Terra Incognita

Это место мы называли Ад. Официально, конечно, это был двадцать восьмой левел, ниже только коммуникации и технологические тоннели, но наше ёмкое и точное прозвище как нельзя лучше отражало местные реалии. Если уж на то пошло, то с нулевого по примерно пятый был Рай, потом, где-то до двадцатого — Чистилище, а уж всё, что до двадцать восьмого иначе как Адом, назвать было нельзя. В Раю жили ангелы. В Чистилище — души, обслуживающие наш обезумевший мир. В Аду — мы. Разумеется, я говорю аллегориями. Все обитатели Терры были людьми. Просто кому-то повезло больше, и они оказались наверху. Сверхлюди. Управляющие всем этим летающим ковчегом с тех пор, как Земля прекратила своё существование. Это случилось, когда мне только-только исполнилось пять лет, так что я прекрасно помнил, как меня затолкали в толпу потных перепуганных людей, забивших нижние ярусы последнего шаттла. Первые «ласточки» улетели ещё задолго до того, как о планете-убийце узнали простые смертные. Они уже тогда начали строить Терру и учиться ею управлять, покуда девяносто девять процентов населения Земли работали, учились, трахались, радовались жизни, не зная, что им осталось чуть меньше полугода до того, как всё рухнет. А потом была эта Лотерея. Чипы под предлогом государственного контроля здоровья — каждому, за исключением диких племён. И большой, мать его, розыгрыш, когда в один момент на Земле осталось ровно столько человек, сколько была способна вместить Терра. Остальные просто умерли — быстро и бессмысленно, даже не успев понять, что произошло. Их отключили от жизни. Я до сих пор помнил свой дикий страх, когда мать, поставившая передо мной тарелку с блинчиками, вдруг замерла, побледнела и бесшумно осела на пол, как сломанная кукла. Как в окне кухни наш сосед, мистер Бергер, косивший лужайку, внезапно рухнул на аккуратно выстриженную полосу и дёрнулся один раз, прежде чем застыть навсегда. Я уже потом понял, что разыгрывали они не жизнь и смерть, а право занять определённый левел на Терре. Выжили генетики, инженеры, механики, айтишники, врачи, биологи, химики и прочие «умники», ну и дети. Правда, не все, а только те, кто отличался крепким здоровьем. Остальных пустили в расход. Они оказались предусмотрительными. Соблюли баланс между мужчинами и женщинами. Аккуратно выдернули из-под карающей длани Лотереи тех, кто мог принести пользу на Терре или, по крайней мере, обеспечить ей будущее. Заранее распределили нас по левелам и отправили на Терру в строгом порядке — сначала улетели шаттлы в Чистилище и только потом, когда планета-убийца приблизилась к Земле на критическое расстояние, увезли остальных. В грёбаный Ад. Нет, Ад, конечно, тоже был нужен. Здесь жили те, кто выполнял чёрную работу — обслуживал нижние ярусы коммуникаций, чистил и смазывал механизмы главной платформы и чинил мелкие поломки реактора. В Аду была своя иерархия, свои законы и, разумеется, свои развлечения. Клубы самого низкого пошиба. Наркотрафик почище, чем в Колумбии в старые времена. Шлюхи, на которых было страшно смотреть, не говоря уже об остальном. Даже нелегальные гонки на карах, после которых трупы просто скидывали в мусорные отвалы. Нас тут никто не считал, а чипы все здравомыслящие обитатели Ада давно повырезали. Конечно, «нулевые» могли отправить сюда гвардию и зачистить всю эту клоаку к херам, но они просто перекрыли нам доступ на верхние левелы, справедливо решив, что мы тут сами себя сожрём. Прошло двадцать пять лет. Не сожрали. Расплодились, как кошки, затекли в каждый тёмный и вонючий уголок этого адского лабиринта, устроились и зажили в общем-то неплохо. Меня вырастили какие-то добрые люди, волею Лотереи оказавшиеся в самой жопе Ада, научили читать и писать, а потом отправили на обучение в мастерскую по ремонту каров. Поэтому к тридцати годам я отлично умел чинить колымаги разной степени убитости, зарабатывал достаточно, чтобы не голодать, имел скромное жильё и не стремился к большему. Да и куда было стремиться? У меня было ощущение, что в этом блядском муравейнике люди уже рождались с определённым предназначением — жить, работать и сдохнуть на строго отведённых им местах. Я никогда не был выше двадцатого левела. При этом я нередко встречал в нашем уютном Аду людей из Чистилища — особо отпетые там, у себя, получали какие-то пропуска и отправлялись к нам веселиться. Добирать, так сказать, то, чего не могли получить на своих левелах. Наркоту, шлюх, почти дармовую выпивку… Некоторые — ещё и нож под ребро, если зарывались, но обитатели Ада особо не злоупотребляли насилием в отношении пришлых. Знали, чем это чревато в итоге. Ходила даже байка, что если Ад переполнит чашу терпения Рая, нас всех отстыкуют к херам собачьим и отправят дрейфовать в космосе — доживать свои дни в безжалостной молотилке за право вдохнуть последний глоток воздуха. Да, воздух и деньги к нам приходили свыше. Деньги — официальные зарплаты чистильщикам, я имею в виду. Чёрный нал крутился в Аду и без помощи ангелов. Но мы все на Терре дышали одним воздухом и знали, что