Коронованный паршивец

      Меня разрывало на две части - любопытство и недоверие.       Это походило на посредственное ограбление, как подсказывал здравый смысл. Я застал врасплох грабителя и сейчас лишь терялся в догадках, каким образом он проник внутрь, не разбудив меня. Помещения захламлены и прокрасться незамеченным многого стоит.       Окна заколочены, единственная возможность попасть внутрь - запертая входная дверь. Как ему удалось? Вероятнее - есть лазейка, о которой я не знаю. Дом мне не довелось исследовать. Я давно здесь не был.       - Пожалуйста, без рук. - Я вытер рукавом влагу с щёк. - Нет необходимости в насилии или попытке задурить меня. - Сахаш ещё сильнее впился взглядом в мои бренные ноги, убеждаясь, что я представляю минимальную угрозу. - Забирай всё, что есть в доме...       Убранство дома выглядело заброшенным, но не опустошённым. В неразберихи интерьера я углядел опрокинутую подставку с бесфитильными обломанными свечами, что сокрыта под тумбой. - Подсвечник? Зеркальце? Книги? - На последнем обсчете имущества мне прилетела весомая пощечина. Я умолк, продолжая держать рот открытым.       - Дружок, - с мягким, но ни капельки немилым тоном обратился сахаш, - даю последнюю возможность заткнуться, а иначе...       Он замахнулся, на что я успел среагировать, закрывшись. В непродолжительном ожидании удара не последовало. Это был урок.       - Так гораздо лучше: всем будет проще, если между нами образуется понимание. Это конструктивный диалог. В твоей голове не хватает рычага, когда следует вникать в услышанное, а не пиздеть невразумительно, что взбредет в голову, делая поспешные... выводы.       Здоровяк приставил указательный палец дулом в мой висок. Силы было достаточно, что мне пришлось наклонить голову, смотреть исподлобья с отчаянием. Сердце безумно плясало под грудной клетке. Над селезенкой начало ныть от боли. Я был уверен: состояние страха, выступившее на лице, когда я ничем не могу ответить или защититься, утешало незнакомца, словно озвученная им история о моей семьей взаправду делала меня антагонистом истории.       - Левую руку - мне на левое плечо, - коротко скомандовал сахаш.       Тяжёлая задача. Конечность околела под страхом, подушечки пальцев едва ощущали слой ткани и кустящийся мех, выбивающийся из-за ворота, но я быстро расстался с креслом, оказавшись в чужих руках. Нынешнее положение быстро отступило на второй план; пред нами был дверной проём в подвал. Он вёл нисколько вниз, наоборот, внутрь, к ответам на вопросы.       Безмятежную транспортировку прервал носильщик, переступивший порог бочком, сжав меня посильнее, чтоб я не бился о своды стен. Через две ступеньки раздался голос, более громко. Пространство на лестничном узкое. Каждое слово улавливалось безупречно и отчётливо.       - Я уверен на сто десять процентов: ты знаешь всё. Противишься правде, брешешь за честь покойников, считая, что это не обязано иметь к тебе отношение.       Пропущенная над головами лампочка потеряно мигала, как и свора оправдательных заготовок, давно выстроенных при разоблачающих ситуаций, но я поостерегся закатывать сцены. Что не скажу - бесполезно. Обложка не изменит сути содержимого.       - Ненависть... - Он запнулся, чтобы переступить сгнивший обломок ступеньки, и продолжил. - Ненависть... ком, нарастающий последовательно открытию новых деталей в моём... Нет, нашем семейном деле.       Освещение подвала всецело поддерживалось электричеством в противовес дому, где в обиходе традиционные свечки, камин. Не скрываю, я удивился не только одним фактом, что технологии для домашнего пользования находятся под домом, но и поддержанием чистоты перфекциониста, использующего помещение в наилучшей форме выведенных привычек. Это наполнило меня спокойствием. Близость к цивилизации, к свету, поселило во мне надежду на культурный исход.       