I can be your new addiction

Италия, Венеция, 2 года и 5 месяцев назад. — Я не понимаю. Ты хочешь сказать, что…ты ничего не видел? Олег не понимает, почему Настя смотрит на него с таким отчаянием во взгляде. Словно от его слов зависело, насколько трезв и относительно цел оставался её рассудок. — Видел что, Насть? Гора этих вопросов началась ещё с того самого дня, как они переехали в купленный Серым дворец. Олег помнил, что первый из них прозвучал сразу же после общего сбора наёмников; Разумовский раздавал указания на ближайшие несколько недель их пребывания здесь. Никакого отдыха не планировалось, он явно чётко следовал плану, одному ему известному. Волков не любил, когда его заставляли действовать вслепую. Но сколько бы он ни пытался добиться вразумительного ответа от друга, Сергей лишь хмурился, раздражался сильнее и сворачивал тему. Настю этот момент беспокоил не меньше. Раньше Серый всегда чётко давал понять, чего от них хочет… Но после его триумфального возвращения из тюрьмы многое поменялось. И он сам изменился. А потом добавилось ещё и это. Она постоянно говорила с ним, как безумная, о неком образе, следовавшем за Сергеем в зеркалах. Олег пытался скинуть их разговоры на её переутомление и предлагал Насте взять отгул хотя бы на пару дней, пока он будет в отъезде в Питере, но она настойчиво продолжала выводить его на разговоры об этом…нечто. — Нет, да послушай же ты!.. Я всё ещё верю своим глазам. И я видела это. Оно постоянно находится рядом с ним! Первое время мне тоже казалось, что мне лишь кажется. Но я видела его уже раньше. Я видела его во сне. Последнее в качестве аргумента добавлять явно не стоило. — Нет, Настя, послушай-ка меня ты. — как можно мягче постарался начать Волков, чем уже вызвал у неё неприятное ощущение, будто он её жалел. — Ты явно устала. Я понимаю. Пускай ты уже год как работаешь с нами, для тебя всё ещё тяжело переносить особенности больших операций. Перелет, все эти ночные заседания… Тебе нужен отдых. И это не просьба, — строго заметил Олег, прерывая поток её речей не только не терпящим возражений тоном, но и тяжёлым взглядом, — А приказ. Самым болезненным было, пожалуй, то, что по итогу их разговоров Олег ей не верил. А когда тебе не верит близкий человек, сомнение холодной змеёй начинает шевелиться в голове и плотно в ней обосновываться. Но Настя отгоняла прочь эти тлетворные мысли. Потому что она точно знала, что ей не казалось. И эти тени, похожие на крылья, и взгляды, и прикосновения… Она не была дурой. И не была слепой. Что-то вышло из тюрьмы вместе с Сергеем. И оно теперь часто порывалось занять его место. Оставалось только доказать это Олегу. И тогда…тогда они что-нибудь придумают. Ведь то, что происходило сейчас, выходило за все рамки его придуманной концепции искупления и очищения города. Это уже была не подготовка революции. Это уже шла личная Вендетта. И чем дольше они готовили план по захвату близких людей Грома, тем больше Настя задумывалась, хочет ли она и дальше во всём этом участвовать. Первым, что подтвердило невольно её гипотезу, стало различие в их стилях. И его тяга к частым прикосновениям. Сергей привык держать между ними профессиональную дистанцию. И, как бы он Насте ни нравился, это вполне её устраивало. Хотя именно она же заставляла её сердце обливаться кровью в моменты желания этой близости. Но с неизвестным было не так. Когда она приходила в комнату, специально оборудованную под рабочий кабинет, с кофе и дневным перекусом для босса, Настя, как и всегда, старалась как можно тише поставить поднос и уйти заниматься своими обязательными делами. Сергей иной раз мог до самого вечера еду так и не заметить, как и не притронуться к ней, но и тут Твердынская была бессильна. Отвлекая его от рабочего процесса, она нередко могла навлечь на себя его раздражение и гнев, минуя стадию намеков, что подобру-поздоровому ей бы лучше было бы удалиться. Но другой тут же вскидывал голову, провожал её внимательным взглядом до своего стола и, что любопытнее всего, брал её за руку в качестве благодарности. — Спасибо, Настенька. Настя запомнила, тогда на «Сергее» была дорогая шёлковая красная рубашка и чёрный драпированный костюм. А ещё он обратился к ней по имени. Словно специально хотел выделить своё обращение, отличимое от обращения Разумовского. И такое обращение она встречала каждый раз, когда на боссе была чёрная одежда. Распущенные волосы. Они стали вторым пунктом в списке их заметных отличий; Сергей носил волосы в эксцентричной, но весьма интересной и очень подходящей ему причёске, над которой мог не один час «колдовать» с гребнем и лаком в ванной комнате. Неизвестный же не трудился над этой частью своего образа от слова совсем, — он оставлял волосы распущенными, максимум мог собрать их в низкий хвост, и то, без большого желания. Скорее, по необходимости, чтобы не лезли в глаза и в еду лишний раз. Один раз он даже попросил Насте ему с этим помочь. Подозвал к себе мягко, без приказных ноток в голосе, чуть ли не с кошачьим мурлыканьем. В этот раз в качестве благодарности она получила невесомый, но всё-таки поцелуй в запястье, который ещё потом долго горел на коже, заставляя то и дело прикасаться к руке, словно всё произошедшее было не больше, чем сном. А потом он попросил её присутствовать при разговоре с Иваном. Хотел, чтобы она высказала ему лично своё мнение, что он за человек. Насте часто удавалось попадать в точку, с кем и как приходилось общаться. На заданиях именно она выступала первой в качестве переговорщика. А тут всё-таки друг Игоря. Для него же будет лучше, если с ним смогут поговорить без применения лишней силы. Теперь она понимала, он сделал это специально. Чтобы она увидела его. Настоящего и при деле. Хотел убедиться, что она видит его так же кристально чисто, как и он — её. Кажется, она уронила тогда вино. Дорогущее, тосканское. Оно разлилось по ковру, мгновенно в него впитавшись и оставив не выводимое кроваво-красное пятно. Из горевшего камина злобно выбирались языки пламени, заставляя тени по углам страшно шевелиться. А на неё взирала двойная пара золотисто-медных глаз. Одна из глубин бархатного багрового кресла. А вторая находилась за его спинкой. В тени, да. Но Настя смогла её отчётливо различить. Как и черты лица, до боли похожие на лицо Сергея. — К чему всё…это? — Что именно? — Ваши ухаживания. И ваше поведение. Ваши заигрывания. — она напряженно хочет узнать, к чему эта бесперебойная игра в «кошки-мышка» идёт, — Раньше вы никогда себя так не вели. — Раньше у меня и не было возможности так себя вести. Но теперь она есть. Тебе она не нравится? — искренне интересуется он, потягивая принесенное им официанткой вино, которую провожает с не большим интересом, чем недавно приходившего официанта. — Я ведь вам не нравилась. Поэтому подобные проявления симпатии вгоняют меня… — она отпивает из своего бокала, чтобы говорить спокойнее и ровнее. —…в недоумение. Уголок его губ приподнимается. Он знает, что она знает. Вот в чём всё было дело. Трюфель, лениво перекатываемый по тарелке, сбрасывает статус главного блюда вечера, передавая его резко ей в руки. Перетягиваясь через весь стол, «Сергей» хватает её за запястье, склоняя ближе к себе. Его шёпот обжигает самое ухо. В ресторане, битком набитом людьми, на них никто не обращает внимания даже при громком сдвиге стола под натиском его тела. — Не прикидывайся, Твердынская. Ты ведь видела меня тогда, верно? Обжигающий комок страха встаёт поперек горла. Мужчина понимающе, но не без лукавства сощуривает глаза. Даже если бы она и захотела соврать, она бы не успела этого сделать. Её лицо выдавало уже все чувства наперёд. Оно побледнело, а зрачки судорожно сузились от ужаса. — Не бойся. Я тебе не наврежу. — ласково продолжил он, — Ведь ты нравишься мне. Ты нравишься нам обоим. Только не болтай лишнего при Волкове, — он заправляет прядь светлых волос за налившееся кровью ухо, — Зачем нам лишний раз заставлять его волноваться? И всё равно она чувствовала заметно исходившую от него угрозу при всей показной мягкости. Его поведение было не большим, чем шкурой овцы притаившегося под ней волка. Глядишь, неаккуратно запустишь под неё руку и тебе её по самый локоть откусят. И это признание… Она нравилась ему? Именно ему? Или нравилась Сергею? Клубок вопросов пополнился новым разрозненным рядом, в котором Настя, пытаясь разобраться, путалась лишь сильнее. «Нравлюсь им обоим…» От такой прямолинейности она нервно заёрзала на месте. Короткое платье в китайском стиле на горле теперь чувствовалось удавкой. И на сердце стало неприятно тяжело. Как будто на него повесили груз, который она не в силах была поднять. Груз вины, дающей знать о себе сильно заранее. — Да, вы правы, зачем его заставлять волноваться. — она выдавила из себя хорошенькую улыбку и мысленно облегченно вздохнула, когда босс вернулся обратно на своё место. Никогда бы она не подумала, что будет действовать не в его интересах, а своих собственных, спровоцированных жалостью и взыгравшей совестью.

