WOUNDS

they say don't open old wounds but i'm going to *

Все четыре этажа детской больницы практически лежали друг на друге железобетоном, камнями, распространяя между этажами сильный запах горящего минвата. Металлические каркасы преграждали проходы в соседние помещения, а с неба валилась крошка из пепла и разрушенных газоблоков. Это не было тем зрелищем, которое легко забывается через пару часов, но и каким-нибудь новым его тоже уже нельзя было обозвать. Намджун и Хосок видели достаточно подобного за последние четыре года, чтобы теперь молча прикрыть нижнюю часть лица повязкой и снять с винтовки предохранитель, заступая на руины. Хосок по очереди указывает два противоположных направления одним пальцем, разворачиваясь в другую от напарника сторону. Он знает, что его спину прикроют. У Намджуна пусть и тяга к тому, чтобы калечить себя и ломать какие-нибудь рации хотя бы один раз в неделю, но с оружием справляться он однозначно умеет. Тем более, если это его любимый итальянский Beretta M1951, которым жалко поделиться даже в самой безнадежной ситуации. В высоких подошвах армейских ботинок застревают оторванные взрывом от пристроек камни. Со стен слезает побелка и кусочки бирюзовой краски. Хосок переступает придавленные к земле койки, пытаясь оставаться настолько тихим, насколько позволяет данное положение. Ему известно, что пока через дыры в развалинах печет жадное майское солнце, гребанные монстры с облезлой трухой вместо кожи и убийственным слухом не окажутся где-то поблизости, но палец все равно упрямо упирается в гладкий курок, напоминая о том, что зачастую люди оказываются куда безжалостнее чудовищ. Пластмассовый наушник передает по раковине помехи и тихий, беспокойный доклад Намджуна о том, что на его пути все чисто, не считая гор каменного мусора и ощущения, что с этим местом, возможно и не так давно, стряслось нечто весьма скверное. Только вот они пришли сюда, рискуя жизнями не для того, чтобы проводить расследования, а для того, чтобы забрать лекарства, если хоть что-нибудь здесь уцелело после жестокой бомбежки. — У меня тоже ничего, — передает Хосок, на секунду отвлекаясь на шорох за пару блоков от себя. Он может списать все на ветер, но реагируя он так на каждую случайность, что происходила с ним после того, как мир сошел с ума, давно бы кормил тех тварей, что охотились за его плотью с момента потери разума. — Я что-то слышал. Намджун на расстоянии просит не делать глупостей и самое главное молит: «чувак, только не сдохни!». Хосок почти улыбается этой отнюдь не трогательной заботе, подкрадываясь к услышанному ранее источнику звука поближе. Больше не комната, а просто открытый участок, кое-как подкрепленный тремя из четырех стен, напоминает некогда цельную больничную палату. Где-то в обломках заметна стойка для капельницы, а маленький плоский телик пошел трещинами, встретившись с невероятно сильной ударной волной от взрыва. Юноша раскидывает ботинком шприцы и куски гигантских заноз от мебели, кривясь в маску от отвратного запаха сгоревших медикаментов. Хосок поворачивается в направление мелкого прохода, что был однажды туалетом, и там картина, которая заставляет поднять винтовку на уровень глаз и прицелиться к грязному лицу живого ребенка. Во всяком случае ему кажется, что это еще ребенок, ведь у кого еще такие же большие глаза и маленькие, пухлые ладошки, в страхе обнявшие узкие плечи для самозащиты? — Намджун, сюда! — Хосок командует четко, без лишней информации, скорее осматривая с ног до головы слабо дышащую мишень на признаки столь знакомых и нежелательных отметин. На мальчишке порванный свитер, едва ли прикрывающий невероятно худой корпус. Его ключицы выпирают так, что даже у достаточно сурового Хосока возникает непреодолимое желание отдать ему всю еду, что у него есть. И сам он почти что крошечный, когда вот так вот трусливо держится за разбитую раковину, вгрызаясь пальцами в нержавейку, пряча глаза за пыльными ресницами. — Как тебя зовут? — у Хосока на уме куда более важные вопросы, но он понимает, что не получит ответа ни на один из них, если хотя бы не попытается заполучить его доверие. Сама идея в принципе кажется немыслимой с учетом того, что он в данную секунду тычет в него дулом своего оружия. — Как ты выжил? — еще одно предложение съедает жуткая, звенящая тишина, заполненная белой крошкой со стен. Мальчик опускает одну руку на бедро, выпуская из своих разбитых губ высокий, надрывный стон. На изнанке ладони выглядывает темно-красный, и Хосок чуть опускает винтовку, замечая под его короткими ногтями кусочки разорванной кожи. В ране скорее всего остались кусочки стекла и того самого бетона, что откололся от раковины, а кровь продолжила хлестать даже после того, как этот самый мальчишка закрутил бедро жгутом половинки своей грязной футболки. — Стой! — Хосок наступает в сторону, чтобы прикрыть собой раненного малого от горящего дула намджунового пистолета. — Он ранен. — И что? Какого черта он здесь делает? — Мне это тоже интересно, — признается приятель, все время поглядывая косо на мальчишку, — но мы не будем добивать того, кто едва стоит на ногах. — Ты кто такой? — ожидаемо спрашивает Намджун, неуверенно опуская пистолет вниз. Он доверяет Хосоку больше, чем себе, и это, пожалуй, основная причина того, почему они образуют такую хорошую команду. — И что здесь, черт возьми, произошло? Мальчишка с огромным усилием сдерживает в себе крик, наполненный ужасающей пронзительной болью, что прямо сейчас проходит через его тело, как лезвие ножа по оголенному нерву. Его рука, поверх открытой, текущей по пальцам ране скачет по вырванному мясу в безумном танце, пока колени собираются вот-вот сдаться и надломиться, как соломинка, обрушив его на землю перед вооруженными убийцами. Ему страшно, холодно и невыносимо больно. Ему нечего сказать, чтобы не дать этим людям прервать его жизнь в следующее мгновение. Ему нечем защититься. По правде, ему уже просто хочется, чтобы это все прекратилось: чтобы голова перестала трещать поломанным радиоканалом; чтобы агония в истощенных сухожилиях прекратилась и дала ему наконец сделать последний, безболезненный выдох; чтобы в глазах перестало мутнеть, белеть и жечь непрошеными слезами; чтобы вкус собственной крови слез с языка вместе с кожей; чтобы все это, черт возьми, закончилось. — Мы не враги, — вдруг спешит сказать Хосок, подступая ближе, и сразу же останавливаясь, когда мальчик вжимает расшатанную поясницу в угол раковины, бледный как белый лист бумаги. — Ты ранен. Я хочу помочь. — Помочь? — мальчишка снова скулит, едва выговаривая одно слово. Во рту пожевана десна и зубы ноют от той силы, с которой он все это время их сжимает. Хосок немедленно кивает, убирая винтовку на землю, демонстрируя свою безоружность. — Я когда-то подрабатывал в такой же больнице, как эта, — рассказывает, слыша, как за спиной цокает языком Намджун, не терпящий подобных уловок. Ему всегда проще вдавить палец в курок и сохранить такие бесценные минуты на более полезные дела. В отличие от своего партнера, который даже в столь дерьмовое время пытается оставаться максимально человечным. — Я могу помочь, — тем временем продолжает Хосок, — позволь мне посмотреть. Мальчик внимательно наблюдает за собеседником, нещадно кусая свой рот. Он не собирается, но новая волна острой боли проходит через тазовую область, заставляя его отнять ладонь и прикрыть ею губы, чтобы не закричать в голос. На подбородке остаются густые следы, нарисованные красными отпечатками пальцев. Хосок успевает подойти в тот момент, когда он все же сдается и падает обессилено вниз, теряя сознание и нещадно много теплой крови. — Вызови Юнги, — командует Хосок, проверяя замедленный пульс над сеточками вен почти детского запястья. — Нам понадобится помощь, чтобы доставить его в лагерь. И предупреди, чтобы Сокджин готовился к операции.

***

Телу нужна работа. Мышцам нужна нагрузка для того, чтобы дать отпор любому, кто посмеет задрать нос выше твоего. Мыслям нужно выбираться иногда даже через кулаки, чтобы в результате дышалось глубже и легче. Чонгук максимально разгибает коленой сустав опорной ноги и воспроизводит рубящий удар по мешку с песком, что уверенно закреплен к потолку железным крюком. По ямке позвоночника догоняют друг дружку капельки пота, забираясь под растянутую резинку спортивных штанов. Грязная, испачканная в золе футболка валяется на скамье старого подвала, где юноша выбил себе место для тренировок. Только здесь его не смеют беспокоить пару часов в сутки, если не приказывают выбираться в город для того, чтобы потерять еще одного бойца. Чонгук чувствует, что даже спустя сорок минут попыток сотворить из мешка отбивную своими приемами, он не смог избавиться от уродливой, опасной для окружающих обиды, которая забилась в самый центр солнечного сплетения и воет по очередной необязательно смерти. В его порах до сих пор чернеет чужая кровь. В его голове до сих пор перебираются десятки вариантов того, как можно было этого всего избежать. Костяшки в очередной раз сталкиваются с почти недвижимой преградой, лишь едва передвигая песчинки в мешке, причиняя тупую боль костям и мозгу. Чонгук ее упрямо игнорирует и замахивается снова, но до того, чтобы оставить себе на долгое время еще один шрам, в его обитель без стука вламываются, едва не слетая со ступенек мордой вниз. Парень раздраженно сплевывает в сторону, перебинтовывая вымоченные в крови повязки на запястьях. — Я же предупреждал, — начинает бесцеремонно он, не глядя на близкого друга. Тэхен жадно цепляется пальцами за голый поручень, оставляя на коже вонючие следы ржавчины. Он бежал сюда долго и слишком торопился, оттого и одышка громче скулящего сквозняка через дыры в стене. Чонгук разворачивается к нему всем корпусом, проявляя неожиданную озабоченность: — В чем дело? — Это Хосок с Намджуном, — проговаривает тот, на секунду прикрывая глаза от накатывающей темноты за ресницами, — они кое-что нашли в том госпитале, который разбомбили военные. — Что нашли? Чонгук не получает ответ на свой вопрос и торопится нагнать проворного Тэхена, взбираясь по лестнице вверх и оставляя одежду, покачивающуюся грушу и темные мысли в этом затхлом, пыльном подвале. Сокджин тщательно вымывает руки под ледяной водой, которую все они берегут куда сильнее чего бы то ни было еще. Они у него заметно дрожат и очевидно не полностью готовы взяться за старенький докторский нож, но ему не дают право выбора. Хосок укладывает искалеченное тело еще совсем мальчишки на стол, пока Намджун курит по ту сторону двери. Ниже этажом играет неподходящая музыка из найденных Джексоном раритетных кассет вместе с проигрывателем, и старший никак не может сконцентрироваться под хиты «Depeche Mode» и Мадонны. — Пусть выключит, — говорит Хосоку, который почему-то продолжает держать мальчика за плечи, даже после того, как тот полностью помещается на металлической, расцарапанной ногтями поверхности. Приятель заторможенно кивает и бежит к Намджуну, чтобы передать поручение. Сокджин упирается бедрами в край стола и не торопясь разминает пальцы, наблюдая за тем, как часто вздымается побитая грудь пациента. Под разорванной вещицей, что когда-то, наверное, была неплохой рубашкой, красуются ссадины и подтеки. На мальчике как будто бы испытали всю палитру синего с розовым. Синяки самых различных размеров, и Сокджин перестает считать после того, как доходит до цифры двенадцать. — Кто он? Слышит, как Хосок возвращается, но не подходит ближе положенного. Знает, что старшему нужно свободное пространство для работы. А дурацкие песни наконец-то затихают. — Не знаю, — пожимает плечами парень, — мы нашли его в одной из палат. Я не смог… — Хосок запинается, пережевывая зубами горькое на вкус и тверже камня слово «убийство». Сокджин не требует его закончить. Он понимает, ведь не уверен, что у самого бы поднялась рука на кого-то, похожего на этого малого. — Мне нужна будет твоя помощь, — объявляет доктор, распаковывая последнюю пачку стерильных одноразовых перчаток. Хосок знает, что следующие пару часов будут куда интенсивнее вылазок в город, но нервы давно закаменели и приноровились к посторонним крикам и чужой боли. Потому незамедлительно кивает, только оставляя напоследок личную просьбу: — Попробуй спасти ему жизнь.

