Незаменимых нет

Август 2013 года

Когда в конце лета две тысячи тринадцатого Джури позвали исполнить кавер в Anime Evolution Rocks, в первый момент он удивился – прежде к нему не приходили с такими предложениями, еще и совершенно незнакомые организаторы. Однако изумление увеличилось в несколько раз, когда Джури объяснили причину – позвать его предложил Леда. – Меня? Это не ошибка? – переспросил Джури, прижимая трубку к уху и недоуменно глядя перед собой. На том конце повисла озадаченная тишина. Видимо, большинство музыкантов реагировало иначе. Нет, никакой ошибки: Леду пригласили исполнить песню как ведущего гитариста, а когда встал вопрос о вокалисте, тот предложил кандидатуру Джури. Согласовать этот вопрос с самим Джури Леда, очевидно, позабыл. "Или не рискнул прийти сам", – смекнул Джури. Отказываться он не стал и после написал Леде шутливую смску, мол, польщен его вниманием, сопроводив ее целым рядом смайликов. "Кого ж еще мне было предложить, когда они спросили, кто лучше споет?" – ответил Леда. Смайлики он не использовал, потому сложно было понять, каковы интонации его сообщения. После разговора, что имел место несколько месяцев назад, когда они с Ледой наконец впервые объяснились, Джури на удивление даже был рад получить приглашение от бывшего лидера. Хотя, конечно, порадовался бы он куда больше, приди тот сам, лично. Почему-то поступок Леды – такое предложение сотрудничества через посторонних людей – показался Джури немного трусливым. Впрочем, он хорошо знал Леду: на отказы тот реагировал крайне болезненно, пускай в большинстве случаев у него получалось не выдавать разочарования. Поэтому Джури пусть и не одобрял, но понимал Леду – знал, что им руководило. При этом Джури снова и снова напоминал себе, что ничего личного в происходящем сто процентов нет – скорее всего, Леда просто послушал песню и трезво решил, чей голос из знакомых исполнителей ляжет на нее лучше. То, что голос при этом принадлежал Джури, просто совпадение, не более того. В назначенный день Джури, как человек ответственный, приехал за четверть часа до начала записи и, оставив велосипед на парковке, направился к зданию студии. Он был совершенно расслаблен и совсем не волновался, даже шаг ускорял, потому что на улице было невыносимо влажно и жарко. Больше всего хотелось напиться холодной воды, и Джури гнал эту мысль, напоминая себе, как важно беречь горло. – Привет. Леда материализовался рядом, как будто с неба упал, а Джури от неожиданности споткнулся на ровном месте. – Да ну мать твою, – автоматически пробормотал он под нос, а Леда, поймавший его за локоть, но тут же убравший руку, как только Джури вернул себе равновесие, с иронией в голосе ответил: – Тоже очень рад встрече. – Ты что тут делаешь? – нахмурился Джури, но почти сразу улыбнулся, когда Леда смерил его недовольным взглядом. И отметил, что, пожалуй, сейчас Леда чем-то напоминает сердитую мышь. – Угадай с одного раза, – веселая физиономия Джури Леду, не иначе, возмутила. – Вообще-то мы с тобой песню пишем. – Вообще-то ты записываешься завтра, – в тон ему парировал Джури. – Мне об этом сказали, и я не ожидал, что ты придешь. – Песня как бы общая, Джури. Хотелось услышать, что ты тут напоешь, до того, как выйдет диск. Почему-то Джури показалось, что Леда нервничает: было что-то дерганное в его движениях и в определенно напускном негодовании. Вот только с чего бы ему беспокоиться? – Завтра послушал бы демо, – пожал плечами Джури. – Чего мотаться через весь город? – Я предпочитаю слушать в живую. "Как же! Чтобы кто-то что-то сделал, да без твоего контроля", – мысленно усмехнулся Джури. Кое-что, а если точнее – кое-кто в этой жизни не менялся. Но иронизировать или спорить вслух Джури даже не думал. – Да не вопрос. Слушай на здоровье, мне не жалко, – ответил он и дернул дверную ручку, невольно жмурясь, когда его окатило холодным воздухом от кондиционера. – Ну и мороз у них тут, – возмутился Леда, входя следом за ним внутрь. – От таких перепадов недолго ангину подхватить. Останешься без голоса. – Ангина вроде не от холода случается, – заметил Джури, нажимая кнопку лифта, который располагался буквально в двух шагах от входа. – Не уверен. Да и ты вроде бы не врач. – Не врач. Но на сегодня голоса мне точно хватит, не волнуйся. – А потом голос тебе не нужен? – с сарказмом спросил Леда. Джури предпочел не отвечать. Пока ехали в лифте, пока шли к дверям студии, оба молчали. О чем думал Леда, Джури понятия не имел, а вот его собственные мысли приобрели неожиданно невеселое направление. Не к месту вспомнилась другая похожая ситуация, почти два года назад, когда осенью две тысячи одиннадцатого он