sex money feelings die

Напускная святость хуже всякого блядства. И сколько бы не молился, не вымаливал прощения, всё равно грехи остаются, с каждой молитвой становясь всё сильней, опытней, требовательней. Молитвы у Ёсана не было никогда, никогда он и не знал блядства. А вот святыня есть. И так не хочется поганить её, осквернять и разрушать, но приходится, причём своими же ногами делая шаги всё шире и направляясь туда, где живёт монстр опасней любой войны или катаклизма. Соблазн. Его не останавливают на входе, просто потому, что некому. То ли из-за дня недели, то ли из-за времени, но людей и так из небольшого количества стало совсем немного: несколько парочек в обнимку и раскиданные по краям одиночки. Музыки нет, как и крутого освещения. Только бар всё также работает, всё также со знакомым барменом. Проходя мимо, Ёсан машинально разминает кулаки, ведь ему так и хочется этого бармена за волосы и прямо носом в стойку за некий «необычный коктейль», но в конце-концов он возвращает прежнее напускное спокойствие и продолжает двигаться дальше. Выбор-то был за ним и только, и сделал он его сам. Почти сам. Коридор прямо, пятая комната слева. Путь запомнился на удивление хорошо, а резьба с двери, казалось, отпечаталась на его лопатках. Без понятия, что он собирается сказать, делая просто шаг в неизвестность, немного зажмуриваясь, ожидая, что сейчас стены начнут сдвигаться, и его раздавит. И не исключено, что такая смерть будет проще, чем та, что его поджидает. Собираясь почти сорваться с места, его всё-таки останавливают. Хорошо, что не охрана, всего лишь тот бармен. Он узнаёт Ёсана сразу, смотрит удивительно, будто не ожидал его здесь увидеть снова, а потом жалобно, с некой скорбью, когда видит, как глаза того загораются, стоит ожидаемой двери открыться, стеля невидимую дорожку, покрытую вздохами, стонами и ароматной похотью. Сопротивление бесполезно, так же, как и отрицание реальности. А реальность в данный момент ластится к стройной шатенке, расцеловывает плечи, пока та обвивается вокруг торса и когтями царапает спину через белую рубашку. Сложно быть собственником, когда из твоего здесь только потерянная серёжка, но Ёсан как-то всё-таки умудряется: скулы стали чётче, губы поджались. Не даруй слишком много и не ожидай многого в ответ. Вот только Ёсан уже даровал нечто. Себя. Цена не такая большая, чтобы ожидать чего-то. Но ожиданий как раз таки и нет, а есть требования: его жертва должна быть принята, даже если она и даром никому не сдалась, ведь на кон поставлено то самое, с чем шутить не дозволено, пусть пока и не совсем осознанно, лишь призрачно начерчено эскизами. Ёсан за собой прикрывает дверь, только не тихо, а громко и отчаянно. Сонхва не отрывается от изучения молодого женского тела, но вот девушка слегка цепенеет и длинным пальчиком тычет за спину. — Я же сказал потом. — Приходится глотать поднимающийся осадок страха, когда кровать скрипит от резкого подъёма. Взгляд у Сонхвы рассерженный, но стоит ему сфокусировать его на стоящем впереди себя человеке, как он тут же проясняется. Губы растягиваются в тёплой улыбке, похожей на то, как друзья поздравляют с днём рождения или же родители встречают дома после долгой учёбы. Напущенная святость хуже всякого блядства. Вот только Сонхва находится в полном симбиозе и с тем, и с другим, заставляя хотеть избавиться от греха, чтобы потом побыстрее захлебнуться в нём. — Выйди, — резко выплюнутое слово и наступившая тишина резали слух, нещадно колотя по и так шальным нервишкам. Переступив через всё, чтобы быть выгнанным. Изгнанным. Девушка сзади протянулась на всю кровать, покачивая лодыжками, что жутко бесило. Ёсан пытался взглядом проткнуть её тонкую шею, на которой проступали первые любовные отметки, что смотрелись неправильно и непозволительно. — Я сказал выйди, тебе дважды повторять нужно? Ёсан только сейчас улавливает