***

— Вам стоило застрелить его еще там, в госпитале, — заявляет Чонгук, как и другие, сторожа под дверью операционной, нескончаемо расхаживая взад-вперед, нервируя тем самым всех присутствующих. — Тебе стоит доверять своему лидеру больше, — отвечает с места Намджун, раскусывая зубами сигарету, — Хосок никогда не принимает необдуманных решений. Тем более, — старший морщится от вкуса дешевого табака на языке, пытаясь припомнить испуганное лицо того мальчишки, что из последних сил держался за раковину, борясь за свою жизнь, — он совсем ребенок. — Зараженный ребенок вырвет своими зубами тебе кадык без промедлений. — Он не заражен. — Ты в этом уверен? — Я в этом уверен, — парни оборачиваются на скрип распахнутой двери, откуда выходит вспотевший и побелевший Хосок, пряча запачканные кровью руки за спину. — На его теле нет укусов. Порезы, переломы, гематомы на каждом ребре и растяжения — да. Укусов нет. Тэхен прикрывает рот, сдерживая волнение. Намджун задавливает подошвой окурок, выдыхая с особенным облегчением. Чонгук же прекращает скрипеть челюстью, но все равно готов упрямо стоять на своем. — Он может быть кем угодно, — продолжает, смело отвечая на усталый, потухший взгляд своего командира. — Мы не можем ему доверять. Он хочет еще что-то добавить. Напомнить о человеке, которого потеряли совсем недавно. Имя, которого все еще так больно произносить вслух. Но поджимает рот, замечая такую явную усталость на хосоковом лице, которую никак нельзя вылечить даже суточным сном. Хосок на пределе, а по пальцам продолжает стекать остывшая кровь того, кто сейчас в четвертый раз за операцию потерял сознание от боли. И ему не хочется спорить с таким упертым большим ребенком, как Чон Чонгук. Этот бессмысленный разговор можно отложить до завтра. — Никто к нему не заходит, — предупреждает, не отрывая взгляд от Чонгука, даже когда обращается к своему напарнику, — Намджун, подежурь несколько часов. Я отправлю кого-нибудь до рассвета, чтобы тебя подменили. Боковым зрением видит, что Намджун согласно кивает, подготавливая новую пачку Мальборо, предвкушая еще одну бессонную ночь. А Чонгук пережимает пальцами собственные обнаженные предплечья от простого осознания — ему не доверяют. И это больнее, чем разорванное мясо до кости под бинтами на запястьях. Проходя по коридору, Хосок специально, а может и нет, задевает плечом Чонгука, заставляя того сделать шаг в сторону. Тэхен уходит следом, а Намджун с любопытством буравит перекатывающиеся мышцы на голой спине самого младшего и агрессивного из них, который еще пару минут наблюдает запертую дверь, прислушиваясь к отсутствию шума за ней, и так же уходит, переосмысливая все то, что только что здесь произошло. Сокджин не оставляет своего пациента даже когда сон уже не просто наступает постепенными шагами, а готов придавить обессиленное туловище к любой поверхности, напоминая, как жизненно важно на несколько часов в сутки давать себе передышку. Угловатое, пропахшее медицинским спиртом и моющими средствами помещение с трудом можно обозвать операционной. Когда-то оно скорее всего было чьим-то рабочим кабинетом, но вскоре после заселения Намджун с Джексоном вынесли все книжные стеллажи, картины и даже дорогой персидский ковер, чтобы позволить единственному знающему в медицине члену группы спасать время от времени их жизни. И теперь, мужчина, давно привыкший к бессонным ночам и муке на чьем-нибудь юном лице, как-то странно трогательно прикрывает выступающую из-под простыни пятку мальчишки, высматривая на ней еще один шрам. Тот дышит тяжко, будто бы без желания, но все равно дышит, а значит Сокджин выполнил единственное пожелание Хосока перед тем, как он оставил его здесь бороться за чужую жизнь. Так радостно должно быть, когда черных клавиш насчитывается на инструменте больше белых, но в текущих условиях эта радость выходит неловкой, почти что прозрачной. Сокджин замечает, что любуется спящим незнакомцем. Ему хочется очистить это личико от засохшей грязи, царапин и боли, что тот едва пережил за ночь. У него нет сомнений в том, что его красота была и есть за маской войны и страха. Оттого особенно бережно пальцы мочат тряпку в холодной воде, скользя по острому, как бритва подбородку. Когда сопение Намджуна за дверью становится громче шагов еще кого-то за стенами из бумаги этого карточного домика, пациент решает проснуться и издать слабый, тончайший вскрик из самой сердцевины скелета, откуда каждая кость отдает в теле диким дискомфортом. Сокджин держит за плечи. Предупреждает, что лишние движения обязательно навредят, разорвут швы и пустят всю его работу насмарку. Мужчина умоляет потерпеть. Одной рукой без остановки трогает за лицо, очищенное от копоти и корок засохшей крови. И его слушаются. — Как тебя зовут? — спрашивает Сокджин, когда это кажется наиболее уместным. На него глядят долго, слишком серьезно для таких малых лет и с очевидным недоверием. Винить за это нельзя. Сокджин бы тоже не доверял в аналогичной ситуации, но вместе с тем, он знает, что Намджун или Чонгук не станут вести переговоры вовсе, если не получат ответы на свои вопросы. — Меня зовут Ким Сокджин, — решает представиться первым, а также улыбнуться настолько приветливо, насколько до сих пор не разучился за годы выживания. — Я подлатал тебя самую малость. Ты не против? Разукрашенной в отеках головой мотают несильно, боясь вызвать очередной приступ мигрени. Наконец полные губы размыкаются, выдавая хриплое, едва ли слышное: — Чимин. — Чимин? — Сокджин совершает ошибку, повторяя так громко, что пробуждает сторожа на коридоре. Намджун врывается в комнату, теряя на ходу один ботинок. Мальчишка неосознанно хватает Сокджина за запястье, смыкая на теплой коже разбитые пальцы. Они переглядываются по очереди, пока солдат не спрашивает: — Он заговорил?! Сокджин с укором строит брови по серединке лба, не отреагировав на внезапное прикосновение. — Он еще и слышит, — говорит и пододвигается чуть в сторону, прикрывая своим телом Чимина сильнее. Он доверяет всем членам своей команды, но это не значит, что согласен со всеми их поступками. — Что он сказал? — Он находится прямо здесь, Намджун. Перестань говорить так, будто его с нами нет. Сокджин слышит, как шумно переводит дыхание мальчишка, а его большой палец трогательно оглаживает выступающую темно-зеленую венку на запястье в знак благодарности. Мужчина смачивает пересохшие губы, решая, что с этой минуты не позволит никому ему навредить. — Иди за Хосоком, — велит, хоть и знает, что у него нет на это надлежащих полномочий. Только Намджун всё равно вдруг подчиняется, прикрывая за собой дверь с обратной стороны. — Не бойся, — спешит успокоить Сокджин, повернувшись вновь к новому знакомому, — Хосок тебя не тронет, — говорит абсолютную правду, — это он тебя сюда принес. Он спас тебе жизнь. А я не позволю никому из них забрать ее обратно, понятно? Чимин кивает, отнимая ладонь, но только для того, чтобы закрыть ею швы, ноющие неистово с момента самого пробуждения. Сокджин говорит с ним о каких-то незначительных мелочах до появления командира, немного отвлекая мальчика от боли. Хосок слушает их у двери, решая зачем-то показательно постучаться, акцентируя их внимание на своем присутствии. — Чимин, знакомься, — с улыбкой объявляет Сокджин, отступая в сторону, — командир нашего лагеря — Чон Хосок. Твой рыцарь в сияющих доспехах. Хосок кривит тонкие губы в несогласии, но выглядит это совершенно дружелюбно, почти шутливо. Подходит ближе, позволяя себе рассмотреть мальчишку наконец-то достаточно хорошо, без лишнего слоя грязи на его лице и в куда более мирных условиях. — Рыцарь у нас только один, — обнимает Сокджина за плечи, глядя на лицо пациента, — а я скорее транспортное средство. Чимин либо не понимает шутки, либо пока еще боится над ней посмеяться, хотя уже даже сейчас становится понятно, насколько Сокджин был прав в заверении о том, что Хосок не причинит ему вреда. У того улыбка слишком человечная. Слишком честная. — Так, тебя зовут Чимин, верно? Сколько тебе лет? Этот вопрос на самом деле едва ли не больше всего интересует, как ни странно. Он кажется совсем еще ребенком. — Семнадцать, — Чимин глотает очередной комок острой боли, на секунду зажмуривая веки, дабы ее пережить, не издав ни звука. Сокджин дружелюбно поглаживает по плечу, помогая стерпеть. — Чимин, — Хосок подставляет к столу, на которой ранее положили мальчика, табуретку, чтобы сесть рядышком и перевести разговор в куда более серьезное русло, — мне нужно, чтобы ты мне рассказал, как оказался в той больнице. И мне понадобится от тебя максимальная честность. Я могу тебя об этом попросить? После недолгого раздумья, Чимин соглашается, но просит сначала воды, понимая, что говорить придется долго. Он рассказывает про то, что много лет провел в той самой больнице, где его собственно и обнаружили Хосок с Намджуном. Только больницей то место было весьма сложно назвать. Скорее уж тюрьма, раз его почти пять лет держали взаперти, по его словам, с другими детьми. С ними всеми что-то было не так. Они чем-то отличались от тех, что рождались за пределами госпиталя в полных семьях. От тех, что вырастали в социуме, бегали по дворам с такими же мелкими человечками, как они сами. Сам Чимин никогда не учился ни пению, ни танцам, ни рисованию, ни даже играть в карты или строить песчаные замки разноцветными пластмассовыми лопатками. У него не было друзей. От него отказались мама с папой. У него был только надзиратель и люди, что периодически приходили и уходили. Однажды им удалось сбежать, но полностью измененный мир с его новыми правилами и жуткими монстрами, выходящими на охоту по ночам, не позволил им убежать достаточно далеко, так что в какой-то момент им пришлось вернуться в единственное место, которое они знали. И там их застали врасплох враги. Оставалось очень много пробелов, которые Чимин либо не захотел вспоминать, либо не смог. Возможно там притаилось что-то настолько темное, холодное изнутри и снаружи, и такое огромное, что не смогло уместиться даже в памяти. Чимин выдохнул все слова, что нашел у себя за душой, чтобы остаться пустым, поврежденным, нецелостным и страшно одиноким. Сокджин спешит взять его за руку, не обращая внимания на долгий взгляд Хосока, который всегда предупреждал держать свои эмоции потуже в мешке и не кидаться ими в лицо каждому встречному. Но этот случай немножко другой. И даже суровый командир понимает, переваривая услышанное. — Зачем военные напали на вас в этом госпитале? — после недолгой паузы задает он еще один вопрос. Заметно, как Чимин напрягается, чтобы вспомнить детали. Чтобы вспомнить хоть что-то, но в его голове полная каша. Он помнит звук, как будто разбилась стеклянная бутылка. Только размера с двухэтажное здание и осколки от которой смертельно ранили очень много людей. — Как тебе удалось спастись? — впервые за все прошедшее время вопрос задает Сокджин, перебирая в ладони мелкие, худые пальчики. — Я… я спрятался за обломками в ванной после взрыва. — Кроме тебя больше никто не выжил? — Хосок спрашивает, несмотря на то, как подрагивают узкие плечи. Сокджин бросает в его сторону взгляд, наполненный укором. — Я не знаю, — отвечает Чимин, — я несколько раз терял сознание от боли, так что до момента вашего прихода ничего толком не помню. — Почему вас держали в этой лечебнице? Зачем брали постоянные анализы? Что это были за люди? — Я не знаю. Правда. Они ничего не говорили. Они… они лишь обещали, что однажды мы все окажемся на свободе и станем будущим этой планеты. — Будущим? Каким будущим? — Хосок! — Сокджин отдергивает вошедшего во вкус друга и просит так, чтобы не получить отказа, — выйди со мной на минутку. За дверью они начинают немедленно проговаривать услышанное: — Что ты об этом думаешь? — Не знаю, может, это была какая-то секта, культ? — предполагает командир разные варианты, — то, что он говорил, напоминает какое-то средневековье: надзиратели, закрытое пространство, изоляция, обещания светлого будущего и никаких фактов. Но не похоже, что он соврал. — Вдобавок ко всему прочему, он сильно ударился головой, — напоминает Сокджин в пол голоса, — это тоже могло повлиять на проблемы с памятью. — Лучше пока не говорить об этом остальным, — решает Хосок, — они все равно не поверят, а я не смогу сдержать всю команду, если она пожелает его смерти. — Тогда что ты им скажешь? — Только ту информацию, что не сделает его мишенью. Загрубелая кожа подушечки большого пальца оглаживает обух охотничьего ножа, измеряя длину лезвия по ощущениям. Чонгук отлично слышит скрип половицы за дверью, а еще по тяжести, ширине и медлительности шага определяет лишь на слух владельца неудобных, армейских ботинок. Он замахивается от локтя и бросает нож в пятнадцати сантиметрах от левого уха одного из лучших друзей. Тэхен выдыхает, прикрывая веки только спустя пару минут, надеясь в конце концов сдержаться и не накинуться на младшего с собственными опасными игрушками в карманах. — Новенький будет спать в моей комнате, — говорит, скрипя зубами оттого, что каждый раз так легко опускает все чонгуковы выходки. И пусть у него горячий темперамент с гормонами стреляет в жопе, но разве это должно лишать такой необходимой в это время человечности? Чонгук поднимается с деревянного ящика, что до сих пор по каким-то причинам запечатан уже несуществующими таможенными службами, и идет навстречу Тэхену, который только стоит, замерев и глядит на него, ожидая еще какой-то подлянки. Но юноша просто вырывает из дверного косяка нож, раскидывая на руку мелкие щепки, и прячет его обратно за пояс. — Спрячь револьвер под подушку, — советует он, — а лучше два. — Ему только семнадцать. Тэхен хочет уговорить себя в том, что приказы его командира имеют тот самый смысл, о котором он так горячо твердил несколько минут назад, когда объявлял эти новости, а Чонгук — ужасный скептик и эгоист. Ему не понять великие замыслы и такое первобытное определение, как «милосердие». Но оружие тот все равно заранее заготовил на случай, если тот окажется прав. Умереть от рук школьника — высшая степень дебилизма. —  Тебе было только пятнадцать, когда мачеха продала тебя бандитам за билет на поезд смерти в Окинаву. Мне было только шестнадцать, когда я выпотрошил гребанного бездомного, когда он закапал мне своей желтой слюной ботинки, собираясь отгрызть все пальцы на руке за раз. Хосоку было только восемнадцать, когда ему пришлось возглавить группу вооруженных до зубов детей и повести тогда еще глупое, трусливое стадо бороться за свои жизни. Чонгук и Тэхен почти одного роста, но в такие вот моменты создается впечатление, что Чонгук выше на целую голову. С этими его округлыми, выпрямленными плечами и широкой грудью, выпяченной вперед, он заставляет вслушиваться в его слова, верить и доверять, а главное не сомневаться ни на секунду. — Возраст — всего лишь цифра. Мы — это наши поступки, наши решения и наши слова. Нас не считали детьми, когда выбрасывали на войну, как слепых котят в ледяную реку. Нас не спрашивали «готовы ли мы». Нам не дали время повзрослеть. Так что, кто бы ни был там, разрезанный и перешитый заново Сокджином на его вонючем операционном столе, он не ребенок. Он может быть союзником, а может быть врагом, но уж точно не ребенком. Дверь за Чонгуком прикрывается с тем же нетерпением, с которым эта речь была произведена на свет. Тэхен откидывается спиной о стену, запрокидывая подбородок вверх. Ему осточертело выбирать сторону в этой холодной войне собственного лагеря, и ему страшно знать ответ на вопрос: успеют ли они сложить ружья к ногам прежде, чем кто-нибудь пострадает?

