Имя твое запретное

Я к тебе — тропой муравьиною, Родниками, опавшими листьями — Доберусь с головою повинною Вопреки всем надуманным истинам. Черным волком, лишь вечер растает, Буду долго бродить у жилья. А в окне не свеча догорает — Это жизнь догорает твоя. На порог, в тепло полутемное, Да плечом — в незакрытую дверь… Примешь ли свое горе бездомное? Нет мне места нигде теперь. Весь мой путь — бои да пожарища, Смерть и слезы, печаль да тлен… Так прости же — и дай пристанище Мне у теплых твоих колен.

      — Колокольчики, колокольчики, колокольчики повсюду! — весело напевал Типси, надевая золотую петельку, к которой был прикреплен стеклянный ангел, на огромную елку.       — За что мне это?! — стенал его хозяин рядом. — Типси, ты самый вредный и непослушный эльф на свете. Ей-богу, я тебя освобожу, дождешься! Мало того, что ты игнорируешь мои слова, так ещё и поёшь. А у тебя ни слуха, ни голоса! У меня уши вянут, — Драко подкидывал поленья в огонь и ворчал, ни в жизнь не признавая, что только благодаря Типси он не сошёл с ума в последние десять дней. Жутко болтливый эльф по-своему скрашивал его безрадостные будни и сборы.       Драко принял решение отправиться на Рождество к родителям, а потом куда-нибудь ещё. Не понаслышке зная, что от себя не убежишь, он надеялся, что хотя бы простая смена обстановки чуть уймет пожар в его сердце. Хотя уже и не пожар... так, пепелище.       — Я говорил тебе, что уеду. К чему такая ёлка? Для себя ты её наряжаешь, что ли? — продолжал бухтеть он.       — Мастер Драко не может знать наперёд, как сложится. Мастер Драко многого не знает, — загадочно шевелил бровями Типси, как ни в чем не бывало продолжая украшать королевских размеров ель, как ни странно, отлично вписывающуюся в высокие своды минималистской гостиной дома.       Серебряные шары всех размеров, стеклянные ангелы и позолоченные змейки, знакомая Драко с детства фигурка волшебника в остроконечной шляпе и фарфоровый олень на зелёной ленте, кометы и зачарованный снежок на нижних веточках, и, конечно, огромная звезда, венчающая всю эту красоту. В доме сразу стало будто теплее...       Канун Рождества обычно самое счастливое время для всех. Беззаботное время дружеских объятий, подарков и весёлого смеха. Драко были не чужды радости этого праздника, он любил и подогретое вино, и аромат корицы, и засахаренные яблоки, и пирог с сюрпризом, и цветные обёртки, и шелковые ленты. А особенно — чувство предвкушения и обновления, будто после Рождества всё будет обязательно по-новому.       Только в этом году он всего этого не ждал, да и не хотел. И тем сильнее раздражался на Типси и его песенки, ёлку, на пирог в духовке и омелу, которую ушастый вредина повесил над всеми дверными проемами.       — Я с тобой целоваться не буду, если ты на это рассчитывал, — зло высмеивал Драко старания эльфа.       — Хозяин — сущий ребёнок, — фыркнул домовик. — Никогда не знаешь, кто может встать с тобой под омелой, мастер Драко, — как-то особо ласково произнес эльф.       — Совсем дурак, — незлобно бросил Драко и сел в кресло с книгой в руке.       Все вещи в поездку были собраны, подарки для родителей и, если честно, даже для Типси, куплены. Завтра утром он отправится в путь и постарается не хандрить и не вспоминать всего, что оставил на родине.       Со дня свадьбы Гарри он запретил себе думать об этом, запретил даже мысленно произносить его имя. Он приказал Типси избавляться от всех газет и даже писем, кроме пришедших от родителей. Он старался оградить себя от ненужной боли, понимая, что просто не вынесет больше, не сможет держать себя в руках, если узнает что-то — увидит фото или получит иную весть о Гарри. Он и так иногда, словно старик, придерживал рукой сердце, заходящееся аритмией, стоило лишь на секунду дать слабину и подумать о том, как они лежали здесь у камина в их последний раз вместе. Ему казалось, что он уже перенёс весь спектр боли, возможной при таком абстрактном недуге, как разбитое сердце, но каждый раз боль ощущалась по-новому. Она коварно пряталась в складках тюля, в который вцеплялись пальцы Гарри, она настигала его на лестнице, где тот обнимал его, она выныривала из ванны, где он ласкал его ступни, и где сам Драко умолял его остаться.       