нотки некого акцента и такого нетипичного произношение твёрдых звуков, и когда он всё же собирается сделать полушаг назад, в лицо девушки прилетает её же шелковое скомканное платье. Идеально накрашенные брови взлетают вверх, дивные глазки хлопают длинными ресницами растеряно, начиная блестеть. Переводит потерянный взгляд с Сонхвы на Ёсана и на втором задерживается подольше. Выглядит разбитой, через что в душе назревает пакостное ликования. Минута за минутой проходят всё в той же тишине без каких-либо изменений, потом же Сонхва достаёт свой кошелёк, кидая на кровать пару крупных купюр и поднимая девушку за локоть, подталкивает к выходу. Грубости как таковой не присутствует, что вводит Ёсана в ещё большее замешательство, ведь с ним добрым и мягким не были. И скорее всего, даже и не собирались. На выходе девушка бросает в Ёсана ещё один пропитанный ядом взгляд и несколько французских слов, видимо, не очень лестных, и стоило только двери хлопнуть, как защёлке мышеловки, вся смелость начала испаряться, оставляя после себя холодные капли неопределённости. — Не думай, что ты особенный. Из-за тебя я выложил больше, чем она достойна, а удовольствия никакого так и не получил. — Сонхва садится в кресло, поправляя причёску, но рубашку оставляя всё ещё наполовину расстёгнутой. — Хотел занять её место? Или зачем пришёл? — Я не шлюха, чтобы занимать чьё-то место, — без злости и обиды, спокойно и уравновешенно. Отключать тормоза ещё рано. — Да? А стонал как профессиональная, со стажем, я бы сказал, — кончик языка прикусывает, довольно ухмыляясь. Сделано специально, чтобы задеть. Ёсан начинает догадываться о его методах, вот только не понимает, зачем и почему именно к нему они применяются. — Ты, я посмотрю, в них хорошо разбираешься… Вот это для тебя и есть искусство? Жаль, конечно, таких, — слова вылетают быстрее, чем формируется инстинкт самосохранения. Доводить, выводить и изводить Ёсан научился неплохо, перенимая уроки у своего горячо любимого сожителя. К нему прилетает ментальное «нарываешься?», но разрядить обстановку Ёсан не успевает. Пальцы бегло пробегаются по его животу вверх, надавливая на грудь. — Ты сейчас меня провоцируешь, вот только не пойму зачем. — Дыхание учащается, когда под футболку прокрадываются, а губами невзначай задевают мочку уха. — Кан Ёсан, ты что, мазохист? — Я художник. Звучит чересчур напыщенно, горделиво и самонадеянно. Пусть и так, но результат в виде небольшого ступора на красивом лице Ёсана вполне устраивает, ведь это плюс один к достижению цели. И на этом он заканчивать не собирается. Ёсан убеждается, насколько ситуация дерьмо, когда первый тянется к губам напротив. Он полностью трезвый, ещё достаточно при здравом уме и даже что-то всё ещё соображает. И при таком раскладе нормально функционирующего человека все его функции останавливаются, стоит почувствовать мягкость губ под своими. Хочется прокусить их, но Ёсан лишь немного задевает зубами и вместо этого прикусывает язык, которым уже довольно смело и открыто безобразничают в его рту. Кроет жёстко, как от самой страшной наркоты, температура повышается и тело само льнёт навстречу, пальцами сжимая белую ткань, подтаскивая к себе ближе. Его, на удивление, не душат, Сонхва проходится руками по спине и бёдрам, сдавливает, а на поцелуй отвечает бешено. Именно отвечает, ведь на этот раз Ёсан сам поцеловал его, но намереваясь показать некую власть и бесконтрольность, он лишь доказал своё подчинение и нарастающий над ним контроль. — Первый раз был исключением, ты же помнишь, да? Губы всё ещё влажные, и сложно определиться, куда именно нужно смотреть: на них или же в глаза. Ёсан согласно кивает и тянется к краям футболки, одновременно сталкиваясь с ещё одной парой рук. Не мешать — его главная задача, поэтому он перемещает пальцы выше на пуговицы рубашки, завершая процесс, который та шатенка