тоже шел записывать песню для первого из сольников Сойка. – Леда завтра тоже пишется, – накануне предупредил его Сойк. – Может, потом по пиву, что ли? Вечером? Ненавидя самого себя за слабость, Джури ничего не мог поделать: он не спал полночи, проигрывая в уме будущий день. Что скажет Леда, когда увидит его, что Джури ему ответит. Согласится ли тот прогуляться после записи или привычно сошлется на тысячу дел и уйдет. И если согласится, как Джури следует себя вести. Миллион вопросов, миллион предположений – еще одна бессонная ночь в копилку таких же, ужасных, выматывающих, когда по сто раз переворачиваешь подушку, но сон это никак не приближает. В то время с Джури часто случалось подобное. Он ругал себя, когда подскочил на рассвете и на добрый час оккупировал ванную, бреясь так, что чуть не содрал кожу с лица, и пытаясь уложить волосы идеально, но чтобы никто не догадался, каких трудов ему это стоило. Хорошо быть Ледой – у того всегда даже после самой безумной ночи как-то удивительно легко получалось привести себя в порядок. Джури же после трех часов сна сам выглядел как помятая подушка. И все же он справился, придал себе приличный вид и с замирающим сердцем поехал в студию. – А Леды не будет, – выдал Сойк, едва Джури успел поздороваться, переступив порог. – Не будет, – повторил он, даже забыв придать словам вопросительную интонацию. – Ага, позвонил и все перенес, – развел руками Сойк. – Какие-то срочные дела. Будем записывать его на неделе. – Ясно, – сосущая пустота в груди была физически ощутимой. Будто дыру пробили, и края ее теперь мучительно пульсировали. – Если хочешь, можем сегодня на пиво вдвоем, – обезоруживающе улыбаясь, предложил Сойк. – Конечно, хочу, – вернул ему улыбку Джури. И в тот день, и во многие последовавшие за ним Джури задавался одним вопросом – когда же наконец перестанет болеть? Когда уйдет проклятое желание быть замеченным Ледой, быть услышанным? Не быть пустым местом – тем, о ком Леда столь просто и быстро забыл. Как будто не существовало нескольких бесконечно радостных лет, как будто не было счастья столь ослепительного, что невозможно привыкнуть жить без него. Прошло уже почти два года, и чем дальше за спиной оставалось их общее прошлое, общая группа и нежное чувство, разделенное на двоих, но навсегда оскверненное нелюбовью Леды и горечью Джури, тем легче ему становилось, тем проще было жить и помнить, что где-то точно так же живет Леда, которому он больше не нужен. Медленно, но верно росло безразличие, покрывая собой воспоминания, притупляя остроту чувств. Тогда, на записи альбома Сойка, Джури год жизни отдал бы за радость увидеть Леду снова. Пусть ненадолго, но хоть как-то – он ведь безумно скучал, пускай и убеждал себя тогда, что Леду почти ненавидит. Вот только Леда не пришел. А теперь, когда вроде и не нужно уже, он появился ни с того ни с сего и сурово заявил, что должен слышать, как Джури поет. Справедливости ради Джури напомнил себе, что для того альбома Сойка они с Ледой исполняли разные песни. Возможно, Кихиро, который вместе с ним работал над "Doll", Леда тоже пришел послушать, тогда как Джури участвовал в создании другой композиции, Леду не волновавшей. – Пришли, – вернул его в реальность Леда и толкнул нужную дверь. Звукотехники, которые не ждали их так рано, попросили подождать, и пока они настраивали микрофоны, подключали какие-то провода, Леда и Джури устроились в небольших потертых креслах, которые непонятно как поместились в этом небольшом помещении, отбирая у него последнее свободное пространство для передвижения. На взгляд Джури, маленькая студия, где он не бывал прежде, выглядела вполне типично и даже заурядно, однако он заметил, что Леда крутит головой по сторонам с преувеличенным интересом. – Хоть стены покрасили, – негромко произнес он, явно не желая, чтобы его услышал кто-то кроме Джури. – В смысле? – удивился тот. – Мы тут год назад записывались. Видел бы ты этот сарай. – М-да? – протянул он, теперь тоже с любопытством оглядываясь. – А так и не скажешь. – Ремонт сделали. А год назад у меня было плохое предчувствие, что на голову упадет кусок потолка. Кихиро еще ржал, что ловит флешбэки. Когда ему было пятнадцать, он со своей первой группой репетировал в каком-то облезлом гараже – говорит, выглядел тот похоже. О том, что Кихиро большую часть жизни прожил в Америке и учился там в школе, Джури слышал. Ему нетрудно было представить его подростком, репетирующим в старом гараже, как герой какого-нибудь типичного голливудского фильма. Для поддержания беседы Джури уже хотел поинтересоваться, в каком штате жил Кихиро, когда эти мысли вдруг вытеснили другие воспоминания. – А