наверху в любой момент могут перекрыть нам клапан. Поэтому Ад — хоть и был тем ещё местечком — считался относительно безопасным. Для своих. Во всяком случае за двадцать пять лет жизни здесь я с криминалом в отношении себя сталкивался не так уж часто. И привык постоять за себя, не марая руки смертоубийством. Носы разбивал, конечно, ноги-руки ломал, если совсем уж зарывались, но не более того. Меня не особо трогали, потому что ценили, что я делаю. Из любого угнанного на двадцать седьмом левеле говна мог сотворить конфетку. Любой рыдван мог пересобрать так, что он летал покруче «иксеров» из Чистилища. Из списанной в утиль рухляди я, помозговав, собрал себе вполне сносный кар, который с виду был, конечно, не ахти, но гонял будь здоров. Правда, рейсингом я не увлекался, потому что летать в наших лабиринтах — это риск смертельного исхода, а я дорожил своей жизнью. В конце концов, это было самое ценное, что у меня осталось. Как и воспоминания. Смутные, обрывочные и перепутанные, как долбаный клубок проводов в недрах Терры. Запах блинчиков. Солнечный свет, прямоугольником лежащий на полу. Голос матери, подпевающий радио, мои собственные босые ноги в пятнах травы, распахнутая дверь в лето, смех и крики детей, играющих в мяч на улице… Я лелеял эти воспоминания как зелёный росток в бесплодной земле, не давая им угаснуть. Тем людям, которые забрали меня к себе на Терре, я сказал, что меня зовут Генри. В моих ушах до сих пор стоял мягкий голос матери, когда она поставила передо мной тарелку с золотистыми блинчиками. «Ешь, Генри, — проговорила она, улыбаясь, — ешь как следует, а потом пойдёшь во двор к своим друзьям». А потом она упала. И светлый солнечный мир рассыпался на куски, обвалился в чёрную пропасть. И были другие воспоминания, которые я хотел уничтожить, но они надёжно угнездились в глубине моей памяти и оживали в моих снах. Рвались наружу вместе с криками, с которыми я просыпался в мокрой от пота кровати. Ухмылялись мне со старых плакатов, призывающих сохранять спокойствие и подчиняться национальной гвардии. Слышались в натужном рёве взмывающих в стальное небо каров. От них я не мог избавиться, но за двадцать пять лет привык и смирился. В конце концов, это только чёртова память пятилетнего ребёнка, а я взрослый мужик, отрастивший нехилые бицепсы и способный справиться с любой хернёй. Я — Генри. Я — Генри Кавилл, обитатель Ада на Терре. Один из тысяч тех, кто заперт в этой огромной штуковине, летящей хер знает куда, в бесконечной чёрной пустоте. В этом мы все равны — те, кому посчастливилось родиться в Раю, те, кто живёт в Чистилище, и те, кто тянет лямку на нижних левелах. Но если у нас и есть какое-то общее будущее, то только одно — когда нас затянет в чёрную дыру, то все сдохнут одномоментно, без всяких ёбаных чипов. Но за мгновение до смерти мне хотя бы будет что вспомнить. *** «Лунная пыль» на двадцать втором левеле была переполнена, но я протолкался к барной стойке, не обращая внимания на недовольные вопли, и сунул бармену семь кредитов. — Двойной зелёный! — проорал я, перекрикивая грохот музыки. Бармен кивнул, быстро смешал синтетическое пойло и толкнул мне стакан. Вкус отвратный, но лучше, чем красный или голубой — те были, конечно, дешевле, но отчётливо отдавали химией. Вокруг меня толкались, извивались, двигались в рваном ритме потные тела. Череда статичных картинок в лучах стробоскопа — запрокинутые лица, чёрные провалы глаз, бледная кожа, бессмысленно поднятые руки. Дети вечной грёбаной ночи, царившей на нижних левелах, где «солнце» включали на пару часов в сутки. В их желудках плескалась ядрёная смесь синтетических спиртов, их носы были забиты пылью и дурью, а танец был похож на припадок. В «Лунной пыли» можно было только бухать, нюхать, плясать и трахаться до потери сознания, чтобы отметить переход одного дня в другой, похожий на предыдущий, как две капли двойного зелёного. Ко мне прижалось тело. Я разглядел выбеленные волосы, бесполое лицо с густо подведёнными глазами и многообещающий рот. Тощая, затянутая в чёрный латекс фигурка выплясывала передо мной, тёрлась бёдрами, откровенно предлагая себя. Я залпом махнул остатки пойла, изобразил улыбку и направился к выходу, терпеливо снимая с себя чужие руки. Шлюх здесь было предостаточно, но в отличие от бордельных за их здоровьем никто не следил, а я был слишком брезглив. На выходе меня ждал сюрприз. Ну как… сюрприз. Обычная сценка из жизни Ада — трое ребят в коже и цепях пинали кого-то в углу. Человек скорчился на полу, прикрывая голову руками, поджав к животу ноги. Я прошёл мимо, но потом остановился. Оглянулся как раз в тот момент, когда один из парней занёс ногу в тяжёлом грязном ботинке, целясь в лицо жертвы. Жертвы, одетой подозрительно хорошо для рядового обитателя Ада. Этот факт побудил меня вмешаться или остатки человеколюбия, я не знал. Но направляясь к дерущимся и на ходу доставая из кармана куртки самодельный кастет, я уже знал, что впрягаюсь не зря. Парни оказались хлипкими и, схлопотав по разу в зубы, растворились в темноте, выкрикивая