Имя твое запретное

Гладить тебя одуванчиком по подбородку, гладить тебя маргариткой по тонкой ключице... Всем, кого я любил, было так плохо, я бы хотел никогда у тебя не случиться... Гладить тебя колокольчиками по бедрам, розовым лютиком гладить тебя вдоль шеи. Я никогда не хотел, чтоб тебе было больно, я так хотел попросить у тебя прощения. Гладить тебя подснежниками по скулам, гладить тебя незабудкой по мочке ушка. Ты — как цветок сирени с пятью лепестками — так хочется скушать Дзеси Икита

      Оставив благоустройство нового дома на Типси и собрав с собой немного еды, они вновь сели в машину, отправляясь на этот раз южнее. Будто пытаясь скрыться от ветра и шторма в Дорсете и в своих сердцах, они гнали по трассе со всей скоростью. Сначала за рулём был Поттер. Он вел небрежно, но не отвлекаясь от дороги, изредка вытягивал шею, как и в тот раз, чтобы затянуться малфоевской сигаретой. Он слушал неспешные рассказы Драко о местах, которые они проезжали, каких-то замках или особых деревьях. Малфой был хороший рассказчик, и Гарри с интересом вслушивался в этот умиротворяющий тихий голос.       На полпути они поменялись, и вёл уже Драко. Он сразу набрал скорость и был сосредоточен на дороге, на поворотах. Теперь уже Гарри наливал ему стаканчики чая из термоса, прикуривал сигаретку и развлекал глупыми песенками или вспоминал старые истории наподобие «Звездных войн», почему-то особо поразивших воображение Драко. Он переспрашивал про Йоду и Чубакку по несколько раз и чуть не всплакнул, когда дело дошло до смерти принцессы Амидалы. Такая реакция, детская и непосредственная, без тени наигранности, так тронула Гарри, что он решил приукрасить концовку, обеспечив Малфою забористый хэппи-энд.       Один раз они остановились и, развалившись на капоте, ели заботливо сложенные Типси в корзинку сэндвичи и пирог с вишней. Тут их и застал серебряный абрис лисы, которая голосом Джинни Уизли затараторила:       — Гарри, надеюсь, ты помнишь, что обещал мне! Никаких девок, никаких попаданий в газеты, никаких попоек. И я всё ещё жду извинений за тот вечер. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Целую.       И лиса растворилась в воздухе.       Гарри даже не пошевелился. Он отпил колу и вперил свой взгляд в жестяную баночку.       — Почему ты не поехал с ней? — посмотрел на него Драко. — Почему не отправился со своей невестой?       Гарри не отвечал, не шевелился, смотрел в свою колу, и только желваки бегали по его лицу.       — Она не поехала бы, — наконец подал он голос. — Готовится к свадьбе. И к тому же она считает меня скучным, — сжал он пустую банку в кулаке. — Сказала как-то мне, что я как пресная овсянка на воде, — отбросил он с досадой банку в сторону, на лету измельчая её заклинанием.       Драко резко сел на капоте и развернулся к Гарри.       — Ты... ты... — его голос был полон возмущения, а глаза даже округлились от негодования. — Да дура она! — сердито выпалил он. — Ты же как праздник! Как сюрприз-вечеринка! — восторженно перечислял он и дергал Поттера за рукав. — Никакая ты не овсянка! Ты — торт. Шоколадный! Ты весь как набор петард и хлопушек. Как сливочное пирожное и новые санки! — он чуть не захлебывался от возмущения и желания донести свою мысль. А мысль была простой: Гарри самый добрый, милый, весёлый, классный парень из всех, кого знал Драко. И он не мог понять, почему Уизлетта не видит своего счастья и смеет называть этого чудесного, волшебного Поттера пресной овсянкой. Да он за всю жизнь столько не смеялся, как за последние дни, сто лет не ощущал себя так надёжно и защищённо. С Гарри было так хорошо и так просто быть собой, ничего не страшась, не испытывая неловкости даже в молчании или ссоре. Как кто-то мог считать этого Поттера пресным?!       — Слышишь? Гарри? — тут Поттер обернулся к нему, услышав, как Драко обратился к нему по имени. Так нежно и вкрадчиво, словно пробуя на вкус каждую букву. Драко заглядывал ему в глаза, ища реакции на свои слова, одновременно теребя за рукав, успокаивая и ободряя. И Гарри не смог оторвать от него ответного взгляда.        «Хороший, хороший, какой же ты хороший», — думал он.       И быстрее забилось сердце, словно в приступе удушья он почувствовал нехватку... нехватку чего-то… Он не мог вздохнуть и оторваться от глаз напротив тоже не мог. Хотелось дотронуться, хотелось почувствовать его руку сильнее, а не на рукаве одежды.       «Хочу, хочу, хочу...» — и не мог понять, чего, чего хочет. Он облизнул губы и наконец смог вдохнуть воздух, шумно выдыхая ртом. Пытаясь унять взбесившийся пульс, с трудом отвернулся, спрыгнул с капота и, уже садясь за руль и поджав губы почти в нитку, процедил, отводя глаза в сторону:       — Спасибо, Малф.       Тот уже тоже слез с капота и, взяв корзину с едой, сел рядом на пассажирское сидение. Он смотрел куда-то в сторону, с досадой покусывая край нижней губы.       Гарри завел мотор и уже бодрым голосом, сбрасывая ненужную напряжённость, сказал:       — Если я шоколадный торт, то ты — мороженка.       Драко повернулся, тоже мгновенно светлея взглядом.       — Я совсем не люблю мороженое. Оно холодное и липкое, — он брезгливо сморщил нос, облегченно улыбаясь.       — А я люблю, — подмигнул ему Гарри, и Драко вдруг вспыхнул как маков цвет... но не растерялся и, прищёлкнув языком, сказал:       — А я обожаю шоколадные тортики. М-м-м... ням! — погладил он себя по животу.       Гарри вдавил газ, и они помчались, возвращая себе хорошее настроение и непринуждённость общения.       Гарри размышлял, что никогда ему не было так легко с Джинни. Она всегда была требовательной аккуратисткой, иногда капризной, часто излишне прямолинейной. Их отношения были какими угодно, но не легкими.       И ему никогда не было ни с кем так же весело, даже с Роном. Все же Уизли по натуре был пай-мальчиком, довольно робким и частенько обидчивым. Иногда он вовсе не понимал шуток Гарри, сердился на них и никогда не любил всяких безрассудств.       И ему точно ни с кем ещё не было так интересно. Даже Гермиона, при всем своем уме, не могла так же виртуозно вести беседу, открывая что-то новое для собеседника, завлекая его историей, даря знание и при этом не давая повод думать, что ты глуп или недостаточно информирован о предмете разговора. Изящная тактичность, с которой Драко обходил острые углы в разговорах, стараясь не задеть чувства Гарри или не высказать сомнений в его интеллекте или уровне академических знаний, восхищала Поттера. Даже если Драко хотел указать на его промах или поддеть его, он делал это грациозно и мастерски, так что в итоге было непонятно — обижаться или улыбаться.       И, совершенно определённо, Гарри не знал никого красивее! Раньше это была для него всего лишь надменная, холёная красота неодушевлённого произведения искусства, смотреть на которое всегда приятно, но она не грела сердце. Но теперь он знал, что эта красота так светится, иногда плескаясь весельем в серых глазах, что она искрится озорными словами в прекрасных, чётко очерченных губах. Теперь он знал наверняка, что белоснежные локоны на ощупь как перышко самой мягкой птички, что светлая кожа, если её потрогать — как нежный абрикос, бархат и шелк. Что даже спросонья он невозможно мил и очарователен, что красота эта трогательно-беспомощна перед житейскими делами и изнеженно меланхолична в моменты грусти. Этой красотой хотелось наслаждаться, греться ей, купаться в её лучах, обладать ею.       Гарри сильно сжал руль, одновременно и хмурясь, и улыбаясь своим внезапно смущающим мыслям. Окутанный белым дымом очередной малфоевской сигареты, он думал, что как в тумане пытается на ощупь ухватить что-то важное и нужное за хвост, но оно ускользает, прячется под слоем защитных реакций и рациональностью, под завесами из давних предрассудков и сложных обещаний.       