помнишь нашу первую репетиционную точку? – неожиданно даже для себя спросил он Леду, и тот поглядел на него искоса, а потом негромко хмыкнул: – Тот подвал? Как такое забыть. – Там с потолка капало, – отозвался Джури, и отчего-то его слова прозвучали неуместно мечтательно. – Капало? – возмутился Леда. – Да там с потолка тупо текло. – Зато акустика была хорошей, – заступился за первое пристанище их группы Джури. – Что правда, то правда. И денег за аренду просили всего ничего. – Только после репетиций вещи плесенью воняли. И волосы тоже. – Если бы кто-то иногда стирал свою одежду, ничего бы не воняло, – насмешливо и поучительно отчеканил Леда. – И голову тоже можно мыть для разнообразия. – Вообще-то я сейчас о твоих волосах, – сказал раньше, чем успел подумать, Джури и торопливо прикусил язык, проклиная себя за болтливость. Прозвучало откровенно неловко – хорошо еще, что никто больше не услышал. Леда сохранил невозмутимое выражение лица, но на Джури он не смотрел, разглядывая свои колени. – Можно начинать, – позвал их один из звукотехников, сам того не зная спасая обоих от тягостного молчания, и Джури торопливо поднялся из кресла. Песня была совсем несложной, он лишь несколько раз отрепетировал ее дома и понял, что справится. Хотя слова Джури легко запомнил, во время исполнения на всякий случай держал перед собой текст, чтоб не сбиться по глупости, и за все время записи на Леду даже не глянул, странным образом отрешившись и даже забыв о его присутствии. По-своему оно было даже привычно – большую часть жизни Джури записывал свои партии под бдительным присмотром теперь уже бывшего лидера. – Отлично! Думаю, этого достаточно, – сказал звукотехник, и Джури, кивнув, поглядел на Леду. Казалось, будто тот внимательно смотрел в монитор компьютера, где отображались звуковые дорожки, и Джури не сразу понял, что взгляд у Леды совершенно потерянный – он явно ничего не видел перед собой в этот момент. – Приём, – Джури щелкнул пальцами у него перед носом, и Леда, моргнув, тут же недовольно поморщился. – Ну как? Я справился? – Да, годится, – Леда заметно сглотнул и посмотрел на Джури как будто с вызовом. – Годится? Да ладно, давай признаем, что я был прекрасен, – развеселившись, отозвался Джури и гордо вскинул голову. – Не того уровня песня, где можно показать что-то прекрасное, – пожал плечами Леда. Самообладание к нему вернулось быстро, и теперь он действительно выглядел привычно невозмутимым и собранным. – Да уж, куда ей до твоих шедевров, – подмигнул Джури. – Вот именно, – ответил Леда, и непонятно было, уловил он иронию или нет. Пока они совершали обратный путь – шли по коридору, спускались на лифте и снова молчали, Джури ловил себя на дурацком ликовании. Сколько угодно Леда мог делать каменное лицо, но скрыть истинные чувства не удалось – ему однозначно понравилось его исполнение. Уж кто-кто, а Джури знал – если б Леду что-то не устроило, он пел бы снова и снова до глубокой ночи – столько, сколько понадобится. А он справился меньше чем за полчаса. "Чему ты так радуешься, идиот?" – мысленно отвесил себе подзатыльник Джури. Разве ему не все равно, что думает Леда, предатель из прошлого? – Так, ну я на велике, – сообщил Джури, когда они вышли наружу – как во влажную духовку ступили. Уже наступал вечер, но упрямая жара не сдавалась и прохладнее не становилось. – А ты? – Можем, это... Зайти куда-нибудь, – как-то слишком торопливо предложил Леда, озираясь по сторонам, словно ища то самое место, куда можно зайти. – Поесть чего-нибудь. У меня сегодня был кофе с кофе, а потом еще один кофе, даже с завтраком не сложилось. "Конечно, давай зайдем", – вот что должен был ответить правильный привычный Джури. Он уже слышал, как произносит эти слова. Пообедать он тоже не успел, и почему бы не прогуляться до ближайшего кафе? Пусть Джури и не ожидал ничего такого от этого дня, но так даже лучше. И ведь он вроде бы рад видеть Леду. Рад ведь? На этой мысли Джури осекся, ощущая, как тепло от хорошо проделанной работы и вообще всего этого дня тает, будто снежинка на солнце. Радоваться Леде было неправильно, как неправильным будет потом несколько дней думать о нем и перебирать в памяти его жесты, взгляды и оброненные слова. Вдогонку Джури больно укололо воспоминание о записи сольника Сойка – как он ждал тогда, как надеялся неведомо на что и как Леда не пришел, пускай винить Джури стоило лишь себя за глупые ожидания, ему ведь даже не обещали ничего. – Извини, сегодня никак, – развел руками Джури. Губы растянулись в фальшивой улыбке – поверил ли ей Леда, или же она вышла слишком неестественной? – Ну и ладно, – поспешно согласился тот. На Джури он