не смогла завершить, и запуская совершенно иные, новые, причём не только для себя одного. Короткий поцелуй, и, прикусывая нижнюю губу, ему давят на плечи, заставляя опуститься вниз. Сразу улавливая смысл, Ёсан даже и не думает о возможных синяках на коленях, подумает потом, когда будет их замазывать, и без доли сомнения дрожащими пальцами тянется к брюкам, расстёгивая золотую бляшку ремня. Он останавливается, отсчитывая про себя три секунды, чувствует, как рука на затылке мягко приглаживает волосы. Глубокий вдох, и губами почти невесомо касается головки члена. Проходится по всему стволу осторожно, языком слизывая капельку выступившей смазки, и, приноровившись, аккуратно заглатывает. Сверху доносится шумный выдох, а пальцы запутываются в волосах всё сильнее. В уголках глаз скапливаются слёзы, стоит Сонхве немного надавить на затылок, и не то чтобы Ёсану не нравилось. Вдруг он решает сделать то, что не делал никто до него. Он кладёт свои руки поверх, контролируя движения рук Сонхвы, работая одним ртом, втягивая щёки и языком проходясь по венкам. Он то насаживается на член как можно сильнее, позволяя почти царапать горло, то полностью выпускает его изо рта, поднимая влажные глаза вверх, пока от губ тянется ниточка слюны. Необдуманно и неосторожно, и не исключено, что за такую игру Ёсана в прямом смысле могут отыметь по самые гланды, стоит терпению Сонхвы сорваться. И судя по его напряжённому лицу и испарине на лбу, случиться это может совсем скоро. Но Ёсан, как обезумевший гонщик, которого заносит на трассе, не останавливается, продолжая искусно доводить до предела, и как только хватка становится сильнее и требовательней, он с громким чмоком резко отстраняется назад, ладонью утирая губы. — А ещё отрицал, что не шлюха. — Сонхва немного покачнулся, рывком поднял Ёсана за шею с колен. Напряжённое дыхание разделяется на двоих, выплёскивая губительную для жизни дозу адреналина в мозг, который вообще отказался воспринимать происходящее от уже почти незаменимых поцелуев. Ёсана отводят в сторону и тут же укладывают в кресло, втискиваются между ног, продолжая целовать. Долго и на удивление мягко. — А ты всех своих шлюх целуешь после минета? — Он откидывает голову назад, напрашивается, открывая вид на шею. Тихо шикает, когда зубы смыкаются на тонкой пострадавшей коже, оставляя после себя ноющую боль. — А ты не все. — На укус тут же дуют, легонько целуют, еле притрагиваясь губами. Ныть начинает не только там, но и где-то под рёбрами, а в животе странно щекочет. — Ты же сказал, что я не особенный. — Ёсан поднимает голову, и растрёпанная чёлка падает на глаза. Он приподнимается, помогая стащить с себя штаны, и сгорает заживо, когда начинают поглаживать бедра. — Ты и не особенный. — Распалённое тело Сонхвы накрывает его полностью, прижимая вплотную к тёмно-синей обивке кресла. Он касается пальцами подбородка, наклоняясь ближе, пока другая рука водит вверх по члену. Сонхва слушает учащённое дыхание, делится своим же, смотря нежно. — Ты просто прекрасный, Ёсан. Он делает кольцо из пальцев туже, сильнее сжимая член, и Ёсана выгибает, но его тут же подхватывают, закидывая ноги повыше, и входят резко и без предупреждения. Громкий полукрик заглушают, сдавливая сонную артерию, и толкаются глубоко, сразу набирая быстрый темп. Продолжая придушивать, вколачиваются в гибкое тело, пока воздуха начинает катастрофически не хватать и перед глазами картинки плывут и смазываются. Хватка ослабевает, а потом и вовсе перемещают руку ближе к лицу, трепетно убирая чёлку с глаз и сбавляя ритм. Сонхва проводит по губам Ёсана, немного нажимая, заставляя облизывать свои пальцы, пока сам целует лодыжки. От такой дикой игры контрастов мурашки неугомонно бегают вдоль всего тела, конечности немеют, а веки прикрываются. Сонхва раскладывает его на атомы, изменяя ДНК и вводя новые цепочки из