***

Глаза. Цвет его глаз был и без линз золотисто-медного цвета. — Олег скоро вернется. — он буквально кружился и пританцовывал в зале, вышагивая пружинистой походкой по шахматному полу, — Он закончил все дела в Питере, подчистил за нами хвосты и даже обещал привезти парочку сувениров, чтобы ты не скучала по Родине сильно. С намёком на заботу и мягкость Птица (он так просил его называть) с ласковым прищуром взглянул на неё, притягивая ближе к себе за талию. Его щека прижалась к её щеке, пальцы переплелись в тесный замок, и он резво повёл Твердынскую в скачущем танце к выходу. Иногда его легко можно было спутать с Сергеем в такие моменты. Моменты просветления и хорошего настроения. — Это хорошо. Он не пострадал? Всё нормально прошло? — беспокойство отчётливо проступало в каждом озвученном вопросе. Когда Олег уезжал на задания без неё, Насте всегда становилось за него тревожно. — Нет, конечно, Волков ведь профессионал, солнышко. Однако резоннее будет вопрос, — он нехорошо ухмыльнулся, — Кто пострадал из-за него… Всякий раз, когда Птица так делал, у неё пускались мурашки вдоль спины и в горле пересыхало. Он был опасен. Весьма опасен, и по этой своей черте превосходил Сергея в несколько раз. Как будто впитал в себя всё отрицательное, что можно было в его душе. И все же Настя, несмотря на тревожно бьющийся внутри сигнал «СТОП», чувствовала, что сейчас наступила самая пора расспросить его обо всём. И тех странных снах, где он фигурировал главным незваным гостем, и его планах на живших бок о бок с ними людях, и всём…остальном. Но стоило Насте раскрыть рот, как с мужских губ сорвалось стройное пение старой детской песни. Полное ласки и непривычной слуху мечтательности. — Я знаю тебя. Я гулял с тобой Однажды во сне. Я знаю тебя. В твоих глазах — Такой знакомый блеск. Я знаю, правда в том, что видения Редко оказываются правдой…* Сердце её забилось усерднее. Заметив в этом возможность расположить Птицу ближе к себе, она тихо подхватила, едва он затих. — Но если я знаю тебя, Я знаю, что ты сделаешь: Ты полюбишь меня с первого взгляда, Как ты сделал это однажды во сне. — О, похвально, — его губы растянулись в приятной глазу улыбке, — Ты знаешь припев из «Спящей Красавицы», соловушка моя. — огладив впадинку под девичьими губами, он посмотрел в её глаза долгим хитрым взглядом, словно ожидая вопроса, который она обязана была теперь задать. Настя догадывалась, что выбранные строчки песни были пропеты неслучайно. Но сначала им неплохо бы было выйти на воздух. Так получится сохранять лучше дистанцию. Чтобы трезво мыслить в его присутствии, Твердынской она была просто необходима. — Вы…не хотите прогуляться? Раз Олег скоро вернётся, у нас остался последний ленивый день, который можно провести с минимумом погружения в работу. В медных глазах промелькнуло лёгкое разочарование, но Птица всё ещё оставался в добродушном расположении духа. — Отчего бы и нет? Идём. В Венеции время будто шло вспять. Вся его сохранившаяся красота уходила глубокими корнями в древность, словно перенося их в часы только возраставшего могущества портового города. Настя не помнила, была ли она раньше здесь с родителями или дедушкой, но её сердце встречало каждую архитектурную достопримечательность с детской восторженностью и таким же любопытством, будто смела она лицезреть всё это в первый раз. Тем, наверно, даже лучше. Сейчас она могла с искренним восхищением насладиться его силой и величием, не переставая таскать босса по лавкам с карнавальными масками, кафе, магазинам и гондоллам. И так вплоть до самой площади Святого Марка. Небольшой «рейд» по торговым местам помогал внести иллюзию относительной безопасности в их возникшей близости. Без неё решиться окончательно на откровенный разговор Твердынская попросту не смогла бы. А ей нужно было с ним поговорить и подкрепить свою уверенность, что босс её послушается, если дело повернется худо. А оно уже начинало. Она шестым чувствовала, что грядет буря. В самом страшном значении этого слова. — Скажите, босс, зачем вы заказали для обустройства подвального помещения нашего дворца шахматный пол?.. — покинув кафе и, чуть отойдя от него, наконец спросила Настя, чем заставила мужскую фигуру в одно мгновение остановиться. Из-за такого резкого сбавления темпа ходьбы Твердынская чуть было не вписалась носом в его чёрное овчинное пальто, прямо аккурат меж острых лопаток, но вовремя сама дала «заднюю», оставив между ними расстояние. Птица, отличавшийся не меньшей страстью к общению, — в её присутствии, как ни странно, с Олегом он прямо почему-то практически не говорил, — чем Сергей, хранил теперь недоброе угрюмое молчание, вдруг резко напомнившее, что её положение «любимицы» не устойчивее, чем крыши домов при приближающемся урагане. И Настя осознала в полной мере это только сейчас. Поэтому постаралась поспешно добавить, что это лишь непрофессиональный интерес человека, скромно увлекавшегося планировкой домов. Схватив её за локоть, он так же неожиданно быстро задвигался в сторону входа в часовую башню Сан-Марко. Отдав при входе довольно увесистую пачку зеленых купюр низкому толстому итальянцу, Птица продолжил её активно вести в одно ведомое ему место, из-за чего Настя то и дело сбивалась с установленного шага, чуть ли не повисая на нем, когда их ноги ступили на лестницу. Настя очень надеялась, что за ними никого не вышлют, ведь ходить без гида внутри часовни было запрещено законом. Не хватало ещё оказаться выдворенными из Венеции за нарушение закона о сохранности исторической собственности! Слишком уж старое было здание. Чтобы не навредить часовому механизму, можно было задерживать дыхание при самом входе. Миновав два этажа боковой пристройки, они оказались на плоской крыше, с которой открывался неописуемо прекрасный вид засыпавшего города, погруженного в волшебное мерцание огней. Сбавив шаг возле двух бронзовых фигур мавров, но полностью не остановившись, Птица наконец-то разжал хватку на её локте. Настя невольно коснулась его пальцами, растирая. — Я думал привести тебя сюда позже и никак не на обсуждение рабочих планов, но раз ты стала задавать такие вопросы, выбора мне иного не остается. — Птица медленно развернулся к ней. — Кажется, я просил не совать тебя нос в то, чего ты не понимаешь, Твердынская. — опасно низко протянул он, надвигаясь единой чёрной фигурой на неё, пока Настя не уперлась спиной в стену рядом с низкой белой мраморной перегородкой. По обе стороны от её головы хлопнули мужские ладони, заставляя невольно втянуть ту инстинктивно в плечи. Медные глаза горели нехорошим огнём, но Настя всё равно изо всех сил пыталась выдержать столь пристальный обжигающий взгляд, несмотря на большое желание отвернуться. — Я понимаю. Но чем больше думаю об этом, тем больше осознаю, что я…я вас не узнаю. — нельзя было допустить, чтобы дрожь прокралась в её голос сейчас, но она слишком поздно спохватилась. — Босс, этот вопрос закономерен вашим странным, непонятным ни мне, ни всей нашей команде действиям! И тот мужчина… Настя вспомнила лицо одного из друзей Игоря, Константина. Опустевший стеклянный взгляд и чернеющую, ещё дымящуюся дыру от ПСС в его лбу. За время службы с Олегом она успела насмотреться на многое. И трупы, как и убийство не входили в список того, чем её нынешнюю можно было напугать. Но её беспокоило не это… Договоренность. Сергей дал обещание отпустить его. Но он этого не сделал. — Это сопутствующий ущерб. — холодно заметил он, подставляя лицо теплому дуновению ветра. И пускай они прибыли не в самый разгар туризма, Венеция всё ещё была прекрасной. Рыжие волосы заметно под воздействием потоков воздуха пришли в движение, в миг приобретая очертания языков пламени. — Но он был невинным человеком! — И другом ублюдка, который упёк нас за решётку! — сорвавшись на чуть ли не грозное рычание, мужчина резко развернулся обратно, — Да и с каких пор ты стала жалеть невинных людей? Ты, которая убивала таких же невинных людей с легкой руки Сергея и меня. Ты, которая не может похвастаться чистотой своих рук, ровно как и Олег тоже. Если раньше у тебя и было такое право, то ты его безвозвратно лишилась. Внутри Насти всё загорелось от негодования. И впервые за весь свой профессиональный стаж работы наёмника она потеряла над собой контроль. Не потому, что Птица говорил неправду, а потому что он использовал её против неё же самой. Она и без него знала, кем являлась. Но у неё всё ещё оставалась обыкновенная человеческая гордость, давшая о себе знать во всех красках сейчас. — Но я могу гордиться своими принципами. — не выдержала она, став напирать на него в ответ. — Я шла за вами, думая, что мы изменим к лучшему нашу страну. Я шла за вами, потому что верила, что цель, которую мы преследуем, требует таких средств. Я шла за вами, потому что поклялась вернуть вам жизненный долг за спасение! — тон её изменился с испуганного на нападающий, — Но я никогда не лишала никого жизни без необходимости! А вы убили его…просто потому что захотели! Настоятельно тыча пальцем в мужскую грудь, Настя чувствовала, что всё внутри неё закипает от праведного гнева. Если он не сдерживает своих обещаний, каков гарант того, что следующими не станут их парни? И Олег? А если он навредит Олегу? — Это уже не похоже на благородную цель, это походит больше на бойню, потому что вас уязвили, а вы хотите за это отомстить! Воздух между ними заискрился. — А ты не думала, что это тоже была своего рода необходимость? — в тон ей громко ответил он, — Если бы я спустил им легко эту попытку побега с рук, они бы не пощадили тебя и меня при следующей так же, как ты сейчас жалеешь их! — Я в это не верю. Ни Гром, ни один из его друзей не пытался нам навредить серьёзно. В отличие от нас! Я думала, когда вы вернетесь, все будет по-старому. Что мы доработаем план и станем дальше ему следовать. Но… — Уже никогда и ничего не будет по-старому, Твердынская. И Гром уже успел навредить нам достаточно, он мне навредил достаточно. — с нажимом в голосе отчеканил Птица, заставив Настю в разы сбавить обороты и замолчать. Она на несколько тонов побледнела и будто бы уменьшилась у него на глазах, растеряв весь свой энтузиазм. — Пришёл мой черёд отплатить ему тем же. — Неужели вы…? Одного его взгляда и поджавшихся сурово губ стало достаточно, чтобы её догадки подтвердились. Боже мой… — Это бесчеловечно. — упавшим голосом прошептала она, отходя от него на несколько шагов назад. Столь трусливый жест отступления спровоцировал Птицу к тому, чтобы он сам начал наступать обратно на неё. — Не менее бесчеловечно, чем то, что нам пришлось вынести по вине Грома в тюрьме. Ты не представляешь, что с людьми вытворяют в российских СИЗО, Настя. — глаза его на несколько мгновений будто увлажнились, но он с залихватской лёгкостью смог скрыть свою секундную слабость, сильно их зажмурив. Она-то не представляла? Она, чьи родители выступали живым примером козней властей, сведших их в могилу? Настя прекрасно понимала, о чем он говорит. Но месть — дело личное, и другие люди страдать из-за неё не должны. — И всё же они не мошенники. Не коррупционеры, не преступники. — с лихорадочными попытками отговорить его продолжала она, — Я-наёмник, а не маньяк! Я не стану вам в этом помогать! И вы должны остановить, пока ещё не поздно. Пожалуйста, Сережа, я прошу теб… Кажется, её слова всё-таки возымели определённый эффект. На секунду он остановился, глядя на неё растерянным взглядом голубых глаз. Но после её щеки резко коснулась хлесткая размашистая пощёчина. Голова тяжело повисла на плечах, закружившись, а земля чуть было не ушла из-под ног, закачавшись. Не привыкни Настя к такому еще на тренировках, могла бы и упасть. Но она выстояла. — Закрой. Свой. Рот. Кажется, насчёт этого решения я твоего мнения не спрашивал. Она подняла на него не верящий взгляд, прижав ладонь к щеке. Что стало с тем человеком, которого она любила? Которому безоговорочно верила и чьи взгляды разделяла, пускай и не полностью? Куда делся гордый ум и трезвость блестящего рассудка? Не осталось ничего. Кроме затмившей всё ненависти к Игорю и желания отомстить. Она смотрела на него теперь совсем другими глазами. На жестокое существо, возвышавшееся над ней с гордо вздёрнутым подбородком. — Вы знаете предысторию часов, украшающих эту часовню, босс?.. — чувствуя, что голос задрожал из-за нагрянувших не вовремя слёз, совсем тихо заговорила она, словно боясь потревожить возникшую между ними тяжелую стену отчуждения лишним словом. Ей срочно нужно было переключиться, иначе она точно расплачется. — Они символизируют собой время, измеряемое человеческой жизнью. По прошествии столетий и из-за негативного влияния окружающей среды фигуры почернели, после чего и получили свое прозвище «мавры». Под ними установлен крылатый лев, символизирующий евангелиста Святого Марка. — господи, дай сил договорить, — …согласно преданиям, царь зверей, в лапах которого раскрытая Библия, символизирует собой… мир и спокойствие, тогда как фигура льва с закрытым Евангелием…объявление войны. Ощутив, как слезы предательски стали заливать против воли щёки, она почувствовала, как всё тело качнулось в сторону выхода. Бежать. Господи, ей нужно было сбежать отсюда. — И я надеялась, что смогу вас вывести отсюда с миром и спокойствием. Но вы… вы выбрали войну. И не оставили выбора для меня. Рванув быстро по лестнице вниз, Настя уже не разбирала ни дороги, ни того, что вслед ей громко вещал мужской голос. Она всё решила. Окончательно и бесповоротно. Она убедит Олега помочь ей, а если и нет, то справится сама. Но она не даст этим людям погибнуть. Впервые у неё в голове проступило чётко и ясно, что у неё есть выбор. И она делает его с полным осознанием возможных последствий. Сергей впервые ощутил опасность долгой потери контроля над телом, но докричаться до неё уже не смог.