***

После целой недели реабилитации и коротких разговоров с Сокджином в тесной и пасмурно-серой палате, Чимина наконец выводят за поводок к людям. Поводок, конечно же, выдуманный, но Чонгук четко наблюдает красный шнурок, повязанный с небольшим запасом вокруг его худой лебединой шеи, дабы предотвратить возможные попытки побега. Мальчишка затравлен и напуган. Это так же ясно, как то, что Сокджин к своему Бэмби за эти бессонные ночи прирос почти что кожей. Вцепился в кукольную ладонь и перебирает, как клавиши пианино, пальчик за пальчиком. Чонгука от такой неоправданной нежности выворачивает наизнанку и колет в боку. Тэхен пихает его локтем, прося тем самым быть проще, глядеть добрее, ну хотя бы не скалиться. У Чимина на лице затянулась почти каждая рваная засечка. Мальчишку чуть откормили, приодели и обогрели. Кожа порозовела, а на бесцветных губах даже заиграла улыбка, особенно в те моменты, когда гордый Хосок дает себе право притронуться, потягивая за поводок, напоминая о том, кто хозяин новой домашней зверушки. Чимин глядит на всех пазлами, собирая мозаику общего первого впечатления. Кто-то нравится сразу же. Кто-то не нравится совсем. В группе вторых почетное первое место занимает никто иной, как Чон Чонгук, с которым мальчик встречается взглядом, когда надоедает игнорировать неприкрытое наблюдение за собой со стороны. Где-то на фоне кому-то пересказывают веселую шутку, лопается безвкусная жвачка о щеку и в окна беспощадно бьет далеко не грибным дождем, а скорее радиоактивным, которым пугали вредные тетушки во дворе. Чонгук же глядит, не моргая. С ног до головы рассматривает. Распечатывая на радужке кофейных глаз цельный фоторобот. Чимина потряхивает от зябкого ощущения, что с него как будто снимают не то, что одежду, а саму кожу. Одним только взглядом. Он отворачивается первым, сжимая ладонь Сокджина так крепко, чтобы сделаться трезвым снова, а чужие глаза цвета ядреного коньяка блестят, ненавидя. И никто не расскажет за что. Даже сам Чон Чонгук, если спросите. Вообще-то, он не будет знать самым первым. Ему любезно демонстрируют убежище, а его жильцов — как хищных зверушек за вольером. Главный хищник убирается из этого цирка как можно дальше, а вот Тэхен, напротив, решает наладить контакт. — Ты мелкий, — говорит он, накрывая его макушку своей ладонью, а затем подводя к собственным плечам, меряясь ростом. И нет ведь намерений обидеть, но Сокджин поджимает рот, подготавливая в уме небольшую тираду, а Чимин вдруг как будто бы улыбается и даже где-то краснеет. У Тэхена под ногами шатается земля от маленького человека, который смущается чему-то подобному, и предостережения злого Чонгука забываются вмиг. Он смело обнимает новоиспеченного соседа за плечи, отталкивая тем самым Сокджина прочь, и уводит, беря на себя обязанности экскурсовода. Но даже со временем, доверие к Чимину не вырастает на пустом месте при загадочных обстоятельствах, как это случается в плохих сценариях к голливудским фильмам. Его не отпускают никуда одного, разве, что отворачиваются, когда приходится справить нужду, но в остальном, по приказу Хосока, делают все возможное, чтобы относиться как к любому другому участнику группы.