Боль, как черт из табакерки, выпрыгивала в самый неподходящий момент, и время для него теперь, как и боль, делилось на «колющее, режущее, тупое и... с тобою»*. И да, порой было так плохо, что впору себя Обливиэйтом шарахнуть, но нет... Он ни за что не лишил бы себя этих воспоминаний, не желал бы потерять ни дня, ни минуты, проведённых рядом с Гарри. И даже те болезненные часы и мгновения, при воспоминании о которых казалось, что он под Круцио попал.       Нет. Все равно нет. Даже они, даже эти осколки их любви он бережно хранил в своей памяти. Не многим удается узнать настоящую любовь, различить её среди тысячи лиц и имен, распознать и познать, а уж о взаимности знают и того меньше людей. О таком единении тел и душ, как было у них, о восторге, захватившем обоих.       О нет, он не ошибался, Драко точно знал, что любим. Так же безрассудно и вымученно. И только это и удерживало его от пропасти полного безумия. Тот факт, что несмотря на невозможность их любви и её запретность, несмотря на расставание и сломанную судьбу, он был уверен в том, что Гарри будет любить его всю жизнь, как и он будет любить Гарри до самого конца. Его одного. Он это знал так же ясно, как то, что солнце утром взойдёт, а океан солёный... Такая любовь навсегда! И возможно, со временем боль утихнет, и останется только этот свет внутри, мерцающий в них обоих, пусть разлучённых, но навсегда соединённых красной ниточкой своей горько-сладкой тайны.       За окном мела настоящая вьюга, кружились вихри снега, подгоняемые пронзительным океанским ветром. Драко поёжился, глядя на непогоду за окном. Мороз вырисовывал красивые кружевные узоры на огромной стеклянной стене, и выглядело это всё как зимняя открытка. Холод и снежный смерч снаружи, ёлка и огонь внутри. Вот только хозяин тёплого дома был совсем один на этой открытке.       — Эй, Типси, — крикнул Драко.       — Мастер, — тут же появился почтенный домовик.       — Ладно, не пропадать же добру... Неси свой пирог и глинтвейн тащи, да себе прихвати кружку.       В секунду на столе у камина оказалась тарелка с ароматным пирогом, кувшинчик горячего вина, от которого исходил фруктово-пряный пар, и две кружки. Типси довольно уселся на подушечку у стола.       — Мастер Драко всегда был добрым мальчуганом, — улыбался домовик, — мастер Драко вырос и стал добрым человеком.       Эльф разлил горячий напиток по кружкам и нарезал пирог.       — С сюрпризом, — протянул он кусочек Малфою.       — Не сомневаюсь, — хмыкнул Драко и откусил.       Вишня! Его любимый с детства пирог с вишней и заварным кремом. Такая обычная вещь, просто пирог, но это почему-то растрогало его до комка в горле.       — Совсем размяк, — сам над собой посмеялся Драко и представил, что бы сказал его отец, увидев эту милую картину ужина с домовиком.       Малфой встал, прихватив кружку с глинтвейном, подошёл к окну и закурил, смачно затягиваясь и наблюдая за тем, как опускаются сумерки и метёт метель. Типси тихонько замурлыкал ещё один рождественский гимн и поглядывал на хозяина, иногда рассматривая через его плечо серые скалы, и, что-то заметив вдали, вдруг пробурчал:       — Кого это принесло в наши края в такую пургу? — и озабоченно покачал головой.       И успел только заметить, как тут же напряглась спина его хозяина, как он выронил кружку из руки и метнулся к двери, выбегая как был, в одном свитере и пижамных штанах, прямо в метель. Типси подошёл к окну и увидел, как хозяин обнимает сгорбленного, закутанного в шарф человека, как берёт в ладони его лицо и что-то запальчиво говорит, а тот обнимает его в ответ, по-детски укладывая голову на плечо.       Две тёмные обнимающиеся фигуры в вихре белоснежного снега...       — Пойду-ка я подогрею пирог... — весело пропел Типси, исчезая на кухне.