***

— Я напугал тебя тогда, да?.. Она ему не отвечала. Просто молча продолжала нарезать салат, ощущая, как глаза снова становятся влажными от даже мысленного возвращения к тому вечеру. Вечеру, когда она окончательно разочаровалась в человеке, к которому успела прикипеть не только душой, но и сердцем. Чтобы не дать слезам заметно скатываться с кончика носа, Настя то и дело утирала глаза. — Боже, мне так жаль, если бы ты знала. Я… — он не мог подобрать слов. Не привык извиняться и давалось ему это с трудом. — Не должен был давать ему такой воли. Но он смывал все купленные Олегом таблетки, понимаешь, порывался увидеться с тобой, и я… В один момент мне нечем стало его купировать. Остановив её руку с летавшим над огурцом ножом, Сергей аккуратно развернул Твердынскую к себе. Его щеки пекло от стыда при одном взгляде на оставленный Птицей в порыве неконтролируемой злости след. Сердце предательски сжалось. Она всё ещё молчала. И смотрела на него в упор, да так, что взгляд пронизывал до самой глубины души. Не обида и не злость. Просто меланхоличная отстраненность и припухлость возле глаз. Но выступая их причиной, Разумовский не испытывал даже намёка на удовлетворение или радость. Он осторожно обвёл кончиками пальцев красные линии своей же ладони и тут же отпрянул от них, как от огня. Страшно наблюдать последствия проблем с собственной головой уже сейчас. А что будет дальше? — Прости меня, прошу, если можешь, прости. — Прощаю. Я всегда вас прощаю, босс. Он знал это напряжение в голосе. С детства знал. Люди так делают, когда стараются не расплакаться. Сергей резко сгреб её в порывистые объятия, наплевав, что их отношения носили статус «Q», спутавшись окончательно после опрометчивых действий его альтер-эго. И если у неё и была возможность сейчас пырнуть его за содеянное ножом, что ж, пускай. Он со страхом понимал, что заслужил этого. На своём плече Настя ощутила, как стала скапливаться влага. Неужели это были слезы? Плечи его крупно дрожали. — Я больше не позволю ему к тебе приблизиться. Я обещаю. И ни за что, никогда, пока я дышу и стою на своих ногах, ни он, ни я не поднимем на тебя руку. И тут её сердце предательски дрогнуло, а по щекам у самой потекли слезы. Боже, да ведь он был нездоров. Одно наличие замещающего образа в голове уже говорило об этом. И пускай то, что он сделал, по её суждениям было непростительно, она и правда простила его. Ведь раньше Настя ещё ни разу не видела, как он плакал. Даже когда было очень больно, даже когда его жизнь висела на волоске от смерти, Разумовский всегда держал до победного лицо. Но когда разлад пошёл глубоко и между ними, в нём будто что-то надломилось. Словно и он переступил черту, которую когда-то давно сам себе обещал никогда не переступать. Были ли виноваты таблетки, черт его знал, но в чем она была убеждена, так это в отсутствии желания стать его личной Саломеей за свершенное. Нож спокойно занял своё место со всей остальной грязной посудой в мойке. И она обняла его мягко в ответ, зная, что делает неправильную вещь. Прощает человека, которого в будущем собирается предать. Намного легче предавать того, кого ты ненавидишь. Но ей такая свобода была недоступна.