ругательства в мой адрес. Я выматерил их в ответ, опустился на колено возле лежащего ничком человека, потормошил его за плечо, мельком отметив, что зрение меня не подвело — дорогая куртка, настоящие джинсы, приличная обувь. Явно забрёл сюда с верхних левелов, ёбаный искатель приключений. — Эй, приятель, ты живой? Человек медленно завозился, застонал и неловко сел, отнимая грязные ладони от лица. Совсем мальчишка ещё — бледное тонкое лицо, залитое кровью из рассечённого лба, огромные глаза, дрожащие губы, спутанные волосы, отливающие бронзой в свете фонарей. Запястья тощие, пальцы длинные. Худой, как будто не жрал неделю. Нездешний, в общем. Я порадовался, что успел вовремя — его, конечно, отпинали, но не так сильно, как могли бы. На лбу порез, рёбра, скорее всего, помяты, синяки останутся, но в целом парень будет жить. И я понадеялся, что больше он в Ад не сунется никогда. — Ты как? — снова спросил я, осторожно кладя руку на его плечо. — Встать можешь? Он кивнул, не сводя с меня широко распахнутых, перепуганных глаз. Я поддержал его, обняв за талию, и он качнулся, тяжело привалившись ко мне. — Бок… болит… — Хорошо, что только бок, приятель, — я полез в карман, нажал на брелок, и мой кар, грохоча и завывая, подкатил к нам из-за угла. — Поехали ко мне, посмотрим, что с тобой. Хрен знает зачем я это предложил. В принципе, я мог оставить его здесь — как-нибудь добрался бы до портала сам и отправился в Чистилище зализывать раны. Но, наверное, я не совсем уж эгоистичный ублюдок, хоть и не в моих правилах впрягаться за чистоплюев с верхних левелов, которые огребли по делу. — Если уж ты сюда припёрся, — дружелюбно сказал я, помогая мальчишке сесть в кар, — то какого хера вырядился как на показ «райской моды»? Все, кто сюда приходит, по крайней мере знают, что не стоит светить шмотками. — Спасибо… — выдохнул парень, когда я скользнул за руль рядом с ним и плавно поднял кар в воздух. — Я… я не знал… — Удивительно, конечно. Рисковый ты, я погляжу. Он приложил руку ко лбу, потрогал рану и посмотрел на пальцы, испачканные в крови. Его губы задрожали. — Не очкуй, парень, заживёт. Башка цела, а остальное поправимо. Он глянул на меня, и я ещё раз удивился, какие у него глаза… синие, как цвет того неба, которое я помнил из детства. — Спасибо, — проговорил он. — Меня зовут Джои. — Генри. — Очень приятно. Я ухмыльнулся. — С какого ты левела, Джои? — С… третьего, — после паузы выговорил он, отворачиваясь. Я присвистнул. Такие залётные пташки у нас редкость. — И чего тебя понесло в Ад, райский мальчик? Джои что-то пробормотал, но я не расслышал. Мне было интересно, но не настолько, чтобы выцарапывать из него объяснения всеми возможными способами. Захочет — расскажет сам, а нет — ну и хрен с ним. Мы спустились на двадцать восьмой, пролетели под нависающими арками из сочащихся паром труб и углубились в жилые кварталы. Я заложил плавный вираж, облетев нагромождения жилых модулей, ввинтился в узкий проход и опустил кар на парковочную площадку. — Приехали, парень. Помочь выйти? Джои опять что-то буркнул, вылезая из кара, и тут же охнул, прижав руку к боку. Я поддерживал его под локоть, пока мы нога за ногу плелись к двери моего модуля. На пороге он затормозил, тяжело дыша, и побледнел пуще прежнего. Сейчас отключится, подумал я, и, поразмыслив секунду, подхватил парня на руки. Он был лёгким, как девчонка. Я перенёс его через порог, локтём нажал на выключатель и направился в спальню. Джои схватился за мою шею и задышал сквозь зубы, пока я осторожно сгружал его на кровать. Его глаза закатились, он закусил губу и явно был близок к тому, чтобы заорать или вырубиться. Возможно, его приложили сильнее, чем я думал. — Сейчас я сниму с тебя куртку и рубашку, — предупредил я, глядя в блестящие синие глаза, подёрнутые плёнкой боли. — Будет неприятно, но ты должен мне помочь, если не хочешь, чтобы я срезал с тебя твои шмотки. — Х-хорошо… — стуча зубами, отозвался он. Джои не закричал. Даже когда я неловко дёрнул его за руку, высвобождая её из рукава. Только побелел ещё сильнее и стиснул челюсти до сведённых скул. Так и молчал, пока я разглядывал огромный кровоподтёк на молочно-белой коже под тонким изгибом нижнего ребра и россыпь бурых ссадин — от пояса джинсов, по впалому животу и груди. — Слушай, — сказал я, насмотревшись вдоволь. — Тебе бы к врачу. — Всё так плохо? — он попытался поднять голову и тут же охнул от боли. — Ну, не радужно. Я в этом ни хрена не смыслю, но, по-моему, тебе сломали ребра. Он помолчал, рассматривая низкий потолок, потом спросил: — А здесь… есть врачи? — Здесь, в смысле — в Аду? — я усмехнулся. — Коновалы, мясники, труподёры, бывшие дантисты, промышляющие подпольными абортами — сколько угодно. Врачи — с двадцатого и выше. Он поморщился. — Неужели всё так плохо? — Послушай, — я начал раздражаться. — Ты думал, в сказку попал, что ли? Мне нет никакого резона тебя запугивать байками, но вам, чистеньким райским мальчикам, любая местная реалия покажется страшилкой. Короче, у меня предложение: я забираю тебя, мы