не глянул, потому вряд ли оценил степень его неискренности. – Давай как-нибудь в другой раз, – примирительно добавил Джури. – Можем созвониться. Идет? – Да, давай как-нибудь, – Леда улыбнулся, и Джури его дежурная вежливость показалась тоже откровенно натянутой. Запоздало он вдруг подумал о том, что уже много лет, как бы еще не с две тысячи десятого года, они ни разу не ходили куда бы то ни было вдвоем. "Вот и в этот раз не пойдем", – сказал себя Джури, будто дополнительные доводы для уже озвученного отказа приводил. Кивнув на прощание, Леда первым пошел куда-то в сторону по улице, и Джури сразу отвернулся, чтобы, если тот вдруг обернется, не увидел, что он смотрит. Изо всех сил Джури крутил педали, ничего толком не замечая вокруг, и думал, что надо было все же согласиться. С него бы не убыло, сходи они вместе перекусить, в конце концов Леда позвал его на запись этой песни, да и вообще можно было хоть ради приличия спросить, как у него дела, чем он сейчас занимается. Проклиная себя за собственный идиотизм, Джури с досадой признал, что так или иначе потратит немало времени, думая обо всем, что произошло сегодня. Пускай прежних страданий встречи с Ледой не причиняли, но Джури испытывал бесконечную усталость от того, что никак не обретет желанное равнодушие. *** До Нового две тысячи четырнадцатого года оставалась еще почти неделя, а Джури уже мысленно подводил итоги года уходящего. Одно он мог сказать точно: тринадцатый год стал для него куда счастливее двенадцатого и пролетел не в пример быстрее. – Мне не нравится, как в Японии празднуют Рождество, – за пару дней до праздника заявила Момоко, расчесывая волосы перед зеркалом. Было утро, и она собиралась на работу, тогда как Джури сонно бродил по квартире, выбирая между походом в ванную и чашкой кофе. – Ну приехали, – он аж проснулся от такого откровения. Само Рождество, как и процесс его празднования, Джури очень любил. – По сути просто день парочек, – поморщилась Момоко, продолжая любоваться собой в зеркале. – Все лопают эти дурацкие крылышки из KFC и кувыркаются в постели. – Дурацкие? – еще больше возмутился Джури. Крылышки он обожал даже сильнее всех зимних праздников вместе взятых. – Мне больше нравится американский вариант Рождества, – продолжала рассуждать Момоко, демонстративно игнорируя негодование Джури. – Рождество в Америке – это сказка, волшебство. Люди собираются с семьями, подарки готовятся чуть ли не за полгода, дети верят в Санту... Хмуро глядя на свою девушку исподлобья, Джури делал невеселые заметки. Встречаться с семьей Момоко было для него плохой затеей – он знал, что ее родители невзлюбили его с первого взгляда. В принципе, Джури их прекрасно понимал. Как потенциальный зять, по меркам любых людей старшего поколения он выглядел весьма ниже среднего: ни работы стабильной, ни карьерных планов, ни имущества – ничегошеньки из статусных атрибутов Джури не имел. Он мог бы попытаться успокоить родителей Момоко обещанием, что жениться на ней точно не станет, но сомневался, что такое заявление возвысит его в их глазах. Готовить подарки за полгода было поздно, потому что до Рождества оставались считанные дни, и Джури до текущего момента искренне верил, что вместо каких-то продуманных презентов можно обойтись любой безделушкой – ведь не день рождения отмечают. О детях и Санте не имело смысла даже думать, ввиду отсутствия тех самых детей, а также отсутствия самого Санты как персонажа вымышленного. – Ладно, я понял, что в Штатах с Рождеством все классно, – Джури решительно перебил увлекшуюся воспоминаниями о годах, проведенных в университете, Момоко. – Но что ты нам предлагаешь? Семейное застолье у елки высотой в потолок как бы не получится. – Да, не получится, – вздохнула Момоко: она уже обмотала шею шарфом, взяла сумочку и собралась выходить. – Давай устроим просто романтический вечер. Я приготовлю что-нибудь вкусное, будем пить горячее вино. – Под крылышки лучше пиво, – ляпнул Джури, но Момоко тут же смерила его таким убийственным взглядом, что он даже руками замахал: – Понял, понял, ты не любишь крылышки... – Мне вообще KFC не нравится, – веско вставила Момоко. – ...