***

— Похоже, теперь ты меня ненавидишь. Голос Птицы раздается над правым ухом, но мурашки по спине от него уже не бегут. Настя до странного чувствует себя спокойно в его присутствии. Возможно, по той самой причине, что теперь они находились на более выигрышной для неё территории. В её голове. Правда, учитывая, как часто он стал сюда наведываться, та основательно подрастеряла статус «крепости», приносящей мнимое чувство безопасности. — Нет, не ненавижу. Хотя и имею теперь полное право на это. Его пальцы, похожие на кварцевые ножи, перебирают её светлые пряди волос, пропуская их в пространстве между кончиками. Те обтекают острую сужающуюся часть, не задерживаясь дольше, чем песок в перевернутых песочных часах. — Кудри тебе к лицу. — декларирует он, игнорируя её высказывание. Раз так, она ему будет отвечать тем же. Настя старается держаться спокойной. Уж что она успела понять, этой части Сергея выказывать своего страха нельзя. Он его чувствует и лишь сильнее распаляется, приходя в больной кураж, как акулы, почуявшие кровь в море. А Птице нравилось её пугать. Он заметно испытывал удовольствие, когда она, подскакивавшая на кровати, первым делом бросалась на кухню, сталкиваясь на ней с таким же испуганным Сергеем. Птица проводит теперь по её плечам, ощупывая легкую воздушную ткань платья, и цветы в волосах согревает дыханием, опасно близко опаляющим шею. Сегодня она была «Офелией», и этот образ, как ни печально было признавать, очень ей подходил. «Я вас любил…» «И я смела верить этому, мой принц». «Так вот же, зря! Ведь я вас, на самом деле, не любил и вовсе». — Не понимаю только, зачем ты из кожи вон лезешь, чтобы понравиться той, чье мнение тебя интересует в последнюю очередь. — она игнорирует его комплимент, не расставаясь со своим показным равнодушием. Магия момента пронзается колкостью и отражается в золотисто-медных глазах ответной неприязнью. Слой за слоем его маска рассыпалась перед ней. Страшно было подумать, какое лицо окажется за ней, когда он захочет его обнажить полностью. В Птице таилось нечто за гранью её понимания. Дикое, пришедшее вместе с первым ощущением страха из темноты, что пугало человека задолго до появления технологий. — Как туго до тебя доходит, Твердынская. — он усмехается и убирает руку. — Если мужчина выражает к тебе симпатию, это о чем-то должно говорить. Застав её врасплох своим появлением перед ней, а не сзади, Птица уже привычно больно хватает её за запястья, рывком ставя на ноги. Тело ощущается безвольным под его давлением, а безвоздушное темное пространство сменяется ворохом разноцветных платьев, масок и агрессивным уверенным визгом скрипки. При попытках вырваться она чувствует, что слабость в нём лишь возрастает. Что за чертовщина? — Ты хочешь узнать, что происходит, верно? — со смешком осведомляется у неё мужчина, подстроив под общий ритм движения призрачных пар в ярких костюмах. Куда ни глянь, отовсюду на них пялились фарфоровые лица в масках. — Ведь это такой закономерный вопрос… — Я хочу узнать, что ты за тварь, раз уж на то пошло. На несколько мгновений золотисто-медные глаза под маской округляются, но Птица, поведшись на её наглость, разражается вместо ожидаемых ругательств смехом. — Какая ты можешь быть грубая. Прав был Сергей, в тихом омуте… — он не договаривает, одаривая её многозначительным взглядом. Внезапно болезненно сменяется направление их движений, из-за чего Настя едва не путается в ногах. Еле слышно она чертыхается. — У меня много имён, которые мне подарил твой горячо любимый Сергей. — хватка на талии усиливается, он перекладывает её руку из своей ладони себе на плечо. — Птица, Чумной Доктор, Гражданин… — Но ведь… — меж её бровей пролегает складка. — Всё так. Кажется, ты была единственной, кто захватил тогда заключение Рубинштейна. Но повелась на то, что он посчитал Сергея психически стабильным. Как и Олег тоже. — Но это ты меня ударил. — в её глазах плещется плохо скрываемая ярость наполовину с испугом. — Ты обманом забирал тело у Сережи, ты… — Тебе хочется в это верить, чтобы не обвинять его. Но правда, — он склоняется над её ухом, — она всегда оказывается слишком горькой, когда до неё добираешься, Настя. Он продолжает вести её по залу, и если их движения и должны были выступать плохим подобием вальса, то справлялись они отлично. Темп был расторопным, неумеренным, жадным, как и хватка Птицы под её левой лопаткой, не позволявшая прервать череду быстроносных па. Единственная возможность выразить особо ярко свое недовольство у Насти появилась лишь тогда, когда она с силой впилась пальцами ему в любезно подставленное плечо. Контроль над телом так и не вернулся. — Чем не горжусь, кстати. — он возвращается к предыдущей теме их разговора; уголок губ его приподнимается в задиристой наглой ухмылке. — Твое лицо без побоев мне нравится куда больше. — Птица практически тянет гласные нараспев,  в подтверждении своих слов касаясь рукой в чёрной перчатке следа на щеке и поглаживая его безбоязненно. — Если это такая дурацкая попытка извиниться, извинения не принимаются. — она тут же бодается головой, стараясь его ладонь скинуть. Ей от близости с ним становилось тошно. Если не тошно от себя самой ещё больше. Он фыркает, скалится и с мрачным весельем заглядывает в её глаза. Заходя на новый поворот, Настя чувствует, что её ноги, как по велению могучей тёмной силы, подгибаются, и всё её тело, по ощущениям не весомее, чем пушинка, склоняется над полом, поддерживаемое лишь мужской рукой. Голова начинает плыть и кружиться. Кружащиеся вокруг них люди (ли?) смыкаются в один единый поток. — Напрасно ты пытаешься пробудить во мне стыд, Твердынская. Ведь, в отличие от Сергея, я всегда беру то, что хочу. Его свободная ладонь со стянутой показательно зубами перчаткой проскальзывает по впадинке меж грудей. Под холодными бледными пальцами чувствуется барабанная дробь трепещущего от ужаса сердца. Настя вся напрягается. По её спине табуном спускаются мурашки. Она хочет ответить, но чувствует, что язык будто прирос к нёбу. — …его тело, его деньги, его людей и… — последнее слово проталкивается с потоком горячего воздуха у губ. —  тебя. И если тебе так отчаянно хочется сделать меня злодеем этой истории, пускай будет так, но знай! Таким же легким резвым движением он возвращает обратно её тело в изначальное положение. Настя снова начинает ощущать давление всех внутренних органов, потеряв былую лёгкость, и её тошнота возвращается вместе с ним. — Что человек, которого ты любишь, в сущности своей является мной тоже. Как и я являюсь им. И всё то, что делаю я, делает и он. «И если тебе легче от мысли, что во всем повинен я, уповай на неё, пропащая. Но всё равно глубоко внутри своего испуганного сердечка ты будешь знать правду. Правду, что ты приняла сторону настоящего чудовища.» — Он не чудовище! — бездумно возражает она, получая снисходительный беглый взгляд с его стороны. — Но близок к тому, чтобы окончательно им стать. Ты, кажется, хотела узнать, что же именно я задумал для наших гостей? Так идём же, поведаю тебе всё в наимельчайших подробностях! — последнее слово срывается с его губы с особым мрачным удовлетворением, не предвещающим ничего хорошего. К бальному залу добавляется просторная широкая деревянная сцена. Она раскладывается в приглушенно-красных цветах, словно колода карт из «Алисы в Стране Чудес» или детский набор «собери винтажный театр в домашних условиях за пять минут». Птица тащит её к ней, усаживая рядом с собой среди других гостей. Настя только сейчас понимает, что ни у одного из них под масками не было лица. И из-за этого она инстинктивно жмётся к Птице теснее, ощущая неприятное щекотливое чувство внутри живота. Вместе с первыми рванувшими хлопушками и поднявшимися с ними в воздух искрами на сцену вывалились тряпичные детские куклы. Последний раз Твердынской доводилось видеть такие в детском доме, куда они переводили ежемесячные пожертвования. — Я почти обнажаю перед тобой свою нежную душу. — Птица театрально вздыхает, — Мы ведь тоже когда-то делали такие. — Какая прелесть. — мрачно выдаёт она, приковывая полностью своё внимание к раскрывшемуся перед ней представлению. Картонные декорации восстают одна за другой: появляются клетки, в них досаживают кукол, пол приобретает шахматный орнамент… Точно, она вспомнила, где видела такие. В скрапбукинговых книжках. Неужели они и ими увлекались в детстве? Если учесть, что всё происходящее затрагивало сознание Сергея, она не удивилась бы, окажись ответ положительным. И дается зеленый свет основному действу, когда две последние игрушки высаживаются посередине. Беспокойство внутри Насти вместе с ними достигает своего апогея. Ими оказываются Сергей и Игорь. Всё это похоже не более чем на комичную постановку про шахматную партию. Первое время. Куклы переговариваются знаками, смешно бодают друг друга и бросаются с кулаками под одобрительный смех толпы. В какой-то момент Разумовский даже встаёт на стол и начинает размахивать рукой в гитлеровской манере, чем ввергает Настю в недоумение, а потом призывает в ней испанский стыд. Но уголки губ, волей-неволей, приподнимаются в улыбке. Но никогда не стоит расслабляться, когда находишься с наполовину запихнутой головой в пасти волка. Свет на сцене приглушается. Задняя стена сменяется от светлого песочного цвета к кирпичному. Под всё тот же одобрительный рёв толпы куклы, находившиеся в клетках, начинают падать, разбрызгивая предварительно кучу брызг аляповатой тряпичной крови длинными лентами за собой. Настя с ужасом различает среди них друзей Грома. Её напарников. И на всём этом нагромождении кукольных трупов Олега, к игрушке которого Птица протягивает руку, утаскивая со сцены и торжественно вручая ей. — От старых связей нужно уметь избавляться. — игрушка падает на её платье, оставляя на нём кровавые пятна. Настоящие, расплывающиеся по мере соскальзывания куклы на пол. От шока дыхание у Насти сбивается, и она с абсолютно серым лицом делает единственный рывок, вкладывая в него все свои силы, чтобы достигнуть лица Птицы. Она бьёт его со всей силы по щеке, разрезая звоном хлопка застывший воздух. И просыпается с криком не в своей постели, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