нейронов. Вовнутрь, где всё успело покрыться огромным слоем перетёртого пепла, но теперь этот пепел перетирают вновь, пальцами осаживая на скулах, ключицах, груди и ниже. К животу, пытаясь распороть, выпотрошить и сшить обратно как куклу, тряпочную и безвольную. Соткать новый кокон и хранить, чтобы периодически разрезать золотыми ножницами и надругаться вновь. Не над телом, а над душой или её остатками, съесть их, полакомиться. Ёсан ловит на себе дикий взгляд, как будто его и вправду хотят съесть. Он стонет в полный голос, меняя регистры и слушая такие же стоны Сонхвы. Его начинает ломать, как отшибленного наркомана, и он требует ещё больше, ещё сильнее, позволяет остаться в себе и раствориться. Хочет, чтобы в нём растворились. — Я могу тебя нарисовать? — с уст слетает настолько быстро, что Ёсан даже не верит, что именно он это сказал. Кресло жутко неудобное, затёкшая поясница покалывает, а плечи натёрлись от жестковатой обивки. Очередной глубокий толчок, и Ёсан случайно прикусывает себе щеку, чувствует металлический вкус. Сонхва продолжает двигаться в нём, и непонятно, то ли преднамеренно, то ли нет игнорирует вопрос. Его стоны красивые, как и он сам, и Ёсану, скорее всего, хватило бы только его вида для полного наслаждения, но оказывается, всё ещё мало. Ему недостаточно того, что Сонхва получает физическое удовольствие, ему нужно, чтобы он испытывал и душевное. Ёсан скрещивает ноги на его талии, заставляя опуститься ниже, мажет по губам, оставляя после себя послевкусие крови, и сам же перемещает чужие руки себе обратно на шею. Ввязался, привык, втянулся. — Я хочу тебя нарисовать, Сонхва. Яростный взгляд покрыт осколками льда, движения замедляются. Ёсан замечает, как напряглись плечи Сонхвы, и закрывает глаза, вдыхая полной грудью. Но несмотря на все худшие опасения, Сонхва убирает руки с его шеи, меняя их на губы. Проходится дорожкой поцелуев от линии скул до виска. Внутри как будто что-то надламывается, когда он сплетает их пальцы, и Ёсан на выдохе стонет, встречая свой самый яркий оргазм в жизни. Плавится под Сонхвой и чувствует себя ничем иным, как мазком акварели. Лёгким и почти прозрачным, но наполненным жизнью. Ёсан никогда не любил рисовать акварелью, которая кажется бесформенной без какой-либо материи. Но ему всегда говорили, что под натиском нужных рук ею можно создавать настоящие шедевры. И даже становиться ими.

***

— Так я, получается, твоя муза? Всё те же чёрные простыни очерчивают изгибы тела. Ёсан проводит пальцами по ним, пока накинутая на нём белая рубашка постепенно сползает вниз. Его внимание привлекают, надавливая на свежий синяк на плече. Больно. — Нет. — Подушечками пальцев касаясь впадинки между ключицами, Ёсану хочется карандашом сделать штрихи. Не на бумаге, а прям на коже Сонхвы, возможно, нечаянно иногда протыкая её. — Ты не моё вдохновение. Ты мои эмоции. — Эмоции… — привычка повторять слова, драматично протягивая их в конце. Ёсан начинает подмечать детали, зарождается беспокойство. — Эмоции — опасная штука. — Почему же? — Сдвиг Ёсана на боли переходит на новый уровень. Он переспрашивает, хотя и сам, кажется, знает ответ. — Les émotions créent des sentiments, — Сонхва шепчет на ухо, немного улыбаясь. — Эмоции создают чувства. Ёсан почему-то вздрагивает, когда рубашку на нём застёгивают и поднимаются, оставляя после себя холодную пустоту. Простыни струятся вниз, на голое тело накидывается халат, не позволяя больше созерцать прелестные изгибы. — А чувства умирают. Сонхва оставляет на столике несколько купюр, напоследок говоря, что приглашение уже не понадобится. Ёсан сидит на кровати до тех пор, пока не начинает светать. К нему заходил знакомый бармен, предлагал почистить одежду и принести что-то выпить. Ёсан отказался, надеясь, что, когда дверь снова откроется, увидит кое-кого другого. Но она так и осталась закрытой до самого его ухода.