Но себе я немного возьму, – невозмутимо закончил Джури. Выражение лица Момоко стало откровенно страдальческим, как, впрочем, и у Джури, который, отвоевав себе право купить крылышек, теперь уже призадумался о подарке. Момоко ушла на работу, а Джури чесал затылок и все смотрел, как вода из крана утекает в раковину. Вечная проблема: что дарить? Отношение Момоко к празднику было куда более серьезным, чем ожидал Джури, и, стало быть, ерундовой мелочью ему не отделаться. Удобно было с Ледой – они никогда не дарили друг другу подарков на праздники в обязательном порядке и не мучились, если хорошая идея не приходила сама собой. Вот когда попадалось что-то годное – какой-нибудь раритетный диск или необычная примочка на гитару, оно приобреталось и вручалось, на праздник или даже просто так. Ни Джури, ни Леда не обижались, если подарка не было совсем, не обижались даже, если на какое-нибудь очередное рождество один дарил, а другой – нет. "С Момоко так не сработает", – уныло констатировал Джури. От неуместных воспоминаний о Леде он почувствовал, как хорошее настроение портится, и велел себе думать о подарке нынешней девушке, а не о бывшем. Леда был тем еще паразитом: Джури мог не видеть и не слышать его иногда месяцами, но в мысли тот все равно исправно пробирался. За месяц до этого, в ноябре, Сойк и Джури удовольствия ради собрали сессионную группу и дали один концерт, отыграв несколько каверов известных японских команд. Тогда же вышел и сольный альбом Джури "Blanche", получивший очень противоречивые отзывы. Он понимал, что знакомые были серьезно удивлены, послушав его новые песни, и альбом им скорее не зашел, чем понравился, но сам Джури был собой доволен – он сделал то, что давно хотел и к чему готовился больше года. Сам он не был большим фанатом металла, предпочитая слушать группы полегче, вот и свой первый сольник сделал легким, вложив и в лирику, и в музыку столько света и позитива, сколько смог. – Да ты, оказывается, любишь людей шокировать, О-Джури, – по-доброму посмеялась над ним Абе. – Я когда получила копию записи, сначала послушала, а потом еще два раза переслушала – уж не слуховые ли галлюцинации у меня? – И как? Все же галлюцинации? – в тон ей весело ответил Джури. – Нет. Твой голос прекрасен всегда, и ни с каким другим я его не спутаю, – честно, как ему показалось, ответила Абе. – Но если хочешь мое мнение: это не твой жанр. Я надеюсь, что еще услышу тебя и в прежнем стиле. Про себя Джури тоже надеялся, что Абе, и не только она, услышат его, пускай пока перспективы были туманными – Джури едва ли представлял, куда двигаться дальше. – Все прекрасно и все ужасно, – самым честным критиком оказался неожиданно Агги. – Прекрасно, что у тебя свой альбом. Ужасно, что это совсем попса. Прости, друг. – Прощаю, – Джури даже рассмеялся, потому что Агги действительно смутился своей прямоты – слова как будто вырвались сами. – Но ты ведь давно знаешь, какие у меня вкусы в музыке. – Такого я не знал, – усмехнувшись, покачал головой Агги. – А еще мне прямо удивительно, что Леда позволил так переиграть его песни. Возможно, Леда и не позволил бы, знай он, что задумал его бывший вокалист. Об этом Джури и сам думал, еще когда записывал "Shade" и "Remember the Rain" – единственные две песни в альбоме авторства не его, а Леды. Однако какой вердикт бывший лидер и автор двух позаимствованных песен вынес его новому альбому, Джури так и не узнал – Леда не отозвался, не поздравил его и вообще никак не прокомментировал "Blanche". В чем-то это было даже удивительно, учитывая, что в последнее время их отношения относительно выровнялись: пусть и остались несколько отстраненными, но теперь их можно было с натяжкой назвать приятельскими. Обиды на Леду в чистом виде Джури почему-то не чувствовал: возможно, где-то в глубине души подозревал, что такое поведение со стороны его бывшего возможно. Тот нередко вел себя непредсказуемо: даже когда они были действительно близки, Джури не мог сказать точно, что понимает ход его мыслей и знает, что у Леды в голове. Однако Джури ждал – ждал хоть какой-нибудь реакции, хотя бы краткого сухого сообщения в духе: "Послушал. Ты молодец" или "Не дослушал, не смог, прости". Однако не дождался и столь малого. А вот кто пришел в восторг от альбома, так это Момоко. – Да это же прекрасно! Это лучшее, что ты записывал за всю жизнь! – уверяла его девушка, и Джури знал, чувствовал на подсознательном уровне, что это не пустые слова поддержки – Момоко действительно так считала. С одной стороны, Джури было приятно, что близкий человек высоко оценил его работу. С другой, он не мог не думать о том, что все остальное, что он успел исполнить и записать за свою жизнь, Момоко абсолютно не нравилось. Впереди, уже в новом году, Джури ждало несколько инсторов и концертов в поддержку альбома, после чего предстояло решить, как поступать дальше. Пока что конкретных идей относительно собственного творчества у него не имелось. Когда в канун Рождества Джури ввалился домой с улицы, прижимая к себе как сокровище огромное ведерко с куриными крылышками KFC, первое, что он почувствовал, это потрясающий сладкий запах, моментально превративший