***

Сергей лежит возле неё, осоловевшим пустым взглядом вперившись в её лицо. Ладони его, прежде трогательно сжатые на подушке, прижимаются к пострадавшей щеке. Ни он, ни она не понимают до конца, что происходит. — Вы…тоже?.. Осознанность в его взгляде так и не появляется. Ладонь её же болезненно пульсирует и горит. Не составляет большого труда догадаться, что случилось. Подобравшись ближе, Настя осторожно отводит длинные рыжие пряди волос от осунувшегося бледного лица. За те недели, что они пробыли в Венеции, Сергей, практически не покидавший комнаты из-за исследований, сам на себя перестал быть похожим. Она волновалась за него. Как и за его ухудшавшееся ментальное здоровье. — Простите, босс, я… — Всё нормально. — он проморгался, глубоко медленно вздохнув, и в его глаза вернулась осознанность. — Ты просто защищалась. От кого защищалась? От него? От Птицы? Клубки смазанных снов так близко смешались с реальностью, что трудно было определить, где грань одного начинается, а другого заканчивается. И ей было страшно. За него, за себя. Она окончательно перестала понимать, что творится между ними…троими. Осторожно взяв босса за руку, Твердынская уложила его обратно. И сама легла рядом, но на достаточном расстоянии, чтобы не вызывать своим присутствием дискомфорт. На удивление он вновь к ней придвинулся, болезненно жмурясь и скрываясь под одной из её рук от темноты. — Не уходи, пожалуйста. Я без тебя спать не могу. Она осторожно прижалась виском к его макушке, прикрыв глаза. Пальцы в намёке на ласку оглаживали круговыми движениями спину. Забавно всё это было. Члены волчьей стаи шушукались за её спиной, что она является личной шлюхой босса, а она в буквальном смысле с ним просто спала. Целомудренно и без какого-либо намёка на интимную близость. — Я никуда не уйду, если вы этого хотите. Ровно неделю уже длились их спальные перебежки из комнат друг к другу. Сначала она просто сидела с ним, держала за руку, чтобы не так было страшно смыкать глаза. Со временем и этого стало недостаточно. В один из дней, когда Настя по неосторожности уснула, он её чуть было не придушил. В кошмарах к нему приходили убитые люди. И некто, кого он пытался активно прогнать с криками «Прочь из моей головы, прочь!.. Прочь!..» А потом он набросился на неё, не окончательно придя в себя, и вцепился в шею так сильно, что оба они оказались на полу, а в глазах у Твердынской от неожиданного соприкосновения с твёрдой поверхностью встали яркие вспышки. Повезло, что Олег обучил её, как скидывать с себя с помощью слабого удара в горло более сильного противника. Нажимаешь возле кадыка и бьешь ребром ладони. Фора в десять минут будет обеспечена. Она так тогда и сделала. Ударила его и сбросила на бок. Они потом лежали и оба никак не могли продышаться. В голове шумело и билась одна единственная мысль: «Черт возьми, он меня чуть не убил, ещё бы чуть-чуть и…» А что будет дальше? Если таблетки не помогают, чего им с Олегом от него ожидать? «Птица обещал избавиться от Олега. Я не могу сбежать. Я не могу его бросить». От этих мыслей в комнате находиться было невозможно, и трудно становилось дышать не только из-за оставшихся красных следов на шее. С Сергеем рядом находиться было невозможно тоже. Если с Птицей её чувства носили более однозначный характер, то с ним… Но Настя вставала, скручивала себя в узел, перетаскивала его обратно на кровать и, взяв фору в виде смены караула с Волковым, уходила на улицу. Думала. И давила в себе возрастающее желание сбежать. Нужно спасти этих людей. И вернуться за Олегом. Без него она убегать не станет. Цель становилась в голове после многочасовых обдумываний чуть чётче, но никак не легче в своем исполнении. Хотя бы потому, что Волков наверняка откажется бросать друга детства одного. С успокоением Сергея их посетило большое открытие. На него действовало, как транквилизатор, её пение. Её объятия. Он жался к ней, словно побитый испуганный пёс, после многочасовой работы, и Настя, будучи не в силах оттолкнуть его, помогала ему уснуть. Пытались Олега так рядом укладывать. Помогало плохо. Сергей всё равно потом приходил со своей подушкой к ней в комнату. Это изводило. Не только потому, что её душило первое время смущение рядом с ним. Но и потому, что её грызли сложившиеся противоречия. Ведь обстановка в подвале, над которой так кропотливо билась их команда наёмников, почти была закончена.

***

— Боже, пожалуйста, помоги, я люблю его. Что мне делать? Она сидела внутри Собора Святого Марка. На дворе стоял поздний вечер и в церкви воцарилась спасительная пустота. Засев в передних рядах перед алтарной частью, Настя радовалась, что где-то деньги могли помочь остаться наедине с самим собой, когда это так было необходимо. С высоких потолков на неё взирали лики святых. Среди них она, грешница, каких ещё стоило поискать, выглядела черным пятном на чистом белом холсте. И всё же здесь было спокойно. Здесь её никто не станет искать. И она не боялась сыскать здесь чужого осуждения. Глядя на увенчанную большим крестом мраморную алтарную преграду со статуями двенадцати учеников Христа, Твердынская медленно переводила взгляд от одного лика к другому, ища в них ответы на свои вопросы. Может, немного поддержки и совсем чуть-чуть защиты. Но они не выражали ничего, кроме молчаливого благостного покровительства, позволяющего говорить. — Я шла все это время за ним. Но я так больше не могу. Если благими намерениями нам и была вымощена дорога в ад, то скажи мне, Боже, что является ими сейчас? Заслужили ли все эти люди страдать из-за своей привязанности к одному лишь единственному человеку? По щекам побежали горячие слезы. Во дворце плакать было нельзя. Но здесь она будто открывает давно закрытый шлюз — дает всему засевшему в голове дерьму выйти наружу. — Заслужила ли я все эти страдания из-за моей привязанности к нему? Закрыв лицо ладонями, Настя разрыдалась. Конечно же, ответов ей никто так и не даст. — Я люблю его. И я хочу ему помочь. Что мне сделать? Дать свершить самосуд? Или же остановить его, пока ещё не поздно? Ох, неужели единственным спасением оказывается в любом случае предательство? В стенах собора стояло гулкое всеобъемлющее молчание. Оно давило на уши, смешивающееся со звуками плача, но помогало голове сбросить прежнее грузное бремя, засевшее в нём. Трезво мыслить чуть легче, когда немного проплачешься и посидишь наедине с собой, чем когда от слез готов взорваться в любую секунду. — Я должна поступить…правильно. Ведь так? Окажись на моем месте Игорь, он бы тоже так поступил. Наверное… «Я вижу, что вы неплохой человек, Анастасия». «Вы просто меня не знаете. Я ничем не лучше, чем люди, на которых я работаю». «И все же…вы спасаете. Вы могли убить меня, но не стали этого делать. Будь мы не по разные стороны баррикад, я бы сказал, что восхищен степенью вашей преданности… Но этот человек её не заслужил. Вам бы от него уйти лучше, пока не поздно». — Пока не поздно… Она чувствовала себя, как путник, вставший на перепутье двух дорог. Одна из них сулила бесконечные страдания и боль, но была манящей, потому что в конце её находился человек, к которому всё её естество, душа и сердце тянулись с невозможной силой. На второй находилась пустота. И не было ничего более пугающего, чем неизвестность, стоявшая позади её освобождения, как и потенциального спасения тех людей. И его освобождения тоже. Нельзя было спускать с рук то, что Птица задумал. Она помешает ему. А всё остальное…будь что будет. Неизвестность была извечным спутником жизни. И даже если он убьет её за это, она поступит впервые по совести. Нажав на кнопку вызова, Настя поднесла вспотевшей рукой телефон к уху. На другом конце провода послышался ставший уже непривычным напряженный русский говор. За несколько недель пребывания в Венеции английский с итальянским акцентом казался чем-то более родным, чем собственный язык. — Игорь, здравствуйте. — она сжала корпус телефона сильнее, проталкивая слова сквозь глотку. — Надеюсь, что вы в порядке и готовы записывать, потому что я буду кратка и у меня не так много времени, чтобы говорить с вами. — Анастасия? — в его тоне она слышала неверие. В общем-то, оно было и понятно. Каждый ли день «подружка злодея» помогает тебе в том, чтобы отыскать твоих друзей и возлюбленную? Кажется, это не такой уж и избитый приём в мировом кинематографе. Да и литературе тоже. Она поступит так, как считает нужным. Не только ради себя. Но и ради Сергея тоже.