***

— Что ты здесь делаешь? В тренировочный зал Чонгука не рискуют заходить без его разрешения даже Намджун с Тэхеном, так что юноша теряется, заметив еще с самой верхней ступеньки новенького мальчишку, скорее всего потерявшего своего хозяина в гнилом подвале. Он сбегает с лестницы почти вприпрыжку, чтобы выхватить из тонких пальцев один из своих отполированных ножей, едва не полоснув лезвием тому по грязным морщинкам на ладони. И не заботит, что выпустит кровь. Он не выглядит, как боец. Его жалко использовать даже, как приманку. — Мама с папой не научили не прикасаться к чужим вещам без разрешения? — сплевывает на вмиг зардевшееся лицо еще совсем пацана, и кошачьи веки чуть расширяются. Только Чонгука не пронять невинным взглядом и прикушенной нижней губой. Нож он немедленно прячет за спину, и думает, что успеет потренироваться сорок минут до того, как придется выступить на патруль территории с Марком. — Чего застыл? — вновь разворачивается к незваному гостю, нетерпеливо кивая в сторону выхода, — пошел вон. И чтобы больше я тебя здесь не видел. Чимину не нужно повторять дважды. Тот, спотыкаясь, бежит вверх по ступенькам, от страха забывая прикрыть тяжелую дверь. Чонгук недолго слышит его торопливые шаги в коридоре, а затем заглушает посторонний шум музыкой в наушниках, избавляясь от лишней одежды. Проходит меньше двадцати минут, когда его снова прерывают в момент самой изощренной комбинации ударов, а Тэхена слышно даже за затычками в ушах. От Чонгука исходит раздраженное рычание, но наушники летят на валяющуюся в стороне футболку, как бы делая приятелю огромное одолжение.  — Еще раз, — с неровным дыханием просит он повторить речь с самого начала, на что Тэхен закатывает большие глаза, ощущая себя какой-то обезьянкой. — Новенький сбежал! — не рассчитывает громкость, заставляя младшего скривиться и отвести лицо в сторону. Чонгук, не особенно задумываясь, собирается сразу резюмировать нечто вроде «и фиг с ним», но вспоминает, как дрожал над ним Сокджин, гордясь еще одной жизнью, которую в их теперешнем мире удалось спасти. И пусть о мальчишке не болит ни одна кость в теле, Чонгук знает, что бросить его за стенами лагеря — это на один шаг приблизиться к потере человечности, за которую они все борются не первый год, теряя впоследствии только себе подобных. Так что он хватает в одну руку грязную футболку, а в другую винтовку с крючка, выбегая наружу, где Хосок уже оперативно собрал небольшой отряд самых отчаянных. На улице сверкают золотисто-розовые сумерки, и пыль с руин смешивается с пеплом, опадая чарующими узорами на ботинки. Это самое опасное время, когда бродить по разрушенным улицам города равносильно самоубийству, но Хосок никогда не рискует без запасного плана, и пусть у него с Чонгуком зачастую возникают конфликты, юноша именно ему в первую очередь, если потребуется, доверит свою жизнь. — Джексон, Мингю и я осмотрим периметр, — докладывает Хосок, не ожидая увидеть Чонгука, но, надо отдать ему должное, скрывает удивление он отменно. — Это не должно занять много времени, если только… — заканчивать он не торопится, решая, что возможно и нет нужды. Каждый присутствующий и без его напоминания осознает весь риск. — … нами не полакомятся добропорядочные граждане, — заканчивает за него вечно неунывающий Джексон, играясь в пальцах с забитым патронами магазином для своей любимой пушки. — Использовать оружие в последнюю очередь, — напоминает лидер, игнорируя неуместную шутку, — эти твари слепые, как кроты, но слух компенсирует это сполна. Достаточно выпустить одну пулю, и по вашу душу сбежится та же толпа, что и на концерт Тейлор Свифт, ясно? — Значит будем действовать по старинке, — не особенно горюет светловолосый Мингю, демонстрируя длинный тесак с односторонней заточкой. Чонгук несколько недель безуспешно пытался выиграть у него его в покере, вот только говнюк не сказал, что еще до катастрофы частенько баловался азартными играми. — Я с вами, — шагает вперед Чонгук, показываясь из-за темного угла, но вот у Хосока совершенно другие планы на этот счет, и он незамедлительно качает головой. — Я лучше всех здесь обращаюсь с ножами, — повышает голос, зная, как старший не терпит его, подобных этой, выходок и саморекламе, — ты сам это знаешь. Все затихают, выделяя этим двоим пару минут на очередную перепалку, в которых когда-нибудь Хосоку надоест ставить младшего на место. — Зачем тебе это? — ожидаемо спрашивает лидер, скрещивая руки на груди, — не ты ли был против того, чтобы Сокджин спасал ему жизнь? Что изменилось теперь? Прошло только три недели. — Мне плевать на него, — честно отвечает Чонгук, делая вид, что не расслышал, как Тэхен закашлялся в рукав, неумело пытаясь его предупредить быть менее честным. — Мне плевать на него, — повторяет еще раз, раззадоривая Хосока быстрее, — но тебе он нужен живым. Ты думаешь, что он нам может чем-то помочь. Ты считаешь, что он полезен, а значит я обязан, как и все остальные, сделать все от меня зависящее, чтобы сохранить ему жизнь. Я не строю стратегий, как ты или Намджун. Я не сшиваю людей, как тряпичных кукол, чтобы продлить им существование, как Сокджин. Я боец. Так дай мне оружие и позволь делать то, что у меня выходит лучше всего — убивать этих вонючих тварей. Пораженный от услышанной тирады Джексон свистит, и почти сразу же складывается пополам от того, как Мингю толкается локтем ему в солнечное сплетение. Тэхен неподалеку едва заметно улыбается, а Хосок осматривает паренька с ног до головы, делая для себя какие-то новые выводы на его счет. — Джексон и я пойдем на север до развалин университета, — продолжает тот, — Мингю и Чонгук на юго-запад в сторону городской библиотеки. Достает из кармана фонарик и не глядя бросает в Чонгука, зная, что тот всенепременно поймает. У надменного засранца реакция, как у мангуста. В отличие от Джексона, который все-таки роняет проклятый магазин, благо, не разбрасывая под ногами гильзы. Чонгук не считает себя обязанным выказать благодарность за доверие, ведь все, что только что было сказано — чистейшая правда. Он — лучший боец в команде, и Хосок бы совершил страшную глупость, не приняв его добровольную заявку в этой операции. — Чимин не должен был уйти далеко, — напоследок размышляет Хосок, оставив неучаствующих ребят в здании, когда четверка героев останавливается на перекрестке, чтобы разделиться по парам. — Чонгук, — зовет, останавливая прямо перед тем, как отпустить под присмотром одного Мингю. Второму доверять как-то проще. — Запомни, что Чимин наш товарищ. Его жизнь — приоритет. — Как скажешь, капитан, — хмыкает юноша, подтягивая ремешок винтовки на плечо. На том и решили. Мингю догоняет не слишком осторожного в прятках от врагов младшего, и создается впечатление, будто он знает, куда идти, ведь шагает в загустевшую темноту ночи без сомнений. И где угодно могут поджидать вечно голодные монстры, не знающие милосердия, но двое лучше, чем один. Тем более, когда один — Чон Чонгук. — Что произошло? — через какое-то время Чонгук начинает разговор первым, откидывая рукой осторожно и почти бесшумно поломанные ветки шиповника. Мингю не отстает, наступая на следы предшественника, проваливаясь в грязь высокой подошвой. На эти хлюпанья младший резко поворачивается и сдвигает ниже черные брови, предупреждая. — Когда? — не понимает вопроса. — Он сбежал ведь не оттого, что кто-то пожалел ему конфету, — объясняет юноша, прислушиваясь к отсутствию посторонних шумов прежде, чем подсветить фонариком тропу. Монстры может и слепы, но быть излишне осторожным в их теперешней ситуации не будет лишним. — Так что случилось? — Я не знаю. Намджун предположил, что он просто заблудился, а версия Джексона, что у него не все дома.  — А ты? — Я думаю, что мы спросим у него, когда найдем. Чонгук реагирует на предоставленный ответ с неким уважением, помалкивая оставшийся путь до заброшенных блоков библиотеки. От первого корпуса остались неплохие уцелевшие помещения, все же едва ли пригодные для жилья. Идеальное место для того, чтобы в нем пересидеть, пока тебя не прекратят искать. — Проверь с другой стороны, — указывая обойти кругом здание, командует Чонгук. Мингю с недоверием косится на темную аллею, в которой свистят цикады и ветер, не особенно радуясь перспективе разделения. Они все-таки не герои второсортного слэшера про группу безмозглых студентов на отдыхе. — Ты уверен… — начинает, но когда оборачивается, то тень Чонгука уже мелькает у разбитого главного входа, пропадая внутри руин. Ему остается только с тяжестью выдохнуть, выполнить свою часть миссии и постараться остаться в живых. Чонгук знает, что сюрпризов не избежать, но, когда из-под картонной коробки в углу зала скребут как будто когтями по земле, юноша ощущает, как по виску катится дорожка ледяного пота, западая за ворот футболки. Толстую бумагу прогрызают изнутри парочка крыс, разбегаясь по сторонам от окружности подсвеченной фонариком. Чонгук зло подбрасывает ботинком ошметки коробки, слыша сразу за этим отчетливые шаги всего в метрах двадцати, не больше. Конечно, это может быть Мингю, который решил нарушить его приказ и пойти вслед за ним, но что если нет? Чонгук оставляет винтовку ударять его стволом по лопаткам, а вместо нее достает полезный для шинкования ходячих мертвецов нож-бабочку, прокручивая ее для зарядки в ладони. Металл отливает в свете луны с улицы бархатным синим, и парень любовно оглаживает лезвие большим пальцем, готовясь в любую секунду запятнать красоту кровью зараженного. Фонарик выключает, не имея в нем особой нужды. Убивать легче, когда глаза привыкают к темноте. Под ноги то и дело попадаются то энциклопедии, то романы русских писателей, и Чонгуку вдруг чуть смешно от факта, что в библиотеке он впервые побывал только после конца света. А что теперь с них? Не более, чем макулатура для костра. Тем временем шаги перестают доноситься почти сразу, как юноша на них отреагировал ранее. От стен пахнет плесенью и даже с таким дерьмовым освещением легко заметны на них темные разводы. Кажется, чьих-то мозгов не пожалели ради смены интерьера. Чонгук зачем-то притрагивается двумя пальцами, растирая не приставшие к подушечкам следы. Им точно больше недели. Встать на месте Чонгука заставляют помехи рации, которую Хосок велел использовать, как и огнестрельное оружие, в крайнем случае. Это Мингю или она словила какой-то посторонним сигнал с территории библиотеки? Чонгук сжимает нож покрепче, склоняясь скорее ко второму варианту, потому, как усиливается шум с каждым его шагом вперед в самую темную часть помещения. Шелест сигналов в гаджете для чонгуковых врагов, как красная тряпка для быка, но если он выключит рацию сейчас, то не придет ни к чему. Читальный зал, если не обращать внимание на мелочи и прикрыть глаза на процентов семьдесят, сохранился почти что в первозданном виде. На некоторых столах даже все еще раскрыты учебники с пометками на полях, за которые скорее всего штрафовал библиотекарь. Чонгук не может побороть любопытство и останавливается у свободного места, пролистывая картинки созвездий и заголовки греческих мифов. Радио затихает, как если бы вся ее недавняя истерика парню только послышалась. Зато с одного из стеллажей падает книга, на что Чонгук реагирует немедленно, подлетая к этому месту в три больших шага.  — Какого черта? — шипит он, разрезая продолговатым лезвием ножа один только спертый воздух. Кто-то выбегает из зала, и Чонгук уже не понимает за кем гонится, ведь ни у одного человека нет возможности добежать с одного конца комнаты в другой с такой бешеной скоростью. Тем не менее он отстает на несколько секунд, забыв об осторожности и о том, что каждый его шаг может стать самым последним. — Ты чего, эй?! На улице он врезается в Мингю, который так ничего и не обнаружил в своей части здания. Он глядит на младшего с явной озабоченностью, потому что Чонгук отнюдь не с такой бледной физиономией входил чуть ранее в эту чертову библиотеку. — Здесь кто-то был, — быстро говорит он, пихая сокомандника в сторону, потому что для него погоня закончится только на чьей-то крови. И она ни в коем случае не будет его. В лесу хрустят ветки под не слишком большим весом скрывающегося. Чонгук бежит за ним и складывает в голове все полученные факты: рост до 180-ти сантиметров, не более шестидесяти килограммов, явно не спортсмен, ведь, несмотря на погоню, замедляется уже меньше, чем через три минуты. И когда они наконец-то выбираются из чащи на проезжую часть, огороженную военными медными решетками, Чонгук завершает образ одним конкретным именем, которое впервые с момента их встречи произносит вслух: — Чимин! Мальчишка замирает на другой стороне дороги, отказываясь пока еще поворачиваться к Чонгуку лицом. Как будто бы строит в уме другой план скрыться. Но каковы шансы сбежать из лап самого искусного охотника стаи? У Чонгука нет намерений стрелять, когда приходится достать из-за спины ружье и направить дуло промеж лопаток младшего. Он должен слушаться, если хочет выжить. Не это ли самый действенный метод к побуждению? — Повернись, — вкрадчиво, безапелляционно, как настоящий вожак, не реагируя даже на поступающие шаги Мингю, задыхающегося от преследования. — Бля, что ты… — Не вмешивайся! — бросает, не глядя, через плечо, затыкая приятеля на полуслове. Чимин медленно делает полукруг по своей оси с зажмуренными, мокрыми и распухшими веками. Сколько же нужно реветь, чтобы так сильно раздразнить кожу? Чонгук собирается опустить ружье и перейти на ту сторону, чтобы забрать мальчишку с собой, но получается дойти только до желтой полоски, разграничивающей параллельное движение транспорта, когда обычно молниеносная реакция впервые его подводит, позволяя одному из них умереть в следующие две секунды. Чонгуку не нужно разворачиваться, чтобы понаблюдать за тем, как Мингю сбивают с ног, съедая с лица кожу живьем. Это все видно в отражении чиминовых зрачков, что расширяются до невероятных размеров, пока с губы скатывается ярко-красная полоска крови. Юноша снимает предохранитель и начинает огонь по той мертвой твари, которую пули не берут, если не нацелены в голову. Мингю больше не дышит, и Чонгук за это обязательно поплатится новой порцией кошмаров вместо сна. Чимин стоит на месте, пока ему кричат бежать и прятаться, потому что, даже если Чонгук и справится с этой гниющей сволочью, то у него нет такой же уверенности на счет кучки его друзей, которых всенепременно приведут звуки стрельбы. Парень отступает назад, когда понимает, что патроны заканчиваются, а враги нисколько. Он вдруг надеется, что Чимин успел убежать достаточно далеко, и, может быть, ему даже повезет натолкнуться на Хосока с Джексоном. Умереть не страшно, когда присутствует странная надежда все-таки спасти хотя бы одну жизнь. Пусть и того, о котором ни черта не знаешь. Но все это лопается, как воздушный шарик, когда Чонгук замечает краем глаза белобрысую макушку и дрожащую фигурку младшего между деревьев всего в десяти шагах от него самого, от неминуемой гибели. — Ты спятил?! — его руки заняты ружьем и только поэтому Чонгук не хватает мальчишку за грудки, встряхивая, как тряпичную куклу. — Я велел тебе убираться! Чего ты ждешь?! Одна из тварей, которая судя по всему или смелее, или глупее остальных, прорывается вперед, как раз в тот момент, когда Чонгук замахивается освободившейся ладонью, с зажатым между пальцем ножом-бабочкой. Лезвие застревает ровненько между подтеков, где однажды находились брови. Это недостаточно, чтобы ее прикончить, но задержать — вполне. Чонгуку бы только добраться до мачете Мингю, что остался на другой стороне дороги, и он бы ни одной головы не оставил на плечах. Винтовка больше ни на что ни годна, кроме того, что утяжеляет конечности. Чонгук выбрасывает ее, оставаясь совсем безоружным. — По моей команде, — начинает не спеша, чтобы до Чимина дошло каждое слово, — я отвлекаю их, а ты бежишь, ползешь, делаешь что хочешь, но убираешься отсюда как можно дальше, понятно?! — не слышит в ответ ни одного звука, и глядит на него всего секунду, чтобы переспросить, — я спрашиваю, тебе понятно?! Чимин кивает больше по привычке соглашаться со всем, когда на него повышают голос. Но Чонгуку достаточно и этого, чтобы решиться на самый безумный поступок за всю его жизнь. — Давай! — кричит, бросаясь вперед, на первых секундах удачно проскальзывая мимо ходящих трупов, но в то же время и не позволяя им последовать за Чимином, который, по его подсчетам, уже должен убежать на пару десятков метров. Мачете так смехотворно близко, что Чонгук почти воет оттого, что у него все равно не хватает ловкости, силы и времени до него достать. Один из монстров появляется прямо перед лицом, плюясь желчью и запахом мертвечины изнутри разорванной пасти. Чонгук мельком продумывает все доступные ходы спасения, но ни на один из них у него тупо не хватит секунд. Он видит, как приближается раскрытая челюсть и загнивающие борозды на темно-серой плоти, готовый стерпеть любую боль, но ни при каких обстоятельствах не закричать на радость этим паразитам. Только вот ничего из того, как он себе это представлял, не происходит, а, напротив, именно мертвец издает истошный вопль и падает мордой вниз на землю. Из проплешины на затылке торчит мачете, любезно приглашая Чонгука взяться за рукоять. В лесу нет никого, кто бы мог сделать бойцу такое драгоценное одолжение, а значит искать нужно в другой стороне. Чонгук резко и с хрустом крутит шею, и там у бордюра один только Чимин, держит перед своим заплаканным лицом побитую маленькую ладошку, а из носа без остановки стекает по губам густое и красное. Но нет возможности думать, что и как, ведь на них до сих пор пускают слюни как минимум три голодные марионетки, а у Чонгука наконец в руках оружие, которое поможет ему с ними справиться. Головы слетают с костей без особых трудностей, поддаваясь острию, словно сливочное масло. Только в данном случае пахнет не молочным жиром, а гнилой плотью. Убирая с пути последнюю, пыхтящую преграду, парень опускает мачете вниз, прислушиваясь к мертвой тишине леса. У них не так много времени. Один только Бог знает, сколько еще в округе бродит таких же разлагающихся соседей. — Я не знаю, как ты это сделал, — Чонгук быстро идет к мальчишке, тормозя только перед самым его носом, а тот испуганно вытирает с губ следы крови, некрасиво размазывая по белой коже, отступая назад. Юноша видит, как боится Чимин, и ему вдруг чертовски неприятно оттого, что, кажется, его самого он боится куда сильнее настоящих монстров, — но спасибо. Его разглядывают в упор, ожидая подвоха, вот только его нет, ведь Чонгук тоже умеет быть благодарным. Вопросы валятся из карманов, как старые разноцветные пуговицы, и дурацкая рация оживает в боку встревоженным голосом Хосока, который тоже слышал стрельбу. — Нам нужно убираться отсюда, — Чонгук ничего больше не спрашивает, решая, что хотя бы это он должен мальчишке за то, что все еще дышит, — только сначала… Щелкает маленькой прямоугольной зажигалкой с памятной гравировкой на ребре и подходит к Мингю, глубоко выдыхая перед тем, как на него взглянуть. — Что ты делаешь? — Чимин так редко разговаривает, что Чонгук еще не успел до сих пор привыкнуть к его голосу. — Будь ты на его месте, захотел бы стать одним из них? Не живым и не мертвым, безмозглым разносчиком смертельной инфекции? — желтый огонек мгновенно преодолевает гравитацию, приземляясь на некогда вздымающуюся грудь молодого паренька. — Если умирать, то только человеком, — заключает Чонгук, оставляя тело не спеша становиться пеплом. Дым поднимается к верхушке каштанов и его запах уже через пять минут можно будет распознать за пределами леса. Самое время уносить ноги, пока еще есть такая возможность. — Где Мингю? — первым делом интересуется Джексон, выглядывая близкого приятеля за спинами оставшихся членов группы. В отличие от него, Хосоку не требуется слышать вслух то, о чем прекрасно докладывают знакомые лица. У Чонгука в ладони не его собственное холодное оружие, заметно заляпанное нечеловеческой кровью. Чимин неожиданно прячется за его спиной, ища защиту в том, кто совсем еще недавно требовал его казни. — Сука! — лидер срывается на разбитой спортивной тачке у границ их лагеря, пиная лопнувшие покрышки ногой, случайно разбивая стекло сжатыми до вздутых вен кулаками. — Как это случилось?! Чонгук пересказывает все, кроме непонятных даже ему самому кадров с галлюцинациями и летающими ножами посреди бойни. Он не уверен в том, что видел. Или, наоборот, чего не увидел. Но об этом можно поломать голову после, а сейчас ладони с силой толкают Джексона в твердую грудь, когда он на полном ходу прет на мальчика, не соображая ничего от жгучей ярости и жажды обвинить хоть кого-то. — Это его вина! — кричит тот, пытаясь прорваться мимо более сильного противника, и не собираясь остыть даже, когда просит сам Хосок. — Если бы он не сбежал… — Он ребенок, Джексон! — лидер пытается отвести, перехватив пальцами за пояс, но адреналин гоняет поездами кровь по венам, превращая месиво обид внутри в сплошное красное. — Какого хуя ты его теперь защищаешь, а, Гук?! Джексон немного шире в плечах и груди, но Чонгук значительно выше, почти что на пол головы, и в этом его преимущество, дающее возможность прикрыть собой напуганного мальчишку и так скоро уже вернуть долг. — Потому что, если бы не он, я бы лежал вместе с Мингю там, в лесу с кишками наружу! Дело не доходит до драки только оттого, что навстречу им выходят Тэхен с Намджуном, держащие перед собой заряженные ружья на случай, если понадобится добавить огня в пахнущую дымом потасовку. — Уведи Джексона, — просит Тэхена Хосок, толкая к нему в объятия беспокойного напарника, — пусть Сокджин даст ему легких успокоительных. — Вы двое, — глядит поочередно на Чонгука с Чимином, пока снимает с себя всю экипировку и отдает в руки Намджуна, — за мной. Он запирает свой кабинет изнутри, дожидаясь, пока внутри не окажутся все, кого он пригласил на эту безрадостную встречу. Ему и самому плохо от того, что приходится с самым младшим подобным образом обращаться, но какой у него выбор в свете последних событий? — Я хочу, чтобы ты рассказал нам все, от начала и до конца, — требует, опираясь поясницей о краешек письменного стола, скрещивая ноги. Намджун не слишком много понимает, разместившись на пыльном васильковом диване, а Чонгук и вовсе остается стоять у самой двери, буравя тяжелым взглядом один скелет, обтянутый кожей обвиняемого. — Зачем ушел? Куда направлялся? Добился ли того, чего хотел? — перечисляет Хосок, не заботясь о том, насколько остро каждое слово, и как глубоко вонзается в мальчишку занозами. Чимин съедает с губы соленые корки, ломая пальцы на своих маленьких руках. Признается: — Мои друзья… те, которые находились вместе со мной в той больнице. Мы договорились между собой, что, если когда-нибудь разделимся, то вновь встретимся в старой библиотеке, в которой какое-то время прятались после побега.  — Сколько вас было? — подает голос Намджун, опираясь локтями о колени и складывая обе ладони в замок. — Четверо. — Ты думаешь, что они все еще живы? — Хосок отпускает желание навредить и молодое лицо разглаживается, как будто проясняясь. Чимин еле стоит на ногах. Кажется, побег в город вернул его в прежнее состояние, когда Сокджин только-только вырвал его из лап смерти. Хосок не собирается допытывать его до изнеможения. У него и самого страшно болит голова от всей этой новой, но крайне запутанной информации, а еще от необходимости проводить еще одни похороны без тела, ведь прошло только четыре с половиной месяца с тех пор, как они таким же образом простились с Джебомом. Решает: — Я не виню тебя в том, что произошло с Мингю, — считает очень важным заметить перед тем, как отпустить отдыхать, — как и тебя, — поднимает глаза чуть выше мальчикового плеча, где виднеются черные лохмы Чонгука, за которыми тот скорее всего прячет растерянное выражение лица. Еще бы, ведь он не был в курсе откровений Чимина о его злоключениях в больнице. — Можете идти. Намджун выходит первым, увлекая за собой Чонгука, которому зачем-то хочется задержаться подольше и не оставлять мальчишку наедине с командиром. Но Чимин сам прикрывает за ними дверь, решая, что момент никогда не будет правильным, а попросить хочется уже очень давно: — Я хочу стать сильнее. Хосок внимательно осматривает его ожившее личико, прибавившее немного в весе с того жуткого дня, когда они встретились впервые. — Благодаря регулярному питанию, мне кажется, ты к этому потихоньку идешь. — Нет, я имею в виду, я хочу тренироваться, — говорит резче, чтобы приняли наконец-то всерьез, — как Джексон и Чонгук. Как ты. — Ты не боец, — качает головой старший, удивляясь, когда у мальчишки хватает духу перебить: — Я могу им стать! — И кто тебя будет учить? У меня нет на это времени. Ни у кого из нас нет. Чимин задумывается, но не приходит ни к одному верному ответу. Он все еще здесь чужой. Никто не захочет ему помогать. — Если найдешь того, кто согласится — ладно, — выдает Хосок, опуская руки, — заставь кого-нибудь из этих одиночек в тебя поверить, и я сделаю то же. Как тебе такая тренировка?