обыкновенную квартиру в дорогой сердцу праздничный дом. – Я испекла нам рождественское печенье, – сообщила Момоко, выйдя в прихожую и чмокнув Джури в холодную щеку, пока тот, не расставаясь со своими крылышками, стягивал обувь, привычно наступая на задники. – Пахнет обалденно, – от души похвалил он. – Я бы еще и индейку приготовила, но пусть уж будут твои крылышки, – неодобрительно покачав головой, Момоко все же забрала ведерко, чтобы Джури смог раздеться. Всю квартиру Момоко тоже украсила, повесила красивые гирлянды на стены, расставила по полкам забавные безделушки в виде ангелочков в меховых шапочках и крохотных Санта-Клаусов. Когда они выключили свет, оставив одни светящиеся гирлянды, и уселись на расстеленном одеяле прямо на полу перед телевизором, Джури был вынужден признать, что такое Рождество и правда лучше того, к чему он привык, пускай запивать любимые крылышки подогретым вином с пряностями было несколько непривычно. – Эй, остановись, это тебе не пиво, – рассмеялась Момоко, когда Джури чуть ли не залпом приговорил половину бокала, тогда как девушка едва пригубила из своего. – Да ладно, я же никогда не пьянею, – отмахнулся Джури, глядя в экран телевизора. Сегодня они решили обойтись без фильмов и не особо внимательно смотрели на первом попавшемся канале в режиме онлайн, как отмечают Рождество в других странах. Так как во всем остальном мире день только начинался, показывали преимущественно, как люди катаются на коньках на катках, временно организованных на площадях в больших городах, гуляют вокруг наряженных елок, пьют глинтвейн на рождественских ярмарках. – Как же здорово, когда идет снег, – мечтательно протянула Момоко, когда показывали какой-то европейский город: снег там не шел, а валил так, что почти не было видно происходящее вокруг. – С таким снегом недолго и в сугроб превратиться, – хмыкнул в ответ Джури. – Здо-орово же, – девушка маленькими кусочками откусывала от имбирного печенья и такими же небольшими глотками запивала его вином. Крылышки она, не иначе, решила оставить Джури. – Снег – это так романтично. Ничего романтичного в мокрых холодных осадках Джури не видел, он вообще больше любил лето, даже жару переносил относительно сносно, но говорить об этом вслух посчитал сейчас лишним и потому только многозначительно прокомментировал: – Угу. Поедание крылышек, которых оставалось еще более чем достаточно, избавляло от необходимости говорить лишний раз. Вместе с Момоко они жили уже несколько месяцев, и теперь Джури не мог не видеть, насколько они все же были непохожи друг на друга. Момоко перебралась к нему в начале июля. Решив съехаться, они не долго выбирали, в чьей квартире обосноваться: пускай та, что снимала Момоко, была светлее и просторнее, Джури жил куда ближе к месту ее работы, что экономило Момоко больше часа времени в пути. Сам Джури был только рад никуда не переезжать. Вещей у Момоко оказалось вагон и тележка в придачу: многочисленная одежда заполонила все полки и вешалки – пришлось даже купить еще один шкаф. Принадлежности для рисования отняли половину спальни, а в ванной появилось столько бутылочек и флакончиков, что Джури, каждый раз входя туда, чувствовал себя как в драгсторе. Но жить с Момоко оказалось в целом комфортно. Девушка любила готовить, и Джури, который точно так же любил поесть, высоко ценил это качество. Она не отличалась сильной придирчивостью к чистоте, хотя то, что дом стал куда опрятнее, Джури не мог не заметить, и редко делала замечания Джури, который постоянно терял носки еще по пути к ванной и забывал после себя смахнуть крошки со стола. Приятно было знать, что дома тебя ждут – с этим чувством Джури был фактически незнаком и теперь признавал, что в целом жить с кем-то лучше, чем жить одному. Впрочем, раздражающих привычек у Момоко тоже обнаружилось немало. Например, она ненавязчиво оставляла грязные чашки и тарелки в раковине на кухне, что можно было расценить как готовность помыть их позже, так и намек, чтобы за нее их помыл Джури. Ничего преступного в этом не было, вот только Джури ненавидел мыть посуду и, когда бывал не в духе, из-за этих несчастных чашек серьезно раздражался. Еще одним камнем преткновения стал фен. Прежде Джури не представлял, что можно всерьез возненавидеть обыкновенную домашнюю технику, но теперь от одного упоминания о фене его передергивало. Момоко вставала на работу намного раньше Джури, а еще она каждый день мыла голову. Поэтому ежедневно ровно в шесть утра Джури просыпался от рева фена, сдержать который не могли ни закрытые двери, ни натянутая на голову подушка. Так как у Джури был своеобразный график работы, нередко такие побудки