***

— Босс послал меня сменить тебя. Можешь идти отдыхать. Макс вскинул бровь и с грозным передергиванием затвора опустил автомат к полу. Настя старалась выглядеть как можно более невозмутимой. Времени было не так уж и много, скоро Сергей вернется обратно в поместье, и всему плану тогда придет конец. А ей ещё нужно было вывезти шестнадцать человек к порту. Поэтому стоило сменить любезность на напористость и ускориться. — Тебя-то? — он скептично оглядел её с ног до головы. — Очень сомневаюсь. — Какие-то проблемы? — она вперила в него холодный колючий взгляд. — Я знаю, я не нравлюсь тебе еще с первого дня нашего знакомства, но это прик-- — Его должен был передать Волков. Почему же передаешь именно ты? — мужчина сощурил недоверчиво глаза. — В зоне, где они сейчас находятся, нет сети. Мне написали давно, а сообщение я прочитала только сейчас. Так что, будь добр, уступи мне пост. — внутри всё горело, а щеки чуть ли не начинало припекать от вранья. Тяжело притворяться и сохранять голову холодной, когда твой план на первых же порах начинал показывать свои «пустые дырки от бублика», как их называл Олег. — Или мне прийти с распиской от босса, за которой ехать придется не меньше часа? Макс хмыкнул. Он был хоть и не умен, но очень проницателен. Настя об этом знала. И любил задавать много неудобных вопросов. — Чем докажешь? — Вот сообщение. — она показала ему экран телефона. — От босса. Получено два часа назад. «Только бы не заметил поддельную почту, только бы не заметил поддельную почту…» Он задумчиво вчитывался в электронное письмо, долго смотрел на неё цепким взглядом, чем заставил немало так трухнуть, но после отступил от двери, передавая в руки оружие. — Твоя вахта с десяти до двенадцати. Потом иди отдыхать, принцесса. И, похлопав её по плечу, Макс удалился, оставив Настю наедине с подгибавшимися коленями. Она не волновалась так даже на своем первом задании с Олегом. Ведь там был он, а здесь…она совершенно одна. И если план пойдет не как задумано, виновата в этом тоже будет она одна. В запасе оставалось два часа. Самая пора отключать камеры по периметру. Нажав на кнопку дистанционного пульта запуска бомбы, установленной в щитке, Настя рванула на себя ручку, тут же вбегая в комнату. Юлия подняла на неё напряженный недружелюбный взгляд. Но долго им смотреть друг на друга всё равно не удалось — свет замигал, послышался хлопок взрыва, и электричество во всём поместье отключилось. — Что, на очередной допрос хотите нас вызвать? — Нет. Я здесь, чтобы помочь. Игорь будет ожидать вас со стороны острова Трончетто, он скоро уже прибудет туда. Я отправлю вас на пассажирском катере к нему. Времени у нас очень мало, придется быть очень осторожными и делать все, что я скажу! Только тогда у нас есть шанс вырваться отсюда. Всем все ясно? Повисло пораженное звенящее молчание. Глубоко вздохнув, Настя повторила свой вопрос, чем заставила всех знатно встряхнуться. — Да-да! Боже…но ведь мы пытались уже сбежать. С чего вы взяли, что получится в этот раз? Проверив наличие дополнительной обоймы в сумке и нескольких пистолетов, Настя впервые почувствовала себя способной хоть что-нибудь изменить. Она ощутила первые притоки уверенности, что все получится. Пьянящее чувство. И очень опасное. Нельзя было из-за него терять концентрацию. — У вас тогда не было меня. А теперь я есть. Я изучила подземные ходы под поместьем, один из них ведет к катерным путям. Мы идём сейчас к нему. — И почему мы должны верить тебе? — задал резонный вопрос Иван, не встретив сопротивления со стороны остальных пропащих жителей дворца. — А у вас есть выбор? — Настя распахнула широко дверь, — Да и какой бы мне был смысл спасать вас, если бы я и вправду не хотела помочь? Вопрос был резонный. Она подставлялась сейчас намного больше, чем все эти люди. Первый, кто понесет наказание за подобную дерзость, будет сама Настя. Осознание этого заставило всю группу людей если не поверить, то хотя бы начать слушаться её приказов. Они побежали все в сторону комнаты, находившейся в конце коридора. Поскольку половина парней бросится к месту взрыва, пытаясь узнать его источник (и отыскать зачинщика), от охранного кольца не должно будет практически никого остаться. Так оно и оказалось. А вырубить Микки ударом приклада промеж глаз у Насти вышло довольно просто. Во времена постройки многих дворцов и поместий, как известно, знатные люди баловались такими вещами, как тайные комнаты. Дворец, который приобрел Сергей, не оказался исключением. В комнате, находившейся недалеко от места пленения их «гостей», как раз хранился тайный путь, который бывшие хозяева дворца оборудовали для побега от наводнения. Настя обнаружила его совершенно случайно. Когда проводила очередную внеплановую уборку для успокоения нервов. Сейчас она с лихорадочной радостью отмечала, как хорошо, порой, было иметь привычку занимать руки чем-то полезным для очищения обстановки, а не драть бумажки и сжигать их. Распахнув дверь, она подсчитывала забегавших людей, надеясь, что никто не отстал. Упавшей на пороге Саше она помогла встать, забегая в комнату вместе с ней. До щитка добраться можно за 20 минут, значит, в запасе у них было ещё минут 15 до прибытия подмоги к пострадавшему Микки. Винтовая каменная лестница уходила глубоко вниз. Вместе с ней с тихим, но скорым топотом ног компания людей спускалась, следуя за освещавшей им путь Настей. В подвальном помещении она выдала каждому из них купленную заранее черную одежду, чтобы те сильно не выделялись на площади в своей старой. Сердце стучало в ушах, как сумасшедшее. Ей было чертовски страшно. Но нельзя было дать страху застилать глаза. Для неё это сейчас была непозволительная роскошь. 5 минут. Нужно покинуть поместье до включения аварийного блока питания. Пока друзья Грома переодевались, первой к ней подошла Юлия. Неожиданно она положила ладонь на её сцепленные до белых костяшек пальцы вокруг ствола. Неужели было так заметно со стороны, как она волновалась? — Вы делаете благородное дело, Анастасия. — тихо произнесла она, усаживаясь перед ней на корточки, — Не представляю, скольких вам сил стоило, чтобы на это все…решиться. — Многих, если честно. — неловко дернув уголками губ, Настя чуть ослабила хватку на автомате. Стоило его убрать в спортивную сумку, когда они будут на водном такси выплывать отсюда. Иначе могут скрутить еще на подъезде к катерам. — Говорят, правильные решения принимать труднее всего. Я знаю, вам трудно сейчас. Но потом это окупится. И для вас, и для нас, и… — Для него. Вы правы. Я тоже…так думаю. Юлия улыбнулась. Улыбка у нее была солнечная, ободряющая, добрая. Невольно Насте стало жаль, что они познакомились при таких обстоятельствах. Быть может, сложись все иначе, они могли бы стать хорошими…друзьями. Закончив с переодеваниями, они двинулись дальше. Выход к катерному помещению был удобно близко расположен с выходом на саму площадь. Уже было темно, так что их никто не должен был заметить. Пройдя по канализационным отсекам, вся их процессия беглецов забралась в нанятое заранее водное такси. Оставалось самое малое. Доплыть до порта. Он всего в восьми минутах отсюда. А потом…все эти люди будут свободны. «Они будут спасены тобой». Невольно к глазам начали подступать опять слезы. Что будет, когда Олег об этом узнает? А Сережа? Господи, она ведь давала клятву никогда их обоих не предавать. А сейчас она самым что ни на есть подлым образом делала с точностью до наоборот. Поймет ли её Волков? И если да, то сможет ли простить? Вопросы хлынули, словно ушат холодной воды на голову. Потом, все потом. Сначала нужно было довести дело до конца. А дальше… Её раздумья прервал поднявшийся холодный ветер. Вода заплескалась за бортом. Люди, что сидели перед ней, выглядели теперь еще более беззащитными. Они жались друг к другу и шептались так, чтобы она не услышала. Не доверяли до конца, конечно же. На их месте, наверно, она поступила бы так же. Одна лишь Юлия, когда они сошли с борта, порывисто притянула её к себе, заключив в крепкие объятия. — Спасибо тебе. Ты спасла нам жизнь. Настю настолько поразили её действия, что она не нашла, что ответить. Только провела растерянно ладонью по спине Юлии, следом отпуская ту. — Пожалуйста. Билеты… Они внутри ваших курток. Вам остается только дождаться катера. Он крытый, заметны вы не будете. — А что будешь делать ты? — Я? — меж бровей пролегла складка. — Да, ты. Неужели ты не подумала, как сама будешь бежать отсюда? Сергей ведь…он тебя не пощадит после такого. Настя закусила щеку изнутри. По глупости и спешке она еще не задумывалась, как будет удирать сама. Но ей пока было и нельзя. Олег всё ещё оставался рядом с Сергеем. А она обещала себе вытащить его. Юлия вздохнула. По её затянувшемуся молчанию всё было понятно и без слов. — Идем с нами. — попросила она. — Мы защитим тебя. Игорь…он что-нибудь придумает. — Нет. — Настя подняла руку, чтобы сразу же пресечь возможные препирательства со стороны Пчёлкиной. — Шанс вашего выживания заметно падает, если я буду рядом. Я не…могу. Я что-нибудь придумаю. — губы её сложились в горькую улыбку. — Но всё равно спасибо. Передавай Игорю привет. Юля поджала губы, но ничего ей не ответила. Только кивнула и двинулась к подплывшему к станции катеру. На сердце сразу же отлегло. Она…справилась. Эти люди будут жить. А Сергей не совершит ошибки, которая окончательно разрушит не только его жизнь, но и жизнь человека, к которому она не питала ненависти. Кто знает, может, за это он скажет ей когда-нибудь спасибо. Но стоило Насте отойти в сторону, как тут же над её плечом просвистел предупредительный выстрел. Она застыла. Внутри все скрутилось и рухнуло камнем вниз. На выходе с катера стоял Олег с направленным на неё пистолетом и перекинутым Игорем через плечо. Рядом с ним, оттирая руки от крови, в приглушенном желтом свете стоял Сергей.

