sex money feelings die

Ёсана потряхивает. Или, точнее сказать, потрахивают. Берут сзади неторопливо, отпечатывая полумесяцы на покрасневших от шлепков бёдрах, заставляя выгнуться, приоткрывая рот в полустоне. Говорят, что утро вечера мудренее тем, что проявляет ясность и трезвость, чистоту. Сейчас утро грязное, испачканное спермой и потом, пропитанное моросью мерзкого ливня. Вся комната погружена в серое, монотонное освещение, и в ушах смешиваются звуки капель дождя об окно и томного дыхания; ощущения сырости на волосах и горячих прикосновений на коже. Ёсан упирается локтями сильнее, хнычет и сам насаживается на член, затылком чувствуя довольную улыбку. Ещё никогда рождение Венеры не было столь позорным и распятым. Ещё никогда Ботичелли не спускался в ад, занимая багровый трон. . — У тебя всё хорошо? Смятые шарики, сделанные из страниц, украшают пол похлеще любого ковра. Разлившаяся гуашь, некоторые кисточки треснуты, перекинутые простыни с подушками. Если это творческий кризис, то слишком яростный. Если ярость, то слишком по-творчески. Сан пробовал в жизни много вещей, иногда запретных, иногда очень запретных, но вот чего точно ему не доставало, так это быть домохозяйкой-доктором с примесью психолога или даже психиатра. Роль новая, неизведанная и требует проявления чувств и другой чепухи, но вживаться в неё приходится сразу же, наблюдая как ситуация выходит из-под контроля, и хорошо, что она ограничилась только этим, а не выходом из окна, например. Ёсан вытягивает ноги вперёд из позы лотоса, пару раз поворачивает шею, чтобы она хрустнула. На звук оборачивается в полуоборота, наблюдая, как Сан брезгливо переступает с клеточки на клеточку линолеума, пытаясь не разбить тарелки на подносе. Тихий смешок и снова концентрация. Осталось совсем немного. — Можешь не отвечать. Я тут еду вчера заказывал, жаль выкидывать. — Небольшой поднос, расписанный ромашками, ставится на стол. Сразу же доносится аромат свеже-сваренного бульона и рисовых шариков. Ёсан внимание не обращает, кончиком кисточки обводит контур чужих губ на холсте. Пришлось помучиться, чтобы получился лёгкий красно-розовый цвет, но даже смешав все необходимые краски, всё равно вышло не так красиво, как в оригинале. На оригинале. — Слушай, — Сан топчется на месте, ногтем царапая лакированное покрытие на столе, — у тебя, может, какие-то проблемы? Может, деньги нужны? В покер проигрался? Казино? Сон не приходит уже вторые сутки, и синяки под глазами проявляются не только снаружи, но и внутри. Ёсан молчит, пытаясь сделать линию как можно тоньше, чтобы рука не дрогнула, что в последнее время случается часто. Видимо, стоит разбавлять антидепрессанты не только кофе, но и обычной едой. Он кидает взгляд на плавающие в супе кусочки лука и моркови. Живот издаёт звуки умирающего кита, но есть не хочется. Совсем ничего не хочется. — Я со стенкой говорю или что? Ёсан, ты меня вообще слушаешь? — Ёсан бы сейчас сказанул что-то саркастичное или даже посмеялся бы злобно, но ему нельзя отвлекаться. Пока глаза помнят образы, а пальцы касания, нужно продолжать. Важна каждая деталь, каждая мелочь и каждая его частичка, что так невыносимо жжёт и выгорает кислотой на лёгких, вырабатывая дофамин безостановочно, что приходится давиться через силу, заменяя им любую пищу. Сан руки сложил на груди, строгий взгляд острых глаз из-под бровей. Он шмыгает носом один раз, а потом с дури толкает мольберт. Ёсан успевает кое-как остановить его от полного падения, пальцами затрагивая ещё не высохшую краску. На подушечках остаются красные разводы, а на полотне такие же беспорядочные пятна. Раз, два, три. Шея у Сана оказывается ещё тоньше, чем с виду. Ёсан отшвыривает его как куклу в дальний угол на стопку книг и старых потёртых журналов, которые разлетаются по комнате. Лицо спокойное, а руки трясутся, как у лихорадочного. Губы Сана дрожат, с нижней скатывается капелька крови. Он утирает её, хмыкая, и поднимает полные боли глаза, впервые в жизни наполненные обидой. Не поддельной, а самой настоящей. Искренней. Он уходит, напоследок громко хлопая входной дверью, от чего в зале с полки падает горшок с подаренным ему на новый год фикусом. Ёсан не реагирует, лишь ставит