случались даже в его выходные. – Зачем вообще сушить волосы? – недоумевал он. – Они что, сами не высохнут? – Когда? За полчаса до выхода на работу? – возмущалась в ответ Момоко. – Если помыть голову с вечера, они высохнут еще до сна, – предложил простое решение он и так и не понял, почему Момоко посмотрела на него, как на душевнобольного. Подобных мелочей было предостаточно, но Джури справедливо полагал, что и сам не подарок, а Момоко практически никогда на него не ворчала и не пыталась переделать. Подобное поведение дорогого стоило – Джури понимал это и считал, что их отношения в целом очень гармоничны вопреки всей их непохожести. Когда с крылышками Джури наконец справился, Момоко переключила на музыкальный канал, где крутили старые клипы. Таким умиротворенным и довольным он давно себя не чувствовал, пока лежал, вытянувшись на мягком одеяле и обнимая Момоко. С вином он все же немного перестарался и теперь, медленно утопая в расслабленности, чувствовал, что до самого главного действа – до секса – возможно и не дотянет, уснув раньше. В последнее время Джури часто ловил себя на мысли, что сильной страсти к Момоко не испытывает. В постели его девушка была не особо изобретательной, и когда экстаз конфетно-букетного периода прошел, Джури вдруг осознал, что интимная жизнь встала в один ряд с совместными ужинами и просмотрами фильмов по вечерам – занятие в целом приятное, но вполне обыденное. Наверное, так и выглядела семейная жизнь, – этой мыслью Джури себя успокаивал, когда порой понимал, что немного скучает от однообразных будней. – У меня для тебя есть подарок, – вырвала его из полусонных размышлений Момоко, и Джури встрепенулся. – И у меня для тебя! – купить подарок, но забыть его отдать было бы верхом глупости, и Джури оказался к нему близок. – Чур, я первый! После недолгих, но мучительных размышлений Джури купил своей подруге серебряную подвеску на шею, стоившую ему половину месячного заработка. Украшение было тонким, изящным и выглядело дорого. Джури остался покупкой довольным, почти не сомневался, что Момоко подарок тоже понравится, и омрачило приобретение только внезапное понимание, что Джури, сам того в полной мере не осознавая, при выборе презента вдохновился подарком, что Леда сделал ему на последний день рождения. В магазине украшение упаковали в красивый футляр и перевязали красной лентой, похожей на те, что Джури видел на подарочных коробках в любимых Момоко старых фильмах. – Ух ты, как красиво! – Момоко восхищалась настолько искренне, что Джури, глядя на нее, тоже испытал неподдельную радость. В приглушенном освещении, что наполняло комнату, подвеска поблескивала и казалась еще краше, чем при свете дня. – Ты вспомнил, да? – подняла на Джури сияющий взгляд девушка и вдруг крепко обняла его за шею. – Я верила! Я знала, что ты не забудешь! – Я... – Момоко он обнимал в этот момент автоматически, растерянно глядя перед собой широко открытыми глазами. Хорошо, что девушка не видела его удивления. – Про нашу годовщину! Мы же ровно год назад познакомились! Она отстранилась, и Джури поспешно придал своему лицу воодушевленное выражение. – Конечно, – глазом не моргнув, соврал он и с важностью добавил: – Я всегда все помню. – Это большая редкость, мужчины обычно забывают о таких датах, – легким взмахом руки Момоко убрала упавшую на лицо прядь и солнечно улыбнулась: – Ты у меня самый лучший. И у меня тоже есть подарок. Пока девушка убежала в соседнюю комнату, Джури тихонько выдохнул. Отчего-то он не сомневался, что узнай Момоко о его забывчивости, обида была бы куда сильнее, чем того заслуживает ситуация. Женщины сложные, – вот что обреченно признал про себя Джури, тихо вздохнув еще раз, но тут же выпрямился и беспечно улыбнулся, потому что Момоко, хитро улыбаясь и держа что-то за спиной, вернулась в комнату. – Вот, – протянула она Джури какой-то разноцветный буклет. – У меня не очень честный подарок, потому что он для нас двоих. Но я уверена, тебе очень, очень понравится. Развернув буклет, Джури увидел на фотографии домик, похожий на сказочный, а внизу крупным шрифтом надпись – "Отдых вашей мечты". – Лучший отель в Каруидзаве. Поедем туда на Новый год, вдвоем, – если бы от счастья можно было сиять по-настоящему, в комнате от радости Момоко стало бы светлее. – Супер, – улыбнулся ей Джури, рассматривая буклет, где перечислялись многочисленные услуги и бонусы, которые предлагались гостям. – Никогда не бывал в таких местах. Поедем обязательно. – Это будет наше лучшее путешествие, – не могла скрыть радости Момоко и первая потянулась за поцелуем. Однако едва губы Джури коснулись ее губ, телефон звякнул, отвлекая, и поцелуй