***

Хватка в её волосах беспощадна и сильна. Пальцы у Сергея тонкие, обманчиво хрупкие и длинные, но в них хранилась сила, скрытая от глаз тех, кто его хорошо не знал. Ей казалось, она знала. И всё равно на деле оказалось, что этими руками он был способен придушить, потребуй того ситуация. Ему бы этого сейчас очень хотелось. Как и мечущемуся внутри него разъяренному Птице. — Как ты могла, Твердынская?! Это первый вопрос, который наконец-то срывается с его закушенных до кровавых пятен губ. Первые слова, которые он озвучивает рядом с ней и обращает к ней напрямую, — все остальное давалось через подельников Волкова и уже её бывших напарников, но с ней до прибытия в стены дворца Сергей не заговаривал специально, — только взгляды кидал жгучие, неприятные, из-за которых в пору было бы коже между лопаток зашипеть, поплыть и покрыться пузырями. Он кидает её на пол возле камина и начинает расхаживать в разные стороны, словно гарпия, словившая наивную молодую косулю. Глупо было полагать, что она способна сбежать и перехитрить приметившего её крылатого хищника. Сергей не был глуп, она знала об этом. И её попытка поставила на кон всё, что было между ними. Преданность, верность. Теперь эти слова не значили ничего более, чем пустой звук. Он больше не доверится ей, а без доверия рядом с ним ей сулил лишь один приговор. Верная смерть. Он с сардонической ядовитой улыбкой закрывает глаза ладонью и разражается истеричным смехом. Настя с распахнутыми от ужаса глазами смотрит на него и понимает, что не может подняться на ноги. Они её не держат. Только сейчас в полной мере она поняла, насколько сильно боится его. — О, милая Офелия, поведай же, в чём повинен я перед тобой? — его голос обманчиво обтекает первые несколько мгновений мягкостью, а после сильная хватка заставляет её вновь встать. Настя дергается от каждого резкого движения, и понимает, что совершенно не ведает, чего ей от него теперь ожидать. Он пристрелит её, как того парня, что пытался организовать побег до неё? Или выпотрошит на глазах у остальных в назидание, чтобы никогда больше не промелькнуло и мысли предать его? Неизвестность порождает множество вариантов, и их количество заметно прогрессирует и растёт, дополняясь красками и подробностями. Птица впивается в неё взглядом выжидающим. Крылья его носа яростно раздуваются, а руки от её запястий тянутся к горлу, но так и застывают в воздухе поджатыми, словно вокруг неё стоит воздушный барьер, который он никак не может преодолеть. Он предпринимает ещё одну попытку кинуться на неё, но ноги всё равно уносят его прочь, и Птица со всей силы пинает стоявшее недалеко от кровати кресло. То с грохотом летит на пол. — Чёртово его обещание!.. Если бы не оно, я бы тебе показал все прелести асфиксии на практике! — и пускай угроза сотрясает воздух, в ней таится нечто невыраженное, неосуществимое, что могло являть собой скрытое желание, распалившееся сейчас лишь сильнее. Тем временем, Настя выясняет важный момент. Обещания Сергея накладывают и на него отпечаток. Будь Птица не скован по рукам и ногам, у них бы уже завязалась здесь драка. Но он крушит всё вокруг себя, не прикасаясь к ней больше и пальцем. «Всё ровно так, как Сергей обещал». — Я лишь поступала, как считала нужным! — не выдерживает она, переходя на такой же повышенный тон в попытке защититься, — Эти люди не заслужили такой смерти! — Да?! И это, по-твоему, должна решать ты?! — он нависает над ней, угрожающе закрывая полностью своей тенью, и начинает оттеснять к верхней каминной раме, с силой впечатывая в неё. В голове заметно начинает шуметь от удара, из-за чего Настя качает головой вниз, словно кукла с оборванными нитками. — Но и… не ты…тоже. Птица переходит на низкий звук, похожий на рычание, и его кулак ударяется с силой аккурат рядом с её левой щекой. Сердце ухает вниз. Но поздно было отступать от уже произнесенных слов. Настя боязно поднимает на него глаза. Её дыхание против воли сбивается. — Твердынская, ты сводишь меня с ума! — честно признаётся создание, скрытое от её глаз, но в этих глазах ярко отражавшееся, — Я думал оставить тебя рядом с нами, я хотел, чтобы ты осталась рядом с нами! Его рука находит её шею, но сжимает ту заметно слабее, чем Птице сейчас хотелось бы её сжать. Прижимаясь лбом ко лбу, он (ли?) с отчаянием в голосе шепчет. — Откажись от своих слов, признай свою вину, и мы тебя простим, только признайся, прошу, признайся… — Нет. — её голос глух, от собственных слов сердце дёргается и нехорошо сжимается. — Я не стану. Я не откажусь от того, что считаю правильным. Этому меня научили когда-то вы. Вы, который действовал ради благой цели, а не ради утоления собственных прихотей. Вы, которым я восхищалась и которого… — её голос дрожит, слова не хотят срываться с губ, отчего Настя их просто закусывает. К глазам подступают слёзы. Кажется, ещё секунда, и она просто свалится от волнения на пол. Она отводит взгляд за мужское плечо, стараясь сфокусироваться на каком-нибудь предмете. Не выходит. Всё равно глаза приковываются обратно к разъяренному лицу Разумовского. Из-за лёгших теней от камина он походит сейчас на Бога Смерти, пришедшего покарать её за все свершённые греховные деяния в прошлом. Что ж, пускай так. Кажется, она готова к этому, как никогда раньше. — …которого пыталась свести с этого пагубного пути… Но вы меня не послушали! Взгляд полыхающей меди становится отстранённым, смотрящим будто сквозь неё. Болезненным и задетым. Губы сжимаются в единую узкую линию. — Разве ты не понимаешь? — он встряхивает её за шею, и его лицо приближается. Голос полон странной настойчивости, от которой его буквально распирает. — Я тебя не отпущу. Ты — моя девочка. Моя. — Вы не оставили мне другого выбора. — задушено отзывается она, пытаясь протиснуть под стальное кольцо рук пальцы, — Отпустите, Сергей. Вы делаете мне больно. Но вторая личность босса настойчиво продолжает стискивать пальцы на её шее, пока неожиданно его губы не находят её губы. Их прикосновение больше похоже на обжигающий укус. Оно неожиданно и ввергает его в не меньшее удивление, чем её саму. Полностью лишенное ласки, но полное дикого необузданного желания, выливающегося в серию таких же поцелуев, спускающихся от её губ к шее. К лицу подступает краска. Настя жмурится и пытается оттолкнуть его. Но он не останавливается. Ни когда хватка её пальцев усиливается на красной рубашке, ни когда их позиция резко сменяется, уходя от холодного камня к кровати, на которую девичье тело безжалостно бросают, как несколькими минутами ранее на пол. Оказавшись под Птицей, Твердынская неверяще проводит пальцами по опухшим от поцелуев губам, и смотрит на него с горящими глазами, как и он — на неё. Внутри странным изощренным образом даёт знать о себе возбуждение. — Стойте. Остановитесь. — Меру пресечения выбирать мне. А тебя за провинность надо хорошенько наказать. — его голос звучит низко, хрипло и возбужденно, щёлки зрачков опасно пульсируют, как у кошки. Запястья оказываются вздёрнуты вверх и перехвачены одной из ладоней, второй мужчина поверхностно проходится по футболке, сжимая через неё грудь. Отказ, явно горящий во взгляде, становится более отчётливым. Как и тяжесть в самом низу живота. — Перестаньте! — взмаливается она, пытаясь вырвать руки из захвата. Но поцелуи, смешанные с укусами, не прекращаются. — Сережа, пожалуйста, прошу! На мгновение глаза теряют прежний безумный золотой блеск. В них возвращается голубизна, и они будто остывают. Рука под её футболкой, ощупывавшая уже застёжку бюстгальтера, дёргается и выныривает обратно. Та, что сжимала запястья, ослабевает. — Твердын…ская? — мужское тело перестает вдавливать в кровать, позволяя ей принять полусидячее положение. Теперь краска заливает лицо Сергея, а губы его беззвучно раскрываются. Он оглядывается растерянно, потом смотрит долгим немигающим взглядом на неё и её нервные попытки привести футболку обратно в приличное состояние. Разумовский выглядит так, будто только что пришёл в себя после долгого сна. И до него туго доходит, что только что чуть было не произошло. — Господи, неужели он пытался?.. Договорить ему не позволяют. Сильный удар, прилетевший в челюсть, валит Сергея на пол. Перед взором быстро мелькает крепкая мужская фигура, в слезящихся глазах выглядевшая размытой. С пола теперь доносилась ругань и слышалась возня. — Какого чёрта ты творишь, Серый?! По голосу она сразу же узнаёт, что это был Олег. — Олег, не надо, пожалуйста! — не успев толком прийти в себя, она повисает сзади на Волкове, но единым усилием (чьим, не разобрать) оказывается обратно оттолкнута на кровать. — Это был не он! — Это уже перебор! Я долго терпел твои выходки, но это!.. Это переходит уже все границы! — его голос внутри стен комнаты гремит, как раскаты грома. Олег редко ругался. Но если он начинал повышать голос, то от него тут же проступала слабость во всем теле. Настя ни разу ещё не видела, чтобы он так яростно кого-нибудь лупил. Что говорить, она его ни разу не видела таким разгневанным! Волков не щадил своего друга, он использовал не оборонительные приёмы, а именно болевые! Которым сам обучал же её на тренировках! Он делал ему больно специально. Чёрт возьми! Стоять в стороне было невыносимо. Особенно когда односторонняя вялотекущая борьба перешла в настоящую драку с перекатыванием друг на друга и первыми брызгами крови на пол. Пришлось влезать даже под риском огрести самой. Не в первый раз будет! Буквально вцепившись в Олега со спины, Настя еле смогла оттащить его. Отделаться моральным ущербом не получилось. Чей-то удар прилетел ей прямо в под дых, заставив в один момент согнуться пополам. На это Волков и отвлёкся, переключаясь вниманием больше на неё и поддерживая теперь под руки. — Что ты имела в виду под тем, что это был не «он»? Не удавалось сказать ни слова. В районе диафрагмы всё горело, ей нечем было дышать. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Тем временем Птица, потиравший разбитый нос, успел встать на ноги. Взгляд его стал ещё более озлобленным и ожесточенным. — То и имела в виду, Волков. Но, кажется, ты у нас не умеешь внимательно слушать, ведь так? — он самодовольно усмехнулся, сплевывая кровь на пол, — Зачем прислушиваться к словам неумехи, которая видит странные силуэты в зеркалах. Но тебе больше и не придется. Он протягивает ему пистолет, и Олег смотрит на него с непередаваемым выражением лица. — Серый, что ты… — Убей её. — холодно чеканит он. — Она-предатель. А предателей, как известно, в наших рядах велено казнить. Оружие оказывается грубо вложено в руку Олега. Настя сползает на пол без прежней опоры, чувствуя, что теперь все взгляды были прикованы к ней одной. Сталкиваясь с Олегом глазами, она видит в них горечь и убийственную тоску. — Олег, прошу… — Не ты ли это правило придумал? Или верность для тебя более тоже ничего не значит? — продолжает давить на него Птица, встав позади, словно дьявол, склоняющий его к греху. — Ну же! — Насть, прости… Видно, что ему тяжело. И что ему отвратительна мысль её убийства. Но он всё равно снимает пистолет с предохранителя. Видимо, так выглядит бесславный конец. Щелкает спусковой крючок, пуля с такого расстояния убьёт её практически мгновенно. Дуло в абсолютной близости от её лба холодит его. И сделает это никто иной как человек, которому она безоговорочно доверяла. Чью спину прикрывала многие сотни раз. И кого сама так отчаянно желала спасти. Глаза закрываются. С щеки срывается непрошенная слеза. — Прости меня. Но ты не оставила мне выбора. — он будто оправдывается, и впервые она ощущает через ствол, что его рука трясётся. — Я знаю. Прости. — как глупо извиняться в её ситуации, да и за что? За то, что она вынудила его? Ей больше всё равно ничего не остается. — Я просто пыталась сделать то, что считала нужным. И хотела спасти, а не убивать… «Ты пошла против правил. Так нельзя». «Мы давно уже идем против правил, которые сами же создали. Неужели ты хочешь в этом участвовать? Неужели ты хочешь дать ему окончательно стать чудовищем?» «Я человек служащий, Насть. Не мне решать, что делает других чудовищами». «Но ты ведь знаешь, что это так. И всё равно почему-то закрываешь глаза и продолжаешь бездействовать!» — Дьявол. — рука его вместе с пистолетом резко уходит в сторону. Тот отлетает бумерангом в дальний конец комнаты, лихо закручиваясь и врезаясь в стену. — Я не могу. — Что? — в голосе Птицы слышится неверие. — Я не могу. Я не хочу. — Олег медленно грозной фигурой разворачивается в его сторону. — И я не буду этого делать. Лицо Разумовского вытягивается и бледнеет от гнева. Он не находит сначала слов, чтобы весомо ответить. За те секунды форы, что он дает им, Олег бросается к ней и помогает встать. Глаза Сергея успевают вспыхнуть злостным горящим золотом. Похожим на солнце, заходящее в пустыне. А потом на его лице проступает понимание, граничащее с тем, что он открыл для себя самый наиочевиднейший факт. — Вот оно что. Так ты любишь её. Как я мог не заметить. Слова, сорвавшиеся с его языка, повисают в комнате выпущенной на поражение стрелой. Настя чувствует, что голова её туго сейчас соображает, но смысл слов Птицы доходит чётко и ясно без повторного объяснения. Они встречаются с Олегом глазами. Он выглядит растерянным и лишенным привычной защиты в виде отстраненности. — Что?.. — только беззвучно и спрашивает она. Птица разражается колючим смехом. Его ладони сходятся в резких хлопках. И каждый из них заставляет Олега еле заметно дёргаться. — Браво, Волков! И правда, это же так было очевидно… эти собачьи взгляды, поддержка, вечное переживание за неё… — звучание хлопков нарастает. — Всё встаёт на свои места. Но раз ты так её любишь… — он достает из-за пазухи пульт неизвестного назначения, щёлкая на правую кнопку, и голос его наполняется ревностью. Та загорается красным светом. — То и умирай тогда вместе с ней! — Олег, я!.. — Настя хватает его за руку. Реальность скручивается, вытягивается в единый тугой жгут и уплывает вместе с чернотой. Их тела затягивает в трясину беспамятства. Последнее, что Настя запомнила, это сжавшуюся ладонь Олега на её ладони в ответ.