***

Этим вечером Чонгук особенно агрессивен. Страдает от этого лишь мешок с песком и небесконечный запах вонючей катушки медицинского бинта, который он то и дело наматывает на кулаки, оставляя поверх костяшек черные гематомы. С каждым новым ударом вспоминается гниющая морда монстра из леса и его клацающая зубами желтая пасть. С каждой новой вспышкой болезненной рези в животе, Чонгук думает, что он мог еще сделать, чтобы Мингю в итоге остался в живых. Но на ум ничего не приходит. В итоге все равно кто-то погибает, и чаще всего — это странный, худой мальчик с большими карими глазами и надтреснутой паутинкой кожицы рта. Последним ударом Чонгук срывает цепи и мешок с грохотом валится ему в ноги, волочась по земле к противоположной стене. И бить все еще хочется, но не Тэхена, который стучится прежде, чем попроситься внутрь. — Ты облажался, — говорит он, пиная бесхозную грушу на полу. Чонгук разминает запястья, прекращая действие только, чтобы стрельнуть недобрым взглядом в друга. — И не смотри так! Я знаю, что ты хотел услышать это хоть от кого-то. Правда. — Но я все равно считаю, что если бы тебя там не было, погибло бы еще больше… — Я никого не спас, — делится еще одной правдой юноша, обнажая страшно поврежденные участки кистей, — это все новенький. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю, что я имею в виду! Я не знаю, что видел. Не знаю, что там произошло, но знаю, что он… он что-то сделал, Тэ. Он что-то сделал там, чтобы спасти мне жизнь. Тэхен хмурится, делая пару шагов вперед. — Хочешь сказать, что пятидесятикилограммовый худой и запуганный паренек, ни разу в своей жизни не бравший в руки оружие, завалил кучку мертвяков и спас тебе жизнь? — в его голосе с трудом сдерживается откровенная насмешка над всем вышесказанным, и подобная реакция лишь еще больше злит Чонгука, разрывающего в эту самую секунду зубами со своих костяшек рваные ошметки бинта. — Я видел, как он снес голову одному из них какой-то силой. — Силой? — все еще не понимает друг, — какой силой? И тут Чонгук вдруг осознает, что не знает, что будет с мальчишкой, когда слухи об этих необъяснимых сверхъестественных способностях разойдутся по его команде. После появления на планете живых мертвецов в это будет не так уж и сложно поверить. Его могут убить, чтобы не разбираться или пытать, дабы найти причины. А главное, его и его странную, но мощную силу смогут использовать, тем самым подвергнув опасности не только носителя, но и всех в его окружении, а Чонгуку осточертело регулярно терять своих сокомандников и друзей. — Забей, — сплевывает вместе с остатками бинта, кривясь от неприятной сухости во рту, — перед вылазкой я не спал больше сорока часов. Показалась какая-то хрень. — Чонгук… — Я говорю, забей, — повторяет тверже, минуя Тэхена стороной на пути к выходу из этой душной каморки. — Мингю будут провожать сегодня после заката, — добавляет приятель тише, переживая даже своим тоном спровоцировать новую волну напряжения внутри лучшего друга, — ты придешь? Чонгук останавливается на последней ступеньке, упираясь пальцами в раздертую дверь, но пока что не толкает ее вперед. За волнистыми и все еще влажными после тренировки прядями волос невозможно разглядеть выражение его лица, но грузные опущенные плечи и неуютная, почти кричащая тишина в подвальном помещении не дает ошибиться в том, насколько юноша разбит тем фактом, что их всех ждут еще одни похороны. Которые по счету за прошедшие годы? — Я проводил его в ту секунду, когда сжег то, что осталось от его тела, — горько сообщает Чонгук после затянувшейся паузы, — верю, что в этот раз вы справитесь без меня. Тэхен не пытается его остановить или уговорить пойти на попятную, ведь лучше многих понимает, как Чонгук устроен и сколько уродливых трагедий он в себе скрывает за этой напускной хладнокровностью. К тому же ему лучше не сталкиваться этим вечером со скорбящим Джексоном. Их недавняя перепалка все еще опасной дымкой держится в воздухе, когда они сталкиваются в одном помещении, и в этот раз, случись непредвиденный пожар, скорее всего он спалит их небольшой лагерь дотла. Чонгук направляется к себе в одиночную комнату, что когда-то очень давно досталась ему в споре с Марком, когда в другом конце коридора на втором этаже их убежища на глаза показывается серая тень в определенно великоватых шмотках Сокджина, поджидающая его робко у порога чужой спальни. — Чего тебе? — без предисловий спрашивает старший, заглядывая за плечо мальчишки, чтобы убедиться наверняка, что рядом нет лишних ушей. Раньше Чимин почти всегда опускал голову в присутствии Чонгука, но в этот раз, пусть и не поражая смелостью, но он держит ее прямо, решаясь сказать то, что вот уже много часов не давало ему покоя: — Ты никому не рассказал, — тихо, но разборчиво, — почему? Не нужно уточнять, о чем речь, ведь Чонгук ни о чем другом думать не мог все это время. Даже смерть Мингю на фоне приключившегося не смогла так же ярко засесть в его мыслях. — Не потому, чтобы защитить тебя. Чимин не кривится от обиды и почти что вообще никак не реагирует на грубое заявление. — Я знаю, — сухо отвечает он, — потому и спрашиваю, в чем причина. Его напористость поражает, ведь почти месяц назад тот не смел и лишнего взгляда бросить в сторону старшего, и Чонгук не может в себе совсем сожрать мимолетную мысль о том, что такой Чимин вместо серой забитой мыши ему импонирует чуточку сильнее. — Я еще не понял до конца, — наконец признается, прямой честностью огорошивая даже самого себя, — ты можешь не переживать об этом. До тех пор, пока у меня нет сомнений в том, что ты не представляешь угрозы — живи, как жил раньше. Но если у меня появятся даже малейшие причины сомневаться… — Я не причиню твоим друзьям вреда, — перебивает Чимин, без сомнений в голосе, — они спасли мне жизнь. — Хорошо, — просто отвечает Чонгук и толкает дверь в свою комнату вперед, собираясь закончить этот разговор без лишних прощаний, когда мальчишка вдруг перехватывает его за локоть тонкими бледными пальцами. Его хватка настолько ничтожна, что Чонгуку достаточно тряхнуть плечом, чтобы сбросить его пальцы со своего предплечья, но по какой-то причине он этого не делает, а только переводит взгляд снова на лицо осмелевшего пацана, с любопытством вскидывая брови наверх. — Помоги мне, — просит он неожиданно, сжимая грязную футболку старшего в ладони со скрипом, — помоги мне стать сильнее. — С чего мне… — Я хочу спасти своих друзей, но для этого мне нужно стать выносливее, быстрее и сильнее. Как ты. Он убирает руку, но с места не сдвигается, лелея надежду на понимание юноши либо, в крайнем случае, на его снисхождение. — Я не тренирую подростков, — наконец хмуро выносит тот свой вердикт, сначала не собираясь сомневаться в этом решении, — попроси Тэхена. Он не умеет отказывать тем, кого жалеет. — Я не умею контролировать «это», — шепчет Чимин, делая заметный акцент на последнем слове, — если он меня будет тренировать, и я вдруг сделаю что-нибудь… он может пострадать. — Значит, если пострадаю я — не проблема? — без обид, но все же с интересом спрашивает Чонгук. — Нет, но ты уже знаешь, а значит будешь готов. Чонгук, наверное, сошел с ума, раз даже допускает возможность согласиться на эту крайне нездоровую идею. К тому же он едва ли выносит пацана, с чего вдруг ему помогать? — Ладно, — все же отвечает, — но я не собираюсь с тобой нянчиться. Будешь тренироваться по моим правилам. Не справишься — договору конец. — Да! — мальчишка от неожиданной радости даже хлопает в ладоши, — спасибо тебе! — Я бы на твоем месте приберег силы на завтра, — предупреждает Чонгук с явной насмешкой, — начинаем в восемь утра, и даже не вздумай опоздать.