едем на кордон на двадцать первый, и я передаю тебя местным без единого намёка на вознаграждение. Дальше — сам. К тому же… — Нет. Я осёкся. Это «нет» прозвучало настолько решительно и холодно, что я тут же почувствовал себя ничтожеством. И моментально взбесился, хотя ещё минуту назад дал себе слово сохранять спокойствие. Мне стоило огромного труда сдержаться и не наорать на мальчишку, который лежал передо мной полуголый, шальной от боли, и прожигал меня мрачным взглядом. — Что — нет? — помолчав, уточнил я. — Нет, я не поеду с тобой на двадцать первый, — перевёл Джои и снова поморщился, попытавшись сесть. Я машинально придержал его за плечо. — Объяснишь? — мне жутко хотелось его встряхнуть, чтобы убрать из его взгляда эту холодную решимость. — Есть причина, — он схватился за моё запястье, подтянулся и, мучительно выдохнув, принял почти вертикальное положение. — Рассказывать не хочу. И возвращаться к себе тоже не хочу. — Сейчас или вообще? Он поднял на меня глаза, и я понял, что он ответит. — Вообще. Повисла тишина. Я слышал, как за стенкой шумит Ад — клокочущие, лязгающие, свистящие звуки, дыхание мощных паровых машин, помноженное на рёв генераторов и скрежет каров, носящихся между модулями. А ещё я слышал, как дышит Джои — с хриплым присвистом, возможно, сломанное ребро задело лёгкое. — Ладно, — наконец, сказал я. — И что мне с тобой делать? Он тихо кашлянул, провёл рукой по губам и посмотрел на ладонь. — Отвезти меня к коновалу, мяснику или кому там ещё? Думаю, что хуже не будет. — Ты сбрендил? — Разве что от боли, — криво усмехнулся он. — В остальном моя голова работает как надо. Если бы мне повезло чуть больше, ты бы сам меня починил. А так, у меня нет особого выбора. — Я чиню кары, — невпопад отозвался я. — У тебя руки в масле, — кивнул он. — Не оттирается… — Ага. Диалог опасно приблизился к грани абсурда. Я очень не хотел везти Джои к Старику Сэму, который из всей лекарской братии был самым вменяемым, однако нюхал до кровавых соплей, и я не мог ручаться, что застану его в строю. Оставлять избитого парня у себя я тоже не горел желанием. Разумнее было бы затолкать его в кар и депортировать на кордон, но угрожать или, тем более, применять силу я счёл ниже своего достоинства. Так-то я миролюбивый парень, хоть и ношу в кармане кастет и в любую минуту готов ответить ударом на удар. Впрочем, это Ад, детка, тут по-другому никак. Короче, хер знает, что там у него за тайны, но если этот синеглазый мальчик решительно настроился остаться в нашем уютном местечке, я должен ему хотя бы помочь. — Ладно, — я подошёл к нему. — Давай оденем тебя, ренегат. Я попробую отвезти тебя к одному шарлатану, который хотя бы хуй от пальца отличить сможет. Но никаких гарантий. Джои поморщился, просовывая руки в рукава. — Мне не нужны гарантии, — равнодушно отозвался он. — Достаточно будет, если ты меня доставишь по адресу, а дальше я сам. Я хмыкнул, и он, подняв на меня свои небесные глаза, добавил: — Ещё раз спасибо, Генри. — Надо же, — пробормотал я. — Ты запомнил, как меня зовут. Он неожиданно улыбнулся, и я поразился, насколько посветлело его лицо. *** Старик Сэм жил на двадцать пятом — в хитросплетении закоулков, прозванных Клоакой. Ад сам по себе был не самым приятным местом для жизни, а Клоака считалась худшим районом из всех. Здесь обитал всякий криминальный сброд — мелкие сошки, ворюги, шулера, дилеры, чистильщики и те, кто называл себя врачами, хотя по факту они могли быть кем угодно — от бывших вояк до фермеров, на старой Земле принимавших роды у коров. Огромный плюс Клоаки был в том, что затеряться в её лабиринтах было проще простого: сюда не совались копы, а близость мусорного отвала позволяла аккуратно избавляться от трупов. Я был уверен, что ещё немного — и из чёрного жерла помойки начнут вываливаться части тел, но местные утилизаторы работали безукоризненно. Я опустил кар на загаженный пятачок, стиснутый исписанными граффити стенами ржавых модулей, и Джои слегка побледнел. Я подумал, что он сейчас передумает и попросит меня свалить отсюда побыстрее, но он молчал, озираясь по сторонам. — Не отрубись мне тут, — предупредил я, открывая дверь и помогая парню выйти. — Я не хочу тащить тебя на руках. Он выбрался, глотнул воздуха, пропитанного неповторимым ароматом мусорного отвала, и покачнулся, опершись на крышу кара. Я предусмотрительно подхватил его под локоть. От его волос пахло так приятно, что это казалось нереальным. Сюда, в Клоаку, уж точно никогда не забредали даже самые отпетые любители приключений с верхних левелов, поэтому Джои смотрелся в этой дыре как алмаз среди дерьма. Старик Сэм жил на втором этаже семиэтажного модуля, и к его логову нужно было карабкаться по ржавой лестнице, грозившей обвалиться к чертям при любом резком движении. Как к нему поднимаются те, у кого прострелена нога или распорото пузо, я не знал. Джои чертовски повезло, что я был с ним. Тем не менее он постанывал и охал, когда мы лезли по скрипучим ступеням, и хватался за меня, а я старался не особо прижимать его к себе, чтобы