Туманная дымка вязко окутывала его сознание, лилась из серых колдовских глаз, струилась, овивала его, и Гарри уже больше не понимал себя, своих странных мыслей и опасных желаний. Но он знал, что любые чары когда-нибудь спадут, и когда туман рассеется, он поймёт, что же так жжёт в его груди. А когда поймёт, то уже не сможет забыть и отпустить.       — Смотри, смотри! — голос Малфоя вывел его из размышлений.       Они проезжали сквозь поле. По обеим сторонам от дороги было синее, шелестящее, волнующееся море из колокольчиков и васильков. Бесконечным потоком, словно волнами прибоя, двигалось поле цветов.       — Останови, останови! — возбужденно попросил Драко и даже дернул Гарри за рукав.       Машина остановилась, и Драко тут же выбежал в бушующее поле. Солнце уже заходило, окрашивая весь пейзаж алыми всполохами, а тёмные тучи давали ещё более насыщенный оттенок синего цвета. Гарри увидел, как Малфой повалился в мягкое разнотравье, и океан цветов укрыл его целиком, словно волнами сойдясь над головой. Пойдя следом, Гарри нашёл расхристанного, раскинувшего руки Драко в будто созданном специально для него обрамлении синих и нежно-фиолетовых цветов, сочных зеленых листьев с небольшим вкраплением белых скромных маргариток. И он был одуряюще хорош!        «Таких просто не бывает», — как под гипнозом думал Поттер, опускаясь в траву рядом.       Гарри так же раскинул руки, рассеянный, растрепанный, оглушенный этой красотой. Небо — такое большое над ними, и уже появились сахарный полумесяц и первые бледные звезды. Он почувствовал все ароматы сразу. Сладкие цветы, горькие травы, бодрящий ветер — пахло влюблённостью и грозой.       Едва-едва кончика мизинца его руки касалась подушечка мизинца Драко, буквально миллиметр кожи. Но через это неуловимое касание, значащее так много сейчас, всё сердце, вся бесполезная нежность — всё стеклось к кончикам мизинцев, соприкасающихся будто случайно. Словно никто из них не замер сейчас, боясь шевельнуться и неловко сдвинуть руку, прекратив это легчайшее касание. Всё счастье в кончике пальца, вся нежность, весь трепет нового, вспыхнувшего огненным столбом, непрошеного чувства. И ощущали оба, как проходит волна за волной жаркая нега взаимности, молчаливого согласия, сладостной лихорадкой передающая волшебный робкий сигнал от одного мизинца другому.       Да, да, да...       И потом они, заперевшись в машине, всё так же посреди этого океана цветов, лежали на откинутых сиденьях, повернувшись друг к другу лицом, заново разглядывая и изучая черты, так по-новому увиденные теперь. В свете тусклой автомобильной лампочки они неспешно рассказывали друг другу свои жизни. О реке, в которой Гарри собирал красную глину, закатав штаны до колен. О кустах снежеягодника, который обожал Драко и собирал полные карманы белых ягод, а потом лопал их, наступая ногой и слушая волшебное «хлоп». О том, как Гарри укусила змея в лесу. И как Драко до сих пор боится собак из сказки «Огниво». Какая на вкус акация, и почему снятся лошади в яблоках. О своей одержимости друг другом на шестом курсе и страхе за «своих» на седьмом, об ожидании смерти и апатичной обречённости тогда, во время решающей битвы. И про первый велосипед с кривой рамой и первую метлу, про ссадины на коленях и первые поцелуи с Чжоу и Панси, про ожог на руке от самодельной петарды и про то, кто дольше может задержать дыхание под водой.       Ни один из них никогда не открывался так другому человеку, не ощущал полного, абсолютного доверия и понимания. Все самые сокровенные секретики, все странные мысли и глупые идеи, детские радости и повзрослевшие горести. Уже со слипающимися глазами они продолжали рассказывать истории своих судеб, крепко сплетённых между собой всей гаммой человеческих чувств. Это была близость, которую нельзя никак объяснить.       И уже совсем засыпая, чувствуя теплое сонное дыхание у своего лица, Гарри подумал: «Что, если стена между нами никогда не была прочнее ореховой скорлупы?..»