***

«Вставай. Прошу тебя, вставай». Кровь. Много крови. Она отпечаталась на руках, осела горечью на губах и покрыла густой маской лицо. Когда Настя попыталась сделать судорожный вдох, она забилась в ноздри, облепив лёгкие. Дышит через раз. Не помогает. Она пытается прервать рвущиеся наружу рыдания, размазывая её ещё сильнее по лицу, когда утирает выступающие бисерины слёз. Не помогает. Всё равно не помогает. «Олег, прошу тебя… пожалуйста…» Тяжёлая жестокая тень усмешки склоняется над ней сквозь прутья клетки. Иллюзорные птичья перья касаются открытых трясущихся плеч, словно в ласке. Когда она поднимает глаза, он смотрит на неё потерянным взглядом. Взглядом человека, не отвечавшего в полной мере за свои действия, и только узревшего, к чему они привели. Грудь под её руками ещё двигается в хриплом вздохе. Один, два, три, пять, десять — пожалуйста, только живи, пожалуйста, пожалуйста, — и крепкий удар по клетке заставляет вздрогнуть. Сегодняшней ночью убийство произошло не единственное. Крови было столько, что её запах пропитал всё подвальное помещение. Настя с опаской тянется к закрепленному на шее ошейнику. Руки трясутся. Её всю трясет, как при лихорадке. Она может оказаться следующей. Она вот-вот окажется следующей, если Сергей решится пожертвовать вторым конём. «Французик» уже валялся с разорванным горлом рядом, пущенный в расход. Она не разбиралась в шахматах и ведении игровых тактик и даже если бы захотела, не смогла бы сейчас сконцентрироваться на оставшихся фигурах. Рассудок её мутнел с каждой секундой. Рука Олега накрывает её собственную. Господи, его бесконечно теплые и всегда согревающие ладони были такими холодными. Она замирает, надеясь, что он встанет. Что под тонкой материей черного, напитавшегося кровью свитера, окажется бронежилет. Что Олег что-нибудь придумает, чтобы отсюда выбраться живым. — И.иди… уходи… отсюда… Она склоняется к нему. До боли любимая и такая родная. Ему так жаль, что он видит её лицо в последний раз вот так — измазанным в его крови, с вставшими поперек глаз слезами и ужасом, осевшим на глубине масляных зрачков. «Насть…» Он сцепляет её руку со своей, тянет время, потому что настала пора уходить. Как жаль, что так скоро. Как жаль, что он оставляет её одну теперь со всем этим разбираться. Голова тяжелая, мысли путаются, но одна единственная упрямо, живо бьется вторым сердцем, пульсирует в висках, придавая сил заплетающемуся языку. «Я тебя… Она вздрагивает, застывает над ним каменным изваянием и слушает, слушает, прислушивается к теплоте его уходящего голоса, не обращая уже ни на что внимание. Ни на крики, ни на звуки возни, возникшей при первом ударе Игоря, почти размозжившего Сергею его чертову башку. «Прошу… позаботься…о… Серёге…» Он так многое хотел бы ей сказать. Если бы только жизнь дала ему хоть ещё один шанс, он бы за него ухватился. Он бы вернулся к ней в один из дней, сказав, что завязывает окончательно. Он бы поклялся ей, что больше никого никогда не возьмёт на мушку, если она не попросит. Он бы любил её, как никогда, пожалуй, никого не любил. Как любил весь этот год. Как продолжал любить сейчас. Но все это было бы, если… Если бы тень Сереги ни склонилась за прутьями решетки. Сломленная, маленькая, напуганная до дрожи. Она напоминала ему его старого друга, ещё того мальчика из приюта, которого он пытался научить защищать самого себя. Маленького умного рыжего и слабого. Она стискивает его ладонь. Слезинка опадает на его щеку, и он, позволяя себе оставить ей на память не только пыль, дым, войну и раскрошенное на двое сердце, целует тыльную сторону её ладони. «Я тебя…прошу…выживи…пожалуйста…» Как же они пришли к этой черте? Почему всё свелось именно к ней? Почему сейчас? — Лучше бы ты меня не спасал. Это я виновата. Тогда бы он не…не… — в ее голос закрадывается истеричная икота, плечи охватывает дрожь. Твердынскую накрывает паникой, горячий поток слез не хочет останавливаться. Хватка руки Олега в её руке слабеет с каждой секундой. — Не молоти…ерунды…ты…не…виновата… «Ни в чем не виновата. И никогда не была». Он бы не позволил ей навредить, даже если бы она сбежала следом. Не смог бы. Ведь в глубине души Олег не считал её предателем. Она лишь поступала, как считала правильным. Он бы отдал многое, чтобы отхватить себе столько же храбрости для столь смелого поступка. Но он был слишком слаб и привязан, чтобы сказать «нет», когда оно было так нужно. Чтобы не подкармливать внутреннего беса Серого, а ему помочь. Если бы он сказал ему «нет», они бы здесь сейчас не оказались. Если бы он сказал «нет», Настя бы не ломалась прямо сейчас у него на глазах. — Олег, я люблю тебя. — она сгребает его тяжёлое тело в свои руки, прижимает голову к своей груди, но пульса уже не чувствует, отчего на неё накатывает новая волна слёз и истерики. Повторяет слова до дрожи, до сорванного хрипа, до тех пор, пока слезы не перестают течь, и их не остаётся. — Я люблю тебя, люблю тебя, лю…люблю… Олег, боже, пожалуйста!.. Но Волков давно уже затих и не шевелился. А она всё не могла его отпустить. Почему она была так слепа? Почему не видела ничего раньше? Сбеги они раньше, он был бы жив. Она не может заставить себя разжать руки. Но единственное материальное, что осталось ей от Олега, был Сергей, которого она пообещала вытащить и защитить. Последнее обещание, данное покойному, как известно, нужно сдерживать. И Сергей явно не был в плюсе при битве с Громом. Его чувства ей были понятны. Если бы не обещание Олегу, Настя пристрелила бы Разумовского сама на месте.

***

«Я знаю, ты всё ещё находишься рядом с ним. Не могу понять и уж тем более после случившегося принять такую слепую привязанность, но не мне тебя судить. Я хочу помочь тебе, Насть. Как ты пыталась помочь мне». Абонент «Игорь Гром» прислал вам входящий файл. «Здесь находятся файлы, доказывающие причастность Сергея к убийству ещё одного твоего близкого человека. Если ты осмелишься открыть их, дай мне знать. Нельзя всю жизнь слепо следовать долгу, которого у тебя перед этим человеком не было». Абонент «Анастасия Твердынская» просмотрела отправленный файл.