В положении, которым меня обременили, иронично оказаться на угловом диване. Две плоскости в зоне периферии зрения демонстрировали загнанность. Высокий силуэт пленителя бродил по комнате бесноватым шагом, бросал раздражённый взгляд в сторону накрытых полотном картин. Я знал о содержании - портреты владельцев дома, длинною в династии. Не знаю, нет уверенности, что истина и впрямь поверхностна. Значит, всё просто: мои родители - аферисты, лишённый совести? Это иррациональное уравнение.       Яркий бело-синий свет неприятно воздействовал на внутреннее состояние и выжигал не в физическом понимании зрение, а внутренний нюх. Чувство обречённости терзалось внутри под сердцем, карабкалось вверх по сосудам, вызывая спазм. Кроме клубов пыли, я чувствовал горе, растоптанные надежды, будущее. С новым вдохом его присутствие росло. Оно наполняло меня, и я, трусливо ворочая языком, боясь сбросить ширму тишины, ворочался и исследовал помещение.       Ранее не замечал рабочего стола, пристроенного строго по центру комнаты, над ним пристроилась навесная лампа в форме прямоугольной рамы, не ламповое происхождение. Свет образован двумя накалёнными оранжевыми прутьями. Крепится лампа на двух проводах с разных концов. Стол пуст, но в то же время полон всем необходимым; подпачканная постоянным использованием чернелица, из неё торчат два белых пера. Одно из них с чернильными пятнами. Рабочую обстановку дополняют две стопки бумаги - чистая и исписанная.       Фигура сахаша заслонила мне исследование стола.       - Всё здесь.       - И я тоже.       - Правильно. Ты должен осознавать, что там, где ты сидишь, должно быть пусто, без пролежней в форме твоей задницы. Это моё наследие, - под таким громким словом он обрисовал окружение, однако расслабленность сменилась напряжённой позой, когда на меня упал взор.       - Убери, пожалуйста, полотно с кладки картин. Вытащи картину под гравировкой - Возрождённый камин.       Я угадал с выбором воспоминания, потому что большой нарост грузного тела улетучился. Помещение снова попало под беглое исследование.       Возле выхода из подавала прибита доска. Ряд крючков, завешанных рубашками и брюками, приделан по идеально ровной полосе. Рядом урна - снаружи пестрятся изогнутые ручки от зонтов. Широкий шкаф поставлен спиной к углу и повторяет больную любовь к правильности. Обзор противоположной части комнаты усложнялся в силу ограниченного диапазона света: размытые фигуры кухонных принадлежностей (миниатюрный столик, подушка на замене стула); одноместная лежанка поверх матраса; стелаж, разбитый в детстве по моей вине, но лишённый стекол, и наполненный книгами.       - Семейное, - мрачно отозвался здоровяк и встал под падение света, держа картину, - сборище. Узнаёшь?       Да, изображение исследовано в детские года вдоль и поперёк. На фоне отреставрированного камина собралась незнакомая семья и традиционно запечатлелась под искусной рукой художника. Самым впечатляющим свойством художника было разве что детальность прорисовки черт лиц, а их немало - девять штук. В гостях даже побывало два незнакомых мне человека.       Картина, как и другие экземпляры изобразительного искусства, не вызывала восторженности. Она давила обречённостью. Пустые глаза, слабо натянутые улыбки, серость...       - Посмотрим. Насколько я знаю, моя мать приходится мачехой изображенной девочки.       - Изунна, - сухо поправил он.       - Она умерла с няней от холеры в поместье дедушки давным-давно.       - Умерла.       Я не смог говорить дальше, потому что чувствовал, как напряженный, строгий голос оброс меланхолическими нотами.       - Меня нет на картине. Я не мог физически на ней оказаться. Был ни в том месте, ни в то... время, - сгорбился он и когти едва полоснули по полотну. - В поместье дедушки до прибытия сестры был я. Отец меня не любил и часто отсылал по родственникам. Ты вряд ли способен понять, почему я такой, какой есть. Представляешь, что значит судьбоносный удар под дых - оказаться виноватым в глазах родной крови, единственного человека, к которому побежит любой из нас, и он бы с радостью поменял меня на сестру. В ней он не чаял души, а со мной... Однажды я зашёл к отцу. Убитый вдрызг, заливающий эгоизм и горе вином, отец обнимает картину. Он оборачивается ко мне и, улыбаясь, говорит: "А, это ты, Пол! Знаешь... А вряд ли знаешь, гаденыш, как я жалею, что не продлил твою ссылку на неделю. Изунна была бы жива, дома".       - Это жестоко.       - Не говори о жесткости, - в голосину рассмеялся или завыл Пол, - добил меня не отец, а Самелия, твоя мать, посчитавшая лучшим выбором мне выпасть из жизни. Я был не лучшим ребёнком, но ЭТО...       Под импульсивным напором Пола картина лопнула. От дыры разошлись два разрыва - и вверх, и вниз. Картину поделило. На секунду здоровяк опешил, задумчиво разглядел результат. В отделенной части находился его отец и моя мать, но вдруг он замер. Половина с сестрой Изунны была сильна обрублена, из-за чего лицо на одну долю исковеркало.       - Ненавижу вас всех. Выблядки и отродья, любите гнездится вместе.       - Что ты хочешь от меня? - сдался я.       - Дом опасен для нас обоих. Цурайское проклятие выжимает из него соки прошлого и настоящего, память предшественников, предков. - К неожиданности, мне пришлось в срочном порядке отодвигаться. По-соседски рухнул сахаш и облокотился на меня, довольствуясь, что мучает меня и испытывает терпение на зажатость. Я не хочу, чтобы он меня избил или убил. - Я живу внизу, потому что оно... - он склонился и прошептал, - ...наверху.       - Я не вписываюсь в историю дома.       - Вписываешься, смазливый щенок. Я хочу тебя убить, но это бессмыслица. Ты и впрямь тупой, можешь кидаться исключительно пустыми догадками, какими были твои родители. С этим неувязочка, - покачал головой сахаш. - А вот с картиной ты не прогадал, видно вспомнив, что твоя мать была мачехой Изунне. Да, я не мог оказаться Изунной и претендовать на дом. Вообще я должен был оказаться на картине со всеми, но, думается мне, не срослось из-за отца. Он специально отослал меня за неделю.       - Так что... ты...       - Заткнись, дай мне продолжить. Мне нужен код от сейфа и ключ.       Настала очередь мне удивляться. Такие ужасные рассказы, пощечины ради сейфа, а не возможностью стать владельцем дома?       - Дом мне не нужен. Твоя смерть - под вопросом, - расплылся в мерзкой лыбе Пол. - Сейф под столом, что в центре комнаты. Прикрыт таки-ииим бо-ооольши-ииим ковром, - добавил он. - Я не понимаю вот чего: то ли сейф реально огромен, то ли дверь открывает доступ к новому помещению.       - Может ключ где-то дома... или подсказки к паролю.       - Самелия знала. Это ты должен знать, так как не я её сын, крепись и думай над вариантами подсказок. Должно же быть что-то.       - А кто рисовал картины? Кажется, что художник был частым гостем в доме с моей семьей, общался после произошедшего... сам понимаешь, с твоими родственниками, делал портрет матери и отца.       - Подозрительно. Почему нет изображений с тобой?       - Мрачным картинам предпочитаю фотографии. И, кстати говоря, - уже в более свободной манере начал говорить я, - почему ты не спросишь ещё кого-нибудь про сейф у знакомых твоего отца?       Мой указательный палец по очереди потыкал в незнакомые лица на обрывках, оставшихся после картины.       - Они все мертвы.       Разбросанный и сломавший мне голову пазл начал обрастать новыми деталями и таинственно жуткими, и я всё меньше хотел в это ввязываться, задерживаясь хоть на секунду в доме в компании ненормального владельца наследника дома.