***

Из тех, кто остался в живых, немногие помнят, с чего началась эпидемия. Большинство говорят о красных вспышках в небе, как если бы его в один миг просто поглотила люминесценция. Световые вспышки затмили пигментом даже звезды, а сирены выли несколько суток, пока паника захлестывала города. Первые зараженные стали нападать на самых близких, с каждой отнятой жизнью все сильнее теряя разум и чувства. Так через три с половиной года все самые крупные столицы превратились в груду камней и трупов. Выжившие поселились под землей в отдельных спасительных лагерях, прячась не только от живых мертвецов, но еще и от мародеров и убийц, что за счет всемирного апокалипсиса решили поживиться золотом и безнаказанным насилием. Отдельные государства замуровались в бетонных перекрытиях протяженностью в десятки километров, в начале конца света в надежде переждать вспышку войн и бессмысленных кровопролитий, но по итогу оставшись внутри этих же стен скорее, как заложники, нежели как свободные люди. Бывшие корейские политики и чиновники обосновались в Сеуле, также огородив себя от внешних раздражителей самыми надежными способами, со стратегической точностью раскидав по городу и соседним поселениям несколько военных баз для контроля и своевременного устранения бандитов и заразившихся. Несколько месяцев назад распространились слухи о том, что военные стали все чаще покидать свои базы и рыскать по городу, обыскивая старые заброшенные больницы и другие медицинские пункты. При этом стрелять на поражение они стали не только в мертвых, но даже в живых, как если бы боялись оставить по своим следам свидетелей. Кроме крупных лагерей и государственных точек некоторые выжившие, отбившиеся когда-то от своих семей, друзей, групп, сформировывали отряды. Их целью, прежде всего, являлось выживание. Именно такой отряд много лет назад и сформировал Чон Хосок. До катастрофы, из своих теперешних сокомандников, тот был знаком лишь только с Ким Намджуном. Они с ним выжили лишь благодаря взаимному доверию и слепой готовности ради другого в любую секунду броситься на передовую под град пуль. Затем, на пути к первому безопасному ночлегу, им повстречалась кучка шумных, слегка безответственных, но весьма полезных и также ищущих компанию почти одногодок: Джексон, Джебом и Марк. Немногим позже повстречался Тэхен, тогда еще будучи забитым и запуганным подростком, преданный родной матерью. Юнги, Сокджин, Мингю и Югем укрепили уже созданный отряд и, наконец, они столкнулись с самым неоднозначным и проблемным пареньком, который к тому моменту научился самостоятельно и нападать, и защищаться, ведь ему приходилось прикрывать не только свою голову, но еще и голову своего младшего брата — Чон Чонгуком. Он был похож на озлобленного и обиженного на весь мир щенка, которого спустили с поводка перед стаей врагов. Только вот этот щенок мог легко перегрызть глотки даже десятерым подобным ему и оттого Хосок не мог не предложить ему стать членом своей команды, а возможно когда-нибудь и ее спасением. При постоянных перебежках с одного временного лагеря в другой, прячась от бесчестных военных и жестоких бандитов, они без устали сражались за жизни друг друга. Чонгук потерял своего младшего брата в августе две тысячи восемнадцатого. За день до празднования независимости в память о второй мировой. На него напали во время вылазки за припасами в один из складов, где должны были находиться ящики с различными консервами. Чонгук отвернулся лишь на мгновение. Он же после спустил курок тому в лобную долю, применив огромную силу воли, чтобы не пустить сразу же пулю и себе меж бровей. Джебом погиб через полтора года после этой трагедии одной особенно темной ночью, когда его тогдашний напарник по караулу — Марк, отошел за их ужином на кухню. Его убийцу обезглавили и сожгли, а сам лагерь пришлось оставить, так как он больше не казался безопасным. С того момента, как земля безвозвратно превратилась в гладиаторскую арену, каждый выживший хоть раз подумывал над тем, чтобы быстро и почти безболезненно, с помощью заряженного пистолета или лезвия в кармане, прекратить борьбу с голодом, врагами и жестокостью вокруг, но правда в том, что какой бы уродливой и несправедливой не сложилась их судьба, она все же оставила их для чего-то в живых. Когда задумываешься о высших целях и причинах, то задается ориентир. И единственная возможность продолжать его видеть и следовать ему — это оставаться в живых несмотря ни на что.

***

В страхе лишний раз спровоцировать и без того неприкрытую неприязнь Чонгука или, что еще хуже, дать ему возможность отменить договор, Чимин уже в половину восьмого утра дежурит в назначенном месте, у двери в подвал, где старший обычно тренируется в одиночку. Он не уверен, стоило ли ему с собой что-то брать и подойдет ли для физических нагрузок, пусть и свободная, но все же как минимум на пару размеров больше его самого одежка. Хотя и другой у него попросту нет. — Я сказал, начинаем в восемь, — пока Чимин раздумывал над степенью своей подготовленности, Чонгук успевает пройти узкий коридор и остановиться перед ним всего в паре шагов. В спортивных штанах и в обычной черной футболке, он не похож на обученного убийцу, которому ничего не стоит запятнать руки в чужой крови или выйти на охоту, вооружившись заточенным тесаком. Вообще-то, Чимин думает, что в таком виде он выглядит, как самый нормальный двадцатилетний парень и не представляет угрозы, но затем мальчик вспоминает обо всех злых взглядах и грубых словах, о том, что этот нормальный парень по ночам срубает головы голодным монстрам за этими ненадежными стенами, и паршивое ощущение угрозы снова стискивает в недружелюбных объятиях. — Эй, — Чонгук щелкает пальцами перед мальчиковым лицом, привлекая его внимание, — я спрашиваю, какого черта ты так рано? Чимин отходит от двери в сторону, чтобы пропустить старшего первым. — Хотел поскорее начать, — отвечает честно лишь наполовину. Чонгук открывает дверь, выпуская наружу затхлый запах сырости и гнилой древесины. Старшему не привыкать к промозглости подвального помещения и постоянному скрежету за половицами, а Чимин же каждый свой шаг делает с особой осторожностью, боясь, что доски под его худыми ногами вот-вот треснут напополам, и темнота в разъемах затащит в самую глубину, проглотив целиком. — Интерьер не соответствует ожиданиям, принцесса? — отвернувшись к нему спиной, спрашивает Чонгук, растирая свои покрытые мозолями ладони тальком. Чимин решает промолчать, не желая в самом начале усугубить и без того накаленную атмосферу в помещении, из которого не так просто убежать. — Что ты хочешь получить по итогу? — задает Чонгук следующий вопрос и разворачивается к мальчишке лицом, разматывая кусок бинта и повязывая его сразу же себе на одно запястье, — чего хочешь добиться тренировками? — Я хочу стать сильнее, чтобы… — Это я слышал, — безапелляционно перебивает, подзывая к себе мимолетным движением двух пальцев, — но ты же понимаешь, что это не дело пяти минут? Регулярные тренировки со временем сделают твое тело более выносливым, укрепят мышцы, но они не научат тебя выживать в окружении сотен врагов вокруг этого лагеря. Битье груши и даже искусственные сражения со мной никогда не подготовят тебя к тому, что могут те твари. Они нападают ордой. Рвут плоть голыми зубами. А еще есть военные с пушками и поехавшие ублюдки, жаждущие сотворить с такими, как ты, куда более мерзкие вещи. Чимин покорно слушает, пока Чонгук рассказывает обо всех прелестях жизни в их теперешнем мире, наматывая на его дрожащие пальцы полоски бинта, не жалея слоев, ведь даже его костяшки кажутся такими хрупкими, что их тревожно оставить на каком-либо участке незащищенными. — Кроме этого, тебе нужно набрать вес, — отрывает хвост повязки зубами, отпуская мальчиковые ладони, — не пропускай ни одного приема пищи. Мы едим почти что одну и ту же дрянь каждый день, но эта дрянь достаточно питательная, чтобы прокормить дюжину здоровых парней. Если бы Чимин не успел как следует познакомиться с Чонгуком, то ошибочно решил бы, что тот проявляет заботу всеми этими наставлениями, но тот, похоже, лишь решил предостеречь на случай, если младший не справится или пострадает в процессе. Чонгук разминает шею круговыми движениями в течение минуты, после чего остро всматривается в лицо подопечного, о чем-то достаточно тяжело раздумывая. — Я не читаю мысли, так что если будешь на пределе — говори, — произносит приказным тоном, добавляя чуть менее уверенно, — и попробуем обойтись без фокусов, как тогда у библиотеки. Начнешь выделываться — пойдешь на выход. Все ясно? Чимин не всегда понимает значения некоторых слов, как теперь, но, когда Чонгук, дергая острым подбородком, торопит с ответом, тот быстрее кивает, зная, что иначе они не сдвинутся со стартовой точки. Самое сложное ведь всегда начать, но кажется, что с Чонгуком сложно будет на каждом этапе. Только вот Чимин и не хочет, чтобы было по-другому.