как-то смазался. – Да неважно... – отмахнулся Джури, когда Момоко немного отклонилась, но та мотнула головой: – Ничего, ответь, а я пока на кухню за вином схожу. Порывшись в складках смятого одеяла, Джури наконец выудил свой смартфон и активировал дисплей, чтобы тут же открыть новое сообщение. "С Рождеством", – говорилось в короткой смске, и Джури невольно замер, когда увидел, что она от Леды. Ничего особенного в поздравлении самом по себе не было, но Джури не помнил, чтобы Леда поздравлял его в прошлом году и в позапрошлом тоже. "С Рождеством". Как же это было в его духе – написать аж два слова. Два слова, на которые Джури тупо смотрел уже с минуту, пока в его голове почему-то стало пусто. – Что там? – раздался голос Момоко за спиной, и Джури резко обернулся, попутно выключая экран и опуская руку с телефоном. – Да ничего особенного, – фальшиво улыбнулся он, отчего Момоко нахмурилась. Запоздало Джури сообразил, что сцена вышла какая-то некрасивая, и поспешил объяснить: – Ничего такого, – повторил он, продолжая тянуть улыбку. – Просто Леда поздравил, а я удивился. Леда у нас всегда внезапный. – Ясно, – не глядя на него, Момоко села рядом на одеяло и поставила прямо на пол полную бутылку с вином. – Ты бы хоть ответил. – Потом. Не думаю, что нужно отвечать. – Почему же? Если тебя поздравили, не отвечать невежливо, – если бы в Джури на этот момент плескалось меньше вина, возможно, он придал бы чуть больше значения несколько отрешенной речи Момоко и ее строго выпрямленной спине. Но сейчас он был занят бокалами и новой бутылкой. – Мне кажется, это какая-то общая рассылка, – как можно легкомысленней улыбнулся он и протянул девушке полный бокал. – Мы с ним сейчас и не общаемся почти, – на этом следовало замолчать, но Джури сам того не заметил, как вдогонку выдал: – Он меня даже с выходом альбома не поздравил. – И тебя это расстроило? – слегка повернув голову, Момоко пристально смотрела на Джури, вертя в тонких пальцах стеклянную ножку бокала. – Да нет, с чего мне расстраиваться, – пожал плечами Джури, наполняя уже свой бокал. – Мы ж не общаемся почти. – Ты это уже говорил. Что-то странное было в голосе Момоко, что заставило насторожиться даже расслабленного Джури, но, когда он внимательнее посмотрел на девушку, та улыбнулась ему абсолютно беспечно. – Учитывая, что у Леды сложный характер, ничего удивительного, что не поздравил, – произнесла она и откинула за спину длинные волосы. – Почему ты так решила? – нахмурился Джури. – Что решила? – Что у него сложный характер. – Так ты ж и говорил, – не слишком уверенно отозвалась Момоко. – Разве? – удивился Джури. Он вообще не помнил, чтобы когда-то обсуждал с ней Леду, тем более было странно узнать, что он назвал характер Леды сложным. Не потому, что это не было правдой, а скорее оттого, что Джури никогда не думал о Леде в таком ключе и вряд ли мог сказать подобное. – Может, где-то в другом месте слышала, – равнодушно пожала плечами Момоко. – Кто-то из твоих знакомых говорил, возможно. Разговор о Леде в этой комнате в этот праздничный вечер был крайне неуместен, как вдруг почувствовал Джури. Ему стало физически неуютно, будто из окна потянуло пронизывающим сквозняком. – С характером у Леды все нормально, – решил обратить странный диалог в шутку Джури и поднялся с пола на ноги. – Он только по утрам невыносим, но ровно две чашки кофе проблему решают, – и, направившись к двери, добавил: – Там, по-моему, еще крылышки остались. Сейчас приду. Момоко ему не ответила, только посмотрела как-то странно. Хотя, возможно, Джури так показалось из-за скудного освещения. ~ Позже и уже на трезвую голову Джури подумает, что упоминание Леды с его неизменными двумя утренними чашками кофе было лишним. Будь Леда девушкой, для Момоко слова Джури прозвучали бы весьма двусмысленно. Но он успокоил себя тем, что едва ли его подруга может заподозрить, что именно связывало его с бывшим лидером в прошлом и какую рану тот оставил Джури на прощание, когда в одночасье ушел и забыл о нем. Джури успокоит себя тем, что существует тысяча причин, откуда он может знать, какой Леда по утрам. В свое время они работали круглые сутки, репетировали и записывались, ездили вместе в туры, когда приходилось спать в машине и завтракать на заправках еще до того, как солнце появлялось над горизонтом. Немало личных подробностей, как правило, известных только самым близким, Джури мог поведать и об Агги, и о Сойке, и даже об Абе, которая часто помогала им в турах. "Ничего лишнего я не сказал", – успокоит себя Джури. Момоко в течение вечера, как и в последующие дни, о Леде тоже больше не упомянет, отчего Джури успокоится окончательно.