не повредить рёбра ещё больше. На крошечной верхней площадке он зашатался и начал было оседать на пол, но я подхватил его на руки — второй раз за сегодняшнюю долгую ночь — и, пнув дверь с изображением грубо намалёванного креста, ввалился в логово Старика Сэма. Внутри было относительно чисто и не воняло так адски, как снаружи. Я сгрузил Джои на помятый ободранный диван, подошёл к конторке и шарахнул кулаком по огромному медному звонку. В недрах логова прозвучала резкая трель, и дверь, ведущая в смотровую, распахнулась, являя нам Старика Сэма во всей красе. Он унюхался, но, судя по адекватному взгляду, не слишком сильно. Рослый, неприятного вида мужик, заросший рыжей клочковатой бородой, шрам через пол-морды, глаза цвета дыма от горящего мусора. Я не то чтобы с ним дружил, но нас связывали неплохие отношения — я периодически чинил его развалюху, а он поставлял мне приличные колёса от головной боли и даже пару раз штопал полученные в драках раны. Эдакий бартер во славу последних крох человечности в нашем грёбаном мире. Старик Сэм вопросительно воззрился на меня, потом коротко глянул на бледного Джои, который полулежал на диване и тяжело дышал. — Помяли в драке, — коротко сообщил я. — Рука, похоже, вывихнута, рёбра сломаны. Глянешь? Рыжий эскулап, который в прошлой жизни явно имел к медицине очень косвенное отношение, почесал в затылке, подошёл к Джои и склонился над ним. Из-за его широкой спины я не видел, что он делает, но судя по сдавленному воплю парня и резкому движению, руку Старик Сэм ему вправил. А потом задрал Джои рубашку и неожиданно нежно ощупал помятый бок. — Нужен рентген, — проговорил он, обернувшись ко мне. — Я могу устроить. Это будет стоить две сотни кредитов, прости, Генри, — он шмыгнул носом, утёр усы и покачал головой. — Может быть, проще отвезти его на кордон и оставить там? Парнишка явно с верхних левелов, чего ты с ним вошкаешься? Я не успел ответить, как Джои ожил. — Я не поеду ни на какой ёбаный кордон, — четко проговорил он. — У меня есть деньги, если что. Старик Сэм прищурился и снова шмыгнул носом. — Ясно. Из богатеньких, значит. Что ты там натворил, наверху, что вдарил по съёбам в нашу милую дыру? Он помотал головой. — Неважно. Двести кредитов? — Он полез за пазуху, вжикнул молнией и вытащил небольшую пачку грязных, перетянутых резинкой купюр. — Вот, держи. И ради всего святого отвезите меня уже на этот ёбаный рентген, потому что у меня ощущение, что в моё правое лёгкое воткнули отвёртку. — Он всегда такой дерзкий? — спросил у меня Старик Сэм, забирая деньги. — Понятия не имею, — ответил я. — Мы знакомы пару часов. — Я должен связаться кое с кем, — эскулап сунул купюры в карман. — Они пришлют кар. Это приличная больница на двадцать первом, выше только звёзды. У меня с ними свои счёты, мальчишку примут без вопросов и документов. — Может, ты и с кем из Чистилища дружбу водишь? — поинтересовался я, впечатлившись. Старик Сэм пожал плечами. — Может, и вожу, — равнодушно отозвался он. — Ты не смотри, что нас тут поделили на левелы, выставили охрану, пропуска сверху вниз придумали, отрезали Ад от всего остального… Люди и их дерьмо везде одинаковые, Генри, просто кому-то повезло больше. Ждите здесь, я скоро. Он исчез в кабинете и плотно затворил дверь. Я сел на диван рядом с Джои. Тот откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Мне было очень любопытно, откуда у него бумажные кредиты, ведь, насколько я знал, выше двадцатого расплачиваются финчипами. До Ада это изобретение так и не добралось, слишком дорого. — У тебя есть ещё деньги? — спросил я, разглядывая его тонкий профиль, бледную, будто прозрачную кожу. Не открывая глаз, он пожал плечами. — Нет, но это неважно. Внутри меня снова зашевелился червячок раздражения. Сидит тут, чистенький мальчик с третьего, с таким видом, словно ему все должны… — Послушай, — сказал я, подавив желание рявкнуть на синеглазого «ангелочка» как следует. — Ты можешь, конечно, играть в молчанку и строить из себя крутого парня, но ты ни хрена не знаешь здешних мест. Я бы на твоём месте перестал выёбываться, рассказал мне, какого дьявола ты не хочешь возвращаться в свой рай и попросил меня о помощи. Потому что, если честно, без меня тебе кранты в первый же день, как тебя отпустят из больницы. Джои утомлённо открыл один глаз и покосился на меня. — Я ценю твою заботу, Генри, но позволь мне самому решить, что делать дальше. Мне захотелось въебать ему в нос. — Я понял, ты решил свести счёты с жизнью, — съязвил я. — Оригинальный способ суицида, парень. — А даже если и так, — Джои вскинул на меня свои удивительные глаза, и я провалился в их солнечную синеву. — То твоё какое дело? Наверное, мой порыв помочь ему можно было объяснить остатками человеколюбия в моей душе, но что-то мне подсказывало, что я вру сам себе. Во мне не настолько много альтруизма, чтобы впрягаться за первых встречных, а потом таскать их по Клоаке в бескорыстной надежде вылечить. Сказать по правде, я вообще не знал, что способен на такой благородный поступок. В Аду каждый сам за себя, поэтому мы здесь не заводим друзей. Сложно играть в нормальные человеческие отношения, когда каждый первый стремится или наебать тебя, или прикончить. Я понял, что покорило меня в Джои. Не его удивительные глаза, нет… хотя и они тоже. Он был нормальным. Не запуганным, не агрессивным, не подлым или хитрым — нормальным. В Аду таких не бывает. Вот я и вцепился в него, как в проблеск смутной надежды на что-то лучшее. Он смотрел на меня устало, но его синие глаза блестели. Так ярко, что мне показалось, что я вижу сквозь них то самое небо. — А если я скажу, что мне есть дело? — выдохнул я наконец. — Только объяснять не хочу. Он улыбнулся. — Квиты, что ли? — Есть такое. