человеку вряд ли можно чем-то помочь. Дазай выглядит как иссушенная река. Разделить смерть на двоих — это то, о чем Чуя на самом деле никогда не задумывался. Умереть во время схватки или умереть по чистой случайности — это кажется куда более вероятным. Но разделить смерть на двоих целенаправленно. Гореть идеей совершить это вместе. Мысли о светлом будущем на вкус как чернила, и Чуя морщится, когда достает свой пистолет. Попасть под пулю за человека, которого считаешь своим, — это просто, думает Чуя. Быть тем самым героем, который приходит последним, чтобы завершить эту антигуманную вакханалию. Ты спасаешь его. И ты знаешь, что таким образом спасаешь своего человека. Он выживает. Кто-то получает что-то или второй шанс. Но когда ты решаешь умереть вместе с ним, тебе не остается ничего. Ни тебе, ни ему. У вас обоих ничего не остается. Дазай осыпается в ноги как шарнирная кукла. До этого у вас было достаточно много. Вы могли спать в одной постели, есть из одной тарелки. И это оказывается самым дорогим и ценным. Удивительно. Чуя чувствует, как глаза начинает жечь. Он опускается рядом с Дазаем. Касается его руки с пистолетом и поднимает ее. Свой пистолет он приставляет к виску и ждет. В его жизни нет ничего. Совершенно ничего. Шляпа, перчатки, мотоцикл. Дазай. От дела к делу, после сигареты в постель. Определенный распорядок, сформированный даже не им самим. Что-то решается кем-то, а затем Чуя делает вид, что он сам влияет на ход событий. Дазай не мог быть глупцом, не предусмотревшим тот факт, что при всем их ебаном положении Чуя захочет последовать за ним. Ведь должен же был он знать о вероятности, правда? О том маленьком, совсем крохотном, едва ощутимом проценте, что Чуя готов. Чуя говорит: — Жизнь — это преступление. Чуя говорит: — За каждым преступлением стоит наказание. Чуя говорит: — У нас с тобой оно одно и то же. Глаза Дазая открываются шире. Он вдруг сжимает чуеву руку так сильно. Стискивает ее пальцами, словно пытается сжать до растертого порошка. Он смотрит Чуе в глаза — ужалено бегает из одной стороны в другую — и все ищет и ищет там что-то. Нечто, за что можно уцепиться. Во что можно вгрызться, чтобы выжить и на этот раз. Чуя знает, что раны Дазая не скрыть и не вылечить. Они все на виду, но не ждут своего часа, чтобы быть излеченными или отомщенными. Все, что повлекла за собой Травма, стало большой болезненной реакцией на жизнь. — Не тяни, — голос Чуи слегка подрагивает, его тело отзывается рывками движений, — давай, Осаму. Как-то Дазай сказал, что в мире все больны, но просто разностепенно. Тогда Чуя понял, что хочет видеть его перед собой на чертовых коленях. Такого красивого, самоуверенного, забористого и раздражающего. Все между ними не было вспышкой. Это было с пониманием и принятием факта принадлежности друг другу. Чуя смотрел на него и думал об одном: «Он мой завтра, я его сегодня». Чуя слышит глухой звук, с которым падает пистолет, когда Дазай выбивает его. Он толкает Чую на бетон, и Чуя хватает его за руку, чтобы утянуть за собой. Если Дазай не может застрелиться, он придумает что-то другое. Они пихаются и толкаются, потому что это не драка. Все, что пытается сделать Чуя, — это схватить Дазая и удержать поблизости, пока сам Дазай пытается вырваться. А потом они замирают оба. Дазай нависает сверху, порывисто дышит, с жадностью и злостью смотря Чуе в глаза. — Жизнь — чертово преступление, и у меня есть алиби, — Дазай делает вдох поглубже и отпихивает чуевы руки от себя, — а какое алиби у тебя, Накахара Чуя? Чуя моргает. Один раз, другой. Алиби — это всего лишь оправдание, которое позволяет тебе быть непричастным к жизни. Жизнь — это преступление, но если есть алиби, ты можешь избежать наказания. Ты просто собираешься уйти раньше суда, следствия и прочего. Дазай отталкивается от Чуи, быстро поднимается на ноги и бежит к краю крыши. Решение приходит быстро — где-то между тем, как Чуя окликает Дазая, и тем, как бросается с крыши за ним. Все, что ему нужно, — это схватить Дазая за руку. Нужно так мало. Просто успеть взять его за руку. Чуя не думает о том, как Дазай может применить свою одаренность. Он просто… просто хочет схватить его за руку. Успеть. Спасти или помочь, но сделать хоть что-то. Когда Чуя дотягивается до него и, схватив, тянет к себе в объятия, Дазай вцепляется в него чертовски крепко. Так крепко, что когда их ноги — медленно и аккуратно — касаются земли, он все еще держит Чую. Чуя понимает, что его мелко трясет. Дышать тяжело, глаза болят. Дазай не хочет, чтобы Чуя умер вместе с ним.