мольберт обратно на его законное место, пытается стереть с пальцев масло, а с костяшек кровь. Материя смешивается. . Материя смешивается, разливается по артериям и растирается пальцами. В Ёсана втирают свои частички, как ядовитую ртуть, передают через поцелуй слюной. И надо бы по-хорошему выплюнуть её, запить таблетками, уколоть вакцину, но вакцины, как и панацеи, от этого не существует. От него не существует. Ёсана сажают себе на колени, прижимают к себе с силой, так и норовя сломать каждую косточку в его теле, хотят вшить себе под грудную клетку, чтобы он там цвёл и оставался в единственном экземпляре, недоступным для мира. Его заставляют смотреть в глаза, Ёсан намеренно сопротивляется, головой вертит, но скулы зажимают пальцами, и приходится топиться в вязкой темноте. Его руки держат за спиной, не позволяя касаться ни себя, ни его, терпеть и выворачиваться наизнанку. Взамен Ёсан двигается на члене медленнее, языком вылизывает кадык и ставит огромный засос под подбородком, кусая губы до крови. Он тихо матерится, когда его за запястья оттягивают от себя и держат на расстоянии. На невидимом поводке, затягивая невидимые цепи посильнее без доли сожаления. Тело слабеет под натисками, и Ёсану дают поблажку, дозволяя ластиться, нежно покусывая за плечи. Немного свободы ему не помешает, а лишь укрепит привычку возвращаться. . Ёсан совсем не заметил, как краски неба сменились с голубого на светло-лиловый, яркий-оранжевый, а потом и на чёрный в россыпи мерцающих точек. Луна хоть и была яркая, но света давала совсем ничего, а вот мрачность всего его существования подчёркивала как раз таки хорошо. Ёсан застыл за мольбертом, где на него смотрел точно выдуманный персонаж. Таких не существует в реалии. Вероятно, Ёсан прочитал какую-то книгу или увидел скульптуру и оттуда взял все необходимые ему черты. А всё то, что осталось в памяти — всего лишь мираж, который должен исчезнуть. Ночью думать запрещено, особенно художникам. Рука сама тянется к ножницам, чтобы перерезать и полотно, и себя. Сомнений нет, что это нужно закончить. Побыстрее, безболезненно, вырезать из себя и забыть. Изрезать всю кожу, если понадобится, но избавиться от этой пожирающей его страсти. Ёсан надавливает на белый лист и замирает. Ему нужно это не только, чтобы умереть. Но и чтобы жить. Ёсан просыпается утром, заснув прямо перед мольбертом, его суставы болят, а голова кружится. За окном небо опять сменилось, уже на нежно-розовый. Очень красиво, но даже если бы он и хотел нарисовать это, всё равно бы не смог. Ёсан поменял свои ориентиры и полюса, понятия и принципы. То, что раньше пробуждало в нём жажду, теперь не пробуждает ничего, кроме отрешения. Сонные глаза потирает пальцами, чувствуя, как сухость режет роговицу, как будто сыпанули хорошую порцию песка. Восприятие притуплено окончательно, и сознание держится только на одних инстинктах, но даже и те дают слабину. Ёсан хватается за стол, его пошатывает, и он опрокидывает кувшин с водой, который с громким звуком разбивается. Вода попадает на голые ступни, и, ступая ещё шаг, Ёсан всё-таки не удерживается и падает. Затылок простреливает тупая боль, а перед глазами мельтешат пятна. Неужели так выглядит его конец? . — Не отпускай меня, пожалуйста… Ещё бы, желательно, попросить не ломать, не издеваться и не калечить, но Ёсан выбирает самое необходимое. — Сонхва, пожалуйста… — Почему-то глаза опять влажные. Капли с щёк стирают большими пальцами, всё ещё прижимая к себе поближе. — Не плачь, детка. . Нет, его конец совсем другой. Личный, самопровозглашённый и разрушающий. На лоб опускается нечто холодное и мягкое. Ёсан разлепляет глаза, моргая заторможено, пока всё-таки не осознаёт, что лежит на софе в зале. Намеревается подняться, но рукой ему сильно надавливают на грудь, пригвождая обратно. — Ещё один шорох, и вместо губы я разобью тебе всё лицо. Сан сидит рядом с поджатыми ногами, куртка на нём мокрая, а с волос капает прямо на плед. Видимо, недавно вернулся. Он устало потирает виски и так же устало смотрит на бледное полубитое нечто. Сердце пропускает удар. — Во-первых, я ходил в тот клуб. Бармен… Хонджун, вроде, да? Впрочем, тебе лучше знать, — он фыркает и смотрит в упор. — Сказал, что