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но распахнулась дверь, и в приёмную вошёл Старик Сэм. Его усы были припорошены серой пудрой, нос покраснел, а глаза нехорошо поблёскивали. Я вздохнул, и эскулап выставил ладонь вперёд. — Заткнись, Генри, я и так знаю, что ты хочешь сказать. В общем, дело на мази. Через полчаса за этим синеглазым малышом заедут и отвезут его в клинику. Тебе светить рожей необязательно, возвращайся домой. — Я его не оставлю, — проговорил я, вставая. — Полегче, громила, — Старик Сэм шмыгнул носом. — Если я говорю, что тебе не стоит им показываться, значит, так и есть. Поверь Старику Сэму, дружище, и сваливай. Чем меньше у них возникнет вопросов, тем лучше, а на те, которые всё-таки возникнут, я отвечу быстрее тебя. Спорить с ним было бесполезно. Я повернулся к Джои. — Дай мне знать, когда тебя выпустят оттуда. — Как? — он беспомощно улыбнулся. — Через меня, — вмешался Старик Сэм. — Я скажу тебе, малыш, кому нужно шепнуть словечко, а уж этот чувак всё передаст мне. Я найду тебя, Генри, и ты заберёшь своего мальчишку. Но не раньше, — он поднял палец вверх, — чем я дам тебе знать. За что я ценил Старика Сэма, так это за то, что он не задавал лишних вопросов и даже будучи под кайфом, говорил исключительно по делу. О том, сколько раз дрогнула его рука во время работы, я предпочитал не думать. — Ну давай, — проговорил я, глядя на Джои. — Лечись там. Буду ждать. Он улыбнулся и кивнул. Я почему-то представил себе его — на солнечном пляже, по колено в искристой воде, и блики путаются в его взлохмаченных солёным ветром волосах. Просто картинка, ничего больше. Внезапный сплав моих воспоминаний и новой реальности в лице синеглазого мальчишки. И всё же мне чертовски хотелось узнать, кто он такой. *** Солнце в этот день включили не на пару часов, как обычно, а на целых четыре. То ли какой-то долбоёб заснул за рубильником, то ли там, наверху, решили пересмотреть политику в отношении обитателей Ада и слегка задобрить их этой подачкой. Я вышел из мастерской, щурясь на яркий свет и вытирая руки ветошью. Фарго за моей спиной щёлкнул зажигалкой и затянулся. — На солнце дерьмо только лучше видно становится, — проворчал он, и я обернулся к приятелю. Я слукавил, сказав, что мы здесь не заводим друзей. Как минимум, один друг у меня всё же был. Не могу сказать, что Фарго вёл себя как паинька, но он, по крайней мере, не стремился наебать меня — хоть бы и по мелочи. Хотя по роду деятельности ему сам бог велел. Фарго — торговец на чёрном рынке нашей Преисподней. Он может достать практически всё, включая товары с верхних левелов, но предпочитает барыжить сигаретами, противозачаточными пилюлями, оружием, которое сбывали на сторону алчные вояки из Чистилища, и, разумеется, дурью. Я знал, что рано или поздно он наживёт себе врагов и кончит свои дни в мусорном отвале Клоаки, но пока что Фарго удавалось избегать серьёзных конфликтов — что с властями, что с местными авторитетами. Может быть, отчасти благодаря своему совершенно отбитому характеру и умению смеяться даже с ножом у горла. Он пригнал мне свой старый, притащенный из Чистилища «иксер», и попросил заменить масло. Пока я возился с колымагой, откручивая забитые грязью болты, Фарго сидел на моём верстаке, болтал ногами и смолил одну за другой. Белозубый, смуглый, гибкий, как обезьяна, с длинными волосами, убранными в неряшливый хвост, он выглядел как типичный обитатель Ада. Но в то же время нацепи на него дорогие тряпки да приведи в порядок башку — и он легко сойдёт за своего даже в Раю. Его руки всегда чисты, ногти ухожены, от него даже пахнет по-человечески — не потом и бензином, как от меня, а какими-то ядрёными духами. — Сегодня иду в «Пульку», — похвалился Фарго, когда я вернулся в мастерскую и принялся закручивать кожух «иксера». — Подцепил вчера на танцульках девицу с двадцать первого. Прикинь, хотел по-быстрому её трахнуть прямо там, а она как начала ломаться: мол, я девушка приличная, не шалава, да я вообще живу у выхода на двадцатый, почти дама света, ёпта, — мой друг заржал и чуть не выронил окурок. — Мне аж стыдно стало, представляешь? Так стыдно, что хер упал. После этого мне ничего не оставалось, как пригласить эту динамщицу в приличную харчевню. — Зачем? — удивился я, затягивая болт. — Ты мог послать её подальше ещё вчера. Фарго уныло пожал плечами, посмотрел на