***

Чонгук не шутил, когда предупреждал, что не собирается жалеть Чимина, несмотря на всю его неподготовленность и истощенность. За каждым ударом мальчишке казалось, что внутри надрываются сухожилия, словно старая, натянутая до скрипа резина. От недостатка кислорода и непривычки работать над дыханием перед глазами то и дело мелькали черные полосы, а голос Чонгука становился таким глухим и вакуумным, что создавалось впечатление, будто бы он командует откуда-то из-под толщи рыхлой земли под их ногами. Но Чимин все равно не просит остановиться, не требует даже пары минут на передышку, он только бьет и бьет по выставленным перед ним ладоням Чонгука, пытаясь одновременно не забывать уклоняться от легких подсечек ногами. — Ты задыхаешься, — говорит Чонгук, но руки все равно не убирает, встречая через мгновение крайне слабый мальчиковый удар. — Все нормально, — мямлит Чимин побелевшими губами, — продолжаем. — Нет, — на этот раз старший опускает ладони и тут же хватает мальчишку за правое плечо, ведь от внезапной потери ориентира перед собой тот резко наклоняется вперед, не удержав равновесие, — я просил тебя предупредить меня, если будет слишком. — Я хочу продолжить. Его упорство Чонгука ничуть не восхищает, а напротив лишь злит. Юноша толкает Чимина на старый пыльный ящик, на котором тот сможет перевести дыхание, а сам упирает руки в бока и набирает в легкие побольше воздуха, чтобы зачитать очередную лекцию. — Когда я прилагаю все свои силы, — перебивает его Чимин, избегая острого взгляда напротив, — мне перестает казаться, что я безнадежен. — Кто сказал, что ты безнадежен? — спрашивает старший, ничуть не смягчаясь в выражении лица. — Тебе и не нужно говорить это вслух. Я вижу это по твоим глазам. Чонгук едва сдерживается, чтобы не закатить эти самые глаза. Обычно Тэхен любит надумывать то, чего нет. Кто бы знал, что в его окружении вскоре появится подобный ему, но куда более любопытный экземпляр. — Я считаю, что ты не достигнешь нужных тебе результатов, — признается он, даже бровью не поведя, — но то, что ты безнадежен — нет, это неправда. Ты станешь сильнее, но тебе все равно всегда нужна будет защита. — Я смог защитить нас обоих тогда в лесу. — Тебе повезло, — не соглашается Чонгук, вспоминая те странные и необъяснимые картинки, что до сих пор преследуют его во снах, — и не факт, что когда-нибудь повезет снова. Чимин опускает взгляд на собственные ладони, зачем-то сжимая и разжимая их, будто бы пытаясь разглядеть за белой кожей и парочкой мозолей что-то скрытое от посторонних глаз, что-то, чему нет подходящего названия и чего все, кого мальчишка когда-либо встречал, так чертовски боялись. — Я не знаю, что это и откуда, — мямлит он, все так же опустив голову вниз, — но мне так же страшно, как и им. — Кому? — спохватывается Чонгук, слегка потеряв нить разговора. Чимин помнит разных людей: белых и черных, высоких и низких, пожилых и совсем молодых, все они мелькают в его сознании словно кадры из какого-то старого пленочного фильма, пленку которого зажевал проигрыватель. Чимин не может вспомнить много, но иногда он вспоминает лица, порой замершие в восторге, а порой искаженные в страхе. Что бы они не делали с ним и другими детьми, они не до конца осознавали риски, потому что в конце концов именно Чимин сейчас теплый и живой, а они погребены под кучей обломков старой городской больницы. — Неважно, — отмахивается он, вскакивая перед наставником с ящика с новыми силами, — я готов продолжать. На этот раз Чонгук не спорит, но и странный диалог решает как-нибудь обязательно вспомнить, хотя бы когда доверие младшего получится заслужить чуточку больше.

***

Вне вылазок за границы убежища и редких совместных дежурств, Хосок и Чонгук практически не проводили вместе время, но одним вечером старший просит составить ему компанию в личном кабинете, что слегка сбивает Чонгука с толку, но вида он, конечно, не подает. — Будешь? — Хосок достает за сломанной дверцей старого шкафчика полупустую бутылку бренди, другой рукой ловко подхватывая сразу два стеклянных стакана. Подростковые годы Чонгука уже пришлись на начало катастрофы, так что ему не довелось как следует оторваться с друзьями, покурить травку втайне от родителей и успеть сделать поддельные права для пропуска во взрослые бары. В связи с этим к алкоголю и всему запретному он относился достаточно равнодушно, но Хосок уже наполняет ему стакан, так что ему остается только протянуть руку и сделать один небольшой глоток. — Значит ты согласился тренировать Чимина? — сразу к делу, не церемонясь, спрашивает в лоб командир. Чонгук наблюдает за тем, как в какой-то степени расслабляюще покачивается ядреная жидкость в стакане, утвердительно хмыкая тому в ответ. — Отчего же такая щедрость, позволь поинтересоваться? Хосок прекрасно знает натуру Чонгука. До потери младшего брата тот был куда сговорчивее и покорнее, несмотря на все ту же непреклонную упертость и жажду отомстить одной бандитской шайке за своих погибших в разбое родителей. Но стоило ему потерять последнюю родную кровь, как остатки этой покладистости вмиг испарились, оставив за собой лишь дикое желание возмездия. Так что Хосока больше не удивляли его злобные выпады на приказы, но вот добровольное согласие на безвозмездную помощь таинственному новичку… уж увольте, здесь у парня не сходилось слишком много фактов. — Ты ведь хотел, чтобы мы подружились, разве не так? Хосок усмехается, не ожидая от Чонгука ничего другого, но и ему есть, что ответить: — Обычно ты не спешишь удовлетворять мои просьбы. Чонгук оставляет стакан с выпивкой на горе пыльных книг справа от себя и с невинной миной разводит руки в стороны: — Что сказать, я умею удивлять. — Что случилось, когда вы пошли за Чимином? — в этот раз Хосок не допускает в голосе насмешек, заметно напрягаясь всем телом, — признаться, я думал, что ты скорее пристрелишь его сразу, как заметишь, чем вернешься, накинувшись на Джексона в его защиту. Чонгук тоже так думал, но вслух это признавать не собирается. — Как ты сам сказал, он еще ребенок. — Ему семнадцать, не семь. Хватит держать меня за дурака. — Что бы я тебе сейчас не сказал, ты не поверишь, — так же твердо заявляет вдруг Чонгук, а в лице лишь на секунду мелькает какая-то забитая обида на то, что сказанное им вообще-то — чистая правда, — так зачем вообще что-то говорить? Хосок допивает содержимое своего стакана в один присест и делает один шаг навстречу Чонгуку, предупреждая напоследок: — Если я узнаю о том, что все это какой-то больной план навредить Чимину… я не задумываясь вышвырну тебя наружу к этим тварям. Практически одного роста, но Чонгук все равно чувствует себя слабее Хосока именно в этот самый момент, и это его бесит больше, чем он может выразить пустой агрессией. — Понял? — добивает старший, терпеливо ожидая реакции. Чонгук разжимает заболевшие от натиска зубы, чтобы процедить сквозь них как можно четче: — Кристально. По дороге обратно в свой подвальный тренировочный закуток, Чонгука перехватывает Ким Тэхен, имеющий неосторожность застать лучшего друга в крайне неподходящий момент. — Не сейчас, Тэ, — предупреждает Чонгук ради его же блага, вырываясь из ладони, схватившей его за предплечье. — Что от тебя хотел Хоби? От ласкового прозвища Чонгука начинает еще сильнее колотить, но он лишь продолжает уже почти бежать вперед, едва улавливая за стенами громкий смех то ли Марка, то ли Югема. — Как и всегда, — плюет юноша, сжимая кулаки, — хотел напомнить мне мое место. — Ты знаешь, что это неправда, — пытается Тэхен, с трудом поспевая за обозленным приятелем, — он так ведет себя с тобой только лишь потому, что ему не плевать. Тут Чонгук останавливается и резко разворачивается к собеседнику, едва не сбив того с ног от неожиданности. — Я давным-давно не тот забитый подросток, которым он меня подобрал на улице, обогрел и которому вручил в руки винтовку. Мне осточертело, что он тыкает в меня своей важностью, ни во что не ставит, хотя и знает, что я ради него в любую секунду отдам жизнь. За любого из вас. — Я это знаю, — переходит на шепот Тэхен, пытаясь снова протянуть к другу ладонь, но Чонгук от нее отмахивается, как будто любое прикосновение лишь только добавит жара в его внутренний костер, — Чонгук… — Я пытаюсь, Тэ. Я пытаюсь изо всех сил стать тем, кем он всегда хотел меня видеть, но что бы я не делал… этого недостаточно. Тэхену не нужны дополнительные извилины, чтобы сообразить — разговор больше не идет о Хосоке. — Субин восхищался тобой, Гук, — со всей честностью заявляет Тэхен, все же сумев опустить руку на приятельское плечо и сжав его как можно сильнее, — не каждый старший брат готов на то, что ты ради него сделал. — И все равно он погиб, — заканчивает Чонгук, больше не чувствуя злости, только огромную зияющую дыру внутри, что даже спустя годы продолжает жрать его без пощады и остановки.  — Не по твоей вине, ты должен это понять. Чонгук больше не решается что-либо ответить, ведь боится, что эти ненавистные ему чувства слишком близко подобрались к горлу и у него не хватит духу их сдержать. Тэхен все понимает и тоже молчит, решая обнять только на мгновение, пока крепости лучшего друга дали слабину и не вонзятся шипами в защите. И только один небольшой человечек, прячась за ближайшим углом, наблюдает удивительную картину падения самых, по его собственному мнению, сильных, и параллельно думает, что решился судить пугающего Чон Чонгука слишком скоро, а ведь в нем оказывается еще так много того, за что его можно нечаянно взять и полюбить.