Натянутой тетивой

      У мамы с папой глаза ласковые и грустные.       — Мы обязательно вернёмся. Решим кое-что — и уедем с тобой далеко-далеко, обещаю.       Оба затянуты в кожаное, зашнурованы накрепко, как в путы, думает Ангрел. За спинами колчаны стрел, тех самых, которые папа всю неделю делал.       Тревога давит на рёбра так, что слова не вымолвить и сложно даже вдохнуть, — а мама уже протягивает её лук, небольшой и лёгкий.       — Мы тебя очень любим и хотим, чтобы с тобой всё было хорошо. А Лорион и Сирдор как раз за тобой присмотрят, пока нас не будет. Идёт?       — Я тоже вас очень-очень люблю, — бормочет Ангрел.       И крепко обнимает.       Мама выпрямляется. На плече остаётся несколько тёмных пятнышек — слёзы.       Папина тёплая ладонь треплет по волосам.       — Ты даже соскучиться не успеешь. С тебя три шкурки к нашему возвращению, охотница. Годится?       Это где-то на неделю или две работы, если крысиных, считает Ангрел в уме. Пожимает протянутую руку.       Два альтмера стоят рядом, почти как живые статуи — моргают только. Взгляды задумчивые и почти не грустные, и на них хочется накричать, их хочется взять за воротники эти торчащие, тряхануть и…       — Можно мне с вами? — рвётся с языка вместо этого. — Я уже умею стрелять, папа, ты сам сказал!       «Тут холодно. Мне не нравится. Я боюсь».       — Что ты, родная? Всё будет хорошо.       Мама пахнет лесом. И кожа чуть вытертая так идёт к её глазам.       А вокруг — белые каменные стены, тусклые светильники и непривычная, пугающая тишина, которую так хочется разорвать хоть чем-нибудь.       Как в склепе, честное слово, и лица их здесь такие страшно-синеватые, и зажмуриться бы, стряхнуть морок, но не получается отвести глаза…       А потом они уходят.       Ангрел выбегает за ними наружу, смотрит, смотрит, пока мама с папой не исчезают вдали. Машет им рукой — а потом они совсем скрываются за холмом.       Только тогда она утирает слёзы рукавом.