окурок и щелчком отправил его в банку из-под масла, служившую мне пепельницей. — Сам не пойму, — сказал он. — Может, влюбился? — Ты?! — я расхохотался от души. Зная блядский характер моего друга и его страсть к сексуальным похождениям, можно было с уверенностью заявить, что любовь в списке его интересов не числится. — Хорош ржать, быдло! — скривился Фарго и кинул в меня тряпкой. — Люди меняются, знаешь ли. Сегодня я торгую патронами для «фликера», завтра — кружевными лифчиками или серебряными затычками для жопы. Если хочешь заработать больше, нужно мыслить шире. В отношениях та же хрень: можно ебаться по клубам до потери сознания или первого триппера, а можно поиграть в грёбаного джентльмена и получить своё не в занюханном сортире, а на мягкой койке, да ещё и обчистить дамочку, когда надоест. Профит? Профит. — Ну, это не любовь, дружище, — сказал я. — Это твоё желание поиметь секс с приключениями. Тебе просто скучно, Фарго. Он фыркнул. — А тебе не скучно, Генри? Вспомни, когда мы с тобой последний раз ходили в «Лунную пыль» вместе и трахали всё, что движется? Правильно, никогда. Живёшь тут, как сраный отшельник, — он обвёл рукой мою мастерскую, — ковыряешься в карах вместо того, чтобы поковырять своим стручком кое-что другое. В конце концов, с твоей стабильной работой можно даже семью завести, не побоюсь этого слова. Ты ж не ёбарь-террорист, как я, Генри, а вполне себе приличный мужик с понятиями. На такого любая тёлка с двадцать первого поведётся, приумножите капиталы, так сказать… — Кто о чём, а Фарго о бабках, — вздохнул я и вытянул сигарету из его пачки. — Можно подумать, на твоём хвалёном двадцать первом сплошь и рядом благородные девицы, которых надо уламывать на секс. — Не на секс! — Фарго протянул мне зажигалку. — На отношения, придурок. Поди хреново — в нашем сраном мире, полном дерьма и коррупции, посадить цветок настоящей любви, который даст свои плоды, хотя бы в виде финансовой прибыли. Я поморщился. — Ты рассуждаешь так, словно обожрался розового микса для девочек. Хули тебя потянуло на романтику? — Я же говорю: хочешь выгоды, расширяй кругозор. Иначе так и рискуешь тут сдохнуть, в окружении разъёбанных каров и с тощим кошельком в дырявом кармане. Впрочем, может, ты об этом мечтаешь, хер тебя разберёт, — Фарго соскочил с верстака, подошёл к своей колымаге и похлопал её по поцарапанному боку. — Красотка, да? Взял у Гарри Ловкача за пять тысяч. Покатаюсь пару недель и перепродам, а себе возьму «флюент восемь». — Как бы тебя за жопу не взяли с такими запросами. — Не возьмут, там всё без меня куплено, — отмахнулся он. — Осталось только занести кредиты и забрать ключи. Да, «флюентов» у нас тут по пальцам одной руки, но зато какая тачка, Генри! Лучше любой бабы с двадцать первого. Я докурил, глядя, как мой друг забирается на продавленное сидение «иксера» и заводит двигатель. На его лице застыло мечтательное выражение, и если он снова нацепит его, когда будет ужинать в «Пульке» со своей «дамой света», то она даст ему раньше, чем принесут десерт. Я помахал Фарго рукой, проследил, как он взмыл в воздух, и сел на перевёрнутую бочку у входа в мастерскую. Солнце ещё не выключили, и я наслаждался тёплыми лучами, глядя, как мимо проносятся кары, словно неуклюжие большие птицы. Фарго был прав — я видел каждый ржавый подтёк на бортах, каждое похабное граффити на стенах жилых модулей родного двадцать восьмого, видел грязь на узких тротуарах и дерьмо в тёмных углах, но чтобы всё это скрыть, необязательно выключать солнце. Можно, в конце концов, просто закрыть глаза. Я просидел так довольно долго, пока не появился очередной клиент на такой развалюхе, что непонятно было, как он вообще дотянул до мастерской. Я жестом пригласил его внутрь, распахнул пошире двери и стал ждать, пока кар, попёрдывая и дребезжа, втиснется на площадку. Мои мысли плавно перескочили на Джои. Прошло почти две недели, а от Старика Сэма не было ни слуху, ни духу. Я надеялся, что парня там просто тщательно лечат, а не медленно убивают. А может быть, он просто решил свалить, не сообщив мне, и теперь почти наверняка валяется на дне мусорного отвала, а его чистенькие ботинки, джинсы и рубашку носят какие-нибудь местные отморозки. Что ж, подумал я, подходя к кару. Его выбор. Я просто хотел помочь. — Уф, — владелец кара, тучный неопрятный мужик с блестящей на солнце лысиной, выбрался наружу. — Глянь, там движок стучит, когда обороты сбавляешь. И на реверсе из левого дым прёт. — Добрый день, — процедил я. — Что? А, да. Добрый, добрый… Сраный день, если вдуматься. Впрочем, здесь все дни сраные. Ещё одного на философию потянуло, мрачно подумал я, приступая к работе. Всё то время, пока я возился с грязными кожухами, мужик топтался рядом, сопел, заглядывал мне через плечо, и я на полном серьёзе собирался послать его в жопу, как вдруг он сказал: — Слышал что-нибудь про Моргану? — Что? — Я подцепил болт, крутанул и чуть не сорвал резьбу. — Про Моргану, — повторил он. — Слухи ходят… Кто-то сверху проболтался. — О чём? — терпеливо спросил я, снимая