ты там уже постоянный гость. Потрахаться захотелось? — Понятия не имел, как его зовут. Но спасибо, буду знать. — В Ёсана мечут молнии, а он как будто слепой, то и дело подставляется. Уже совершенно не страшно. — Даже если и так, какая тебе разница? Ёсан замечает, как Сан напрягается, заламывая пальцы и прикусывая щеку изнутри. — Совсем никакой, — ограничивается одной фразой, но дрогнувшие губы выдают с потрохами. Пытаясь не сболтнуть лишнего, он дышит поверхностно. Молча достаёт из-под куртки конверт. Белый, ничем не примечательный. — Ты сейчас издеваешься? — у Ёсана голос ломается истерически, и ему мерещится, что это всё дешёвый ситком. Не смешной, старенький, но до жути ироничный. — Во-вторых, тебя приняли, — смех проходит быстрее, чем появился. Ёсан переспрашивает пару раз, но даже когда сам читает, всё равно не верит. Взгляд останавливается на последней строчке, где указаны число и дата. Сегодняшняя. — Сегодня последний конкурс. Я посмотрел в интернете. — Сан замечает, как на него смотрят с удивлением, и закатывает глаза. — Девяносто процентов, кто прошёл до этого этапа, проходят. Ты тоже можешь. Ёсан слышит, как у него в голове работают шестерёнки. Наконец-то, после долгого перерыва. Терять ему уже нечего, но и приобрести тоже особо нечего. Вселенная хочет очередной раз посмеяться над ним, и азарт принять вызов в последний раз вспыхивает подобно спичке. Он тут же продумывает план, но прежде, чем успевает подняться, Сан подсаживается ближе, неуверенно касаясь его руки. — Я не отпущу тебя никуда, пока ты не съешь грёбаный суп и не расскажешь мне, какой чёрт сподвиг тебя ходить в тот бордель. — Он поглаживает его запястье, пытаясь успокоить, но делает с точностью наоборот. Ёсан перенимает его руку, отводит в сторону. — Не чёрт, а сам дьявол. Выпутываясь из толстого пледа, Ёсан ещё немного задерживает взгляд на мокрой куртке Сана и на капельке, свисающей с его чёлки. Пальцами поддевает, случайно касаясь лба, и, разворачиваясь на пятках, направляется в ванную, по пути развязывая халат и оголяя тонкие плечи. Ёсан оглядывается назад перед самой дверью, замечая треснувший горшок с фикусом, и обещает купить новый, перед тем как съедет.

***

Не дождавшись, пока волосы высохнуть, Ёсан надевает чёрные брюки и белую рубашку. Не его размер, рукава приходится закатывать, а недостающую пуговицу закалывать булавкой. Он нежно сворачивает полотно, трепетно укладывая в тубус, как новорождённого ребёнка, боясь уронить и разбить, поранить. Дождь прекратился, веет утренней свежестью, которую вдыхаешь как можно глубже. Раньше Ёсану нравился этот запах, сейчас же он предпочёл бы аромат исконно другой, но обладающий ещё большим желанием вдыхать его. В семь утра дороги ещё не совсем переполнены, только начало часа пик. Такси приезжает секунда в секунду, и Ёсан цепенеет, когда видит за рулём знакомое лицо. — А ты универсальный, я посмотрю. — Вселенная решила шутить дальше, но Ёсан как-то не оценил. — Хонджун, верно? — Веришь в совпадения? — Машина трогается с места слишком резко, из-за чего приходится вжаться в кресло и посильнее сжать ремень. — Нет, но скоро придётся. Хонджун подмигивает и всё сильнее давит на газ, обгоняя любой транспорт и подрезая автобусы. В салоне витают отголоски знакомого запаха, и Ёсан облизывает пересохшие губы. Нестерпимо. — Давай же, спрашивай. Съеденный суп поднимается вверх по пищеводу, но Ёсан не роняет и слова, всю поездку молча наблюдая за дорогой, и чуть ли не выскакивает на ходу, стоит увидеть нужное здание. Он тут же нажимает на дверную ручку вниз, но та оказывается заблокированной. — Он просил меня передать тебе… — Закрой рот, — Ёсан злостно шипит, с силой бьёт по стеклу, — закрой рот и не появляйся больше в моей жизни. Как ты, так и он. Пластик на тубусе прогибается от сильного давление пальцами. Ёсан угрожает выбить окно, если его тут же не выпустят. Напоследок ему желают удачи, и взбегая вверх по ступенькам, Ёсан глотает ком в горле, надеясь, что машина взорвётся. И, естественно, заденет его тоже. Большой спортивный зал, который обычно используют для соревнований, заставлен мольбертами, столами и небольшими скамьями. Людей пересчитать по пальцам, значит