засаленный кожух с левого двигателя и разглядывая заросшее грязью сплетение патрубков. Мужик помялся и наклонился ко мне. На меня пахнуло резкой вонью пота. — Моргана, — сказал он, понизив голос. — Планета-убийца. Я закатил глаза. Мифы о полях огромных астероидов, планетах убийцах, чёрных дырах и прочей муре с завидной регулярностью циркулировали в Аду. За неимением мало-мальски официальной информации люди заменяли факты слухами, сами же в них верили и распространяли с огромным удовольствием. Последнее, что я слышал из этой оперы, было обещание скорого конца света, когда нашу Терру засосёт в межпространственную дыру. А сейчас — планета-убийца. Отлично, двадцать пять лет назад мы это уже проходили. — Можешь не верить, — обиженно запыхтел толстяк, прочитав скепсис на моём лице. — Но это чистая правда. Какой-то богатей из Рая нажрался в «Лунной пыли» и разпиздел всем, что Терра давно потеряла управление, что мы несёмся прямиком к Моргане, и скоро нам придёт каюк, — он снова понизил голос. — Но не всем. — Это как? — я полез в двигатель. — А так, что райские строят ковчег, — конспиративно вытаращив глаза, поделился толстяк. — Втайне от всех, от Чистилища тоже. Собрали там, наверху, лучшие умы со всех левелов, чтобы, значит, в нужный момент съебаться с Терры и смотреть издалека, как мы воткнёмся в Моргану, как хуй в жопу. Я поморщился и потянулся за отвёрткой. — Херня всё это. — Да уже пол-Ада на ушах стоит, бучу хотят поднять. Революцию совершить, мать её. Не, ну а какого чёрта они снова решают, кому жить, а кому сдохнуть? — Революцию, угу, — я вытер пот со лба предплечьем. — Да кто рискнёт сунуться даже на двадцатый? Унюхавшиеся серой пылью придурки? Шлюхи, которые от триппера сгнили изнутри? Ты? — А хоть бы и я, — дёрнул плечом толстяк. — Да и ты, если что, не помешаешь. Вон здоровый какой, за тобой люди пойдут… Зря ты думаешь, что всё так плохо. — Я не думаю. Я вижу. — Не веришь, значит? — Прости, но нет. Толстяк хотел ещё что-то сказать, но умолк и отошёл. Я в глубине души порадовался и тоже не стал поддерживать разговор. Меня ждала работа, и я погрузился в неё в буквальном смысле с головой, вернувшись к мыслям о Джои. Мне нравилось его вспоминать. Нравилось оживлять в памяти его лицо, волосы, лучистые синие глаза. Его голос, мягкий и звонкий одновременно, словно какой-то музыкальный инструмент. Я впервые в жизни так близко столкнулся с обитателем Рая, и, в принципе, мои фантазии оправдались. Я ещё не знал, зачем мне все эти воспоминания, но они были приятными, тёплыми и даже немного возбуждающими. Определённо возбуждающими. Фарго знал, что я сплю не только с женщинами, но деликатно обходил эту тему в разговорах. Я тоже не афишировал свои пристрастия — но не потому что боялся, а просто не считал нужным вообще обсуждать эту тему. Я не ёбарь-террорист, как выразился мой друг, мне нет нужды кому-то что-то доказывать. Сказать по правде, я не помнил ни лиц, ни имён тех редких партнёров, которые у меня были: так, разовый секс с целью сбросить напряжение, не более того. Меня больше заботило состояние моего здоровья после таких рискованных приключений, поэтому я хранил дома запас антибиотиков и тщательно следил за собственной чистотой. Хоть и выбирал не самых отбитых парней, не тех, которые готовы отсосать за дозу серой пыли или пару бокалов «зелёного». К сожалению, такие здесь водились в меньшинстве. Я понятия не имел, кого предпочитает Джои. Возможно, он спит только с женщинами. Или не спит ни с кем. Хер их разберёт, этих обитателей Рая. И вообще, какого чёрта я об этом думаю? Кажется, я произнёс эту фразу вслух, и толстяк за моей спиной встрепенулся. — А? Ты закончил? — Почти, — ответил я, смазывая ржавые шестерни. — Но лучше бы тебе оставить кар на пару дней, потому что движок в норме, а всё остальное — в заднице. Я переберу второй мотор, подлатаю крылья, могу новый гироскоп поставить, если накинешь сотню сверху. Будет летать как боженька. Мужик помялся, нахмурившись, но после недолгого торга сдался. Мы распрощались, я отправил его пешочком на двадцать седьмой, поковырялся в колымаге ещё немного, но тут выключили солнце. И я решил, что мой рабочий день на сегодня закончен. В холодильнике меня ждало пиво — суррогат, разумеется, но хотя бы со вкусом солода, а не синтетического дерьма. Я прошёл в модуль, стащил рабочий комбинезон, принял еле тёплый душ и упал на диван. У меня была пара часов, чтобы отдохнуть, а потом можно и в «Лунную пыль». Всё равно делать нехрен. Фарго, сука, завёл меня своими разговорами о сексе. Наверное, сегодня тот самый день, когда я позволю себе потрахаться в своё удовольствие, чтобы скинуть напряжение. Будет круто, если я найду в «Пыли» парня, у которого будут голубые глаза. Или линзы, хер с ним. Я не обязан оправдываться за свои заскоки. Размышляя об этом, я незаметно уснул. Сидя на диване, с полупустой банкой пива в руке, убаюканный гудением механизмов и жужжанием каров за стеной. И проснулся хрен знает сколько часов спустя от того, что кто-то яростно колошматил в мою дверь.