Ёсан и правда попал в круг избранных. Он выбирает себе место посередине, ближе к выходу, разворачивает полотно, фиксирует и отворачивается. Смотреть неохота. Через минут пять звучит громкий звук, обозначая начало. Все поднимаются с мест, когда в зал заходят так называемые «судьи». Ёсан узнаёт несколько известных профессоров, влиятельных деятелей искусства. Волнения нет, только нестерпимое ожидание, что заставляет ломать пальцы. Диктор говорит, что у них есть пятнадцать минут на подготовку, и начинает отсчёт. Ёсан наводит контуры, повторяя про себе часть для представления, разглаживает углы. Не суетясь, зная, что эта ситуация точно под его контролем. Под его и только. — Я думал, ты шутил… — знакомый акцент, затянутая пауза. — Когда говорил, что хочешь нарисовать меня. Дело с галлюцинациями Ёсан ещё не имел, поэтому оборачиваться не спешит, игнорируя собственный больной мозг. Старается дышать глубже, но воздух испаряется в лёгких, не успевая всосаться в кровь. К спине прижимаются, и у Ёсана из рук выпадает карандаш, укатываясь куда-то в другую сторону. Его ударяет молнией, когда рука ложится между плечом и шеей, а вторая проводит по рисунку. — Нарисовано хорошо, вот только деталей не хватает. Не успел отточить? Глаза смотрят в одну точку, на белый лист, украшенный знакомыми чертами. Это всё из-за рисунка, из-за него ему мерещится непостижимое, глупое и желанное. Ёсан болен, и если он не может вылечиться, то хотя бы уберёт причину болезни. Он берёт другой карандаш, более заточен. Замахивается, чтобы разорвать бумагу, но рука оказывается перехвачена. Ёсана дёргают сильно, выводя из транса, сжимая запястье до красноты. Он поднимает голову, а с губ слетает громкое ругательство. На глазах от боли появляются слёзы. Вот только непонятно, от какой именно: физической или душевной. Таймер издаёт всё тот же неприятный звук, оповещая об окончании времени. Какой-то профессор предлагает подождать недостающего судью-художника, и участникам дают ещё пять минут. За это время ничего не меняется, и все решают перейти непосредственно к оценке. Фамилии, как и положено, называют по алфавиту, начиная с Ёсана. Зовут несколько раз, пока не обнаруживают пустое место с оставленным на мольберте рисунком. На котором виднеются подтёки краски от соленых капель, что падали на неё. . Ёсан чувствует себя падшим ангелом в руках самого архангела Люцифера. Ему выдирали крылья по пёрышку, а он закатывал глаза и просил больше. К боли привыкаешь, особенно если она может дать начало чему-то новому. Сонхва его свет и тьма, рай и ад, нескончаемый источник жизни и пробирка со смертельной болезнью. Ёсан уже инфецирован, ещё незаконченный и окончательно сломанный. И в тоже время готовый умолять, чтобы его починили, закончили. Он нарушает указание, находит ладонь и крепко её сжимает. Не отпустит, даже если будут угрожать, не отпустит, даже если убьют. Веки закрываются, стоит только прилечь на подушку, но Ёсан из последних сил держит их открытыми. Кончики пальцев Сонхвы проходятся по его позвоночнику, вверх и вниз, грациозно убаюкивая, и на вид совсем не больно, но на деле ощущается, будто водят зажигалкой. — Выглядишь не очень, поспи, — тихим шёпотом на ухо, губами касаясь скулы. — Недостойно прекрасен для тебя? Рука на спине останавливается. Ёсан улыбается через силу и с горечью, начиная отсчитывать пять секунд в обратную сторону. Сонхва сползает вниз, занимая такую же позу и оказываясь на одном уровне глаз, убирает мокрые пряди с его лба, обводит контур подбородка и губ, надавливает аккуратно, приоткрывая их. Ёсан закрывает глаза на последней секунде, ему не хочется видеть, как кровать опустеет, а дверь закроют с той стороны. Крепко зажмуривается, когда наклоняются ближе. — Ты не недостойно прекрасен для меня. Ты чересчур прекрасен, — в его губы тихо выдыхают и обещают остаться на месте, когда Ёсан проснётся. Обещание хрупкое и растворяется сразу же после произношения, но Ёсан почему-то верит и расслабляется, надеясь уснуть и, проснувшись, переродиться в чистый холст, на котором Сонхва будет рисовать снова и снова. «Разбуди меня, оставайся со мной всё дольше каждый день. Разбуди, помоги пройти этот путь и подняться на вершину».