I can be your new addiction

***

Она оставила Вадиму только записку. Ничего толком не объяснила и пропала с утра, как предрассветная дымка в небе, хотя он просил её не совершать глупостей, когда до неё дошла весть, куда этого рыжего ублюдка все-таки упекли. Не в тюрьму, так в психушку — для миллиардеров все дороги открыты, и подобную участь можно было считать ещё милосердной в случае Сергея. Вадим едко рассуждал об этом, сидючи перед телевизором, пока он и Настя смотрели свежий выпуск последних новостей. Одна она из них двоих понимала, что это была не правда. Это не благо и вовсе не спасение. Психушка — ещё более худшая тюрьма, в которой личность человека уродуют до неузнаваемости. При мысли, что там могли сделать с индивидуумом в лице Сергея, Твердынской сделалось дурно. Но она сбросила свою бледность на недосып и ушла всего лишь на кухню «продышаться». Пока Настя стояла там в абсолютной тишине и прижимала холодное полотенце к лихорадочно горящему лбу, Вадим, нагнав её удивительно беззвучным шагом, прижимался к ней с объятиями сзади — монолитной твердой крепкой грудью к птичьему тонкому развороту лопаток, поникше извернутых и торчащих из спины. Она оправдывалась чем-то тихим и бессвязным, неубедительным даже, но он ничего иного и не требовал — только оставался рядом, помогая проводить холодной смоченной махровой тканью, вслушиваясь в её шепот. «Сегодня в очередной раз несвоевременно поменялась погода». И Вадим, не поверив, во лжи её не упрекнул. У них сложился странный тип привязанности — её тянуло обратно в прежнее «болото», в то время как он всегда был готов её из него вытянуть. Настя не хотела ему причинять боль, правда. Но не закрытые старые концы, висящие у неё за спиной несожженными мостами, были слишком тяжелы. Наверное, она надеялась, что он оставит ей возможность вернуться к нему, всё поймёт, если не пожелает послать после такой выходки к чёрту. Это было бы более справедливо. Объективно говоря, она такого снисходительного отношения…не заслужила. Знала бы она, что сам Вадим считал иначе. Они предполагали, что у них не получится надолго разойтись. Птица, как Насте казалось тогда, знал об этом из них двоих точно. Он знал, что даже если её занесёт ненадолго в чужие объятия, она всё равно потом вернётся к нему. Потому что иначе быть не могло. Они были связаны, она слишком их обоих любила, — его, Сергея, — что разве смогла бы Настя их бросить, выяснив, куда из следственного изолятора Сергея направили? Она приходит под рёв сирены. И он её присутствие ощущает заранее. Куча людей в балаклавах и защитных специальных костюмах вторгается в лечебницу, подобно римлянам, берущим Трою, только без пресловутого «Троянского Коня». Птица медленно неверяще поднимает голову, вглядываясь в узкий коридор, через который он обычно следил за пациентами, за вялотекущей активностью Софочки, местного медперсонала и брошенными второпях быстрыми взглядами Вениамина Самуиловича, когда тот боялся в дни чрезмерной аномальной активности приближаться к нему. В такие «смутные» для лечебницы времена доктор старался изо всех сил сохранять между ними расстояние, сравнительное с возведённой в боевое положение пушкой. Ему же самому хотелось, Птица был в этом уверен на сто процентов, чтобы оно сократилось до одного шага, отделённого тонкой хлипкой металлической сеточкой палаты. Но многим известно, что птицы при близком пристальном наблюдении начинают скрываться и прятаться от людских глаз. Или кусают за пальцы дураков, сующих их к ним в клетку. На самом деле, Птица до конца не верил, что Настя вернётся. Но глубоко внутри он об этом просил. Птица думал, что раз Твердынская оказала им последнюю услугу в казино, спасла его шкуру (и шкуру Сергея по совместительству), их пути после окончательно разошлись. Хотя ему хотелось вернуться к ней, хотелось выдрать глотку тому, кто подхватил её и посмел заменить его для неё. Пускай и временно, пускай неумело и неполноценно. Кажется, его звали Вадим. Птица в секундные мгновения просветления в своем-не-своем сознании мечтал сбежать из лечебницы и избавиться от него. Это было сокровенное желание, тайная мания, о котором Вениамин Самуилович догадывался, но ничего точно не знал. Он даже пытался на него с её помощью воздействовать, но это было просто в глазах Птицы… Смешно. Одну из главных дверей выносит взрывом. Вдобавок к сигнализации срабатывает противопожарная безопасность: капли воды начинают орошать сверху из разбрызгивающих устройств коридоры, большие просторные безликие залы, палаты пациентов, затянутые пеленой дыма от огня. Словно долгожданный дождь в горящей Саванне, вода постепенно заставляет дым развеяться. Её силуэт пробивается через него белизной костюма и решительной поступью, с которой она к нему направляется. Несколько санитаров пытаются её остановить, но она отдаёт приказ своим людям и добирается наконец до прутьев решётки, за которой он находился. Припадая к ней грудью, обхватывая пальцами и прижимаясь лицом, она выдыхает тихое трепетное: «ну здравствуй». Её взгляд остро на нём застывает, впитывая и рассматривая каждую изменившуюся деталь. Господи, как он по ней скучал. И как скучала она, оказывается, по нему. Софочка появляется очень своевременно. Пытается вколоть ей транквилизатор в шею, однако Настя всегда отличалась хорошей реакцией — она уводит шею из-под иглы, хватает женщину за запястье и, неожиданно вцепившись жёсткой хваткой в её волосы, отводит в сторону оконной рамы, сокрытой стальной сеткой. — О, как хорошо, что вы мне попались, Софочка. Вы-то мне и были нужны. — Твердынская впервые цедит слова столь зло и насмешливо, словно успела заранее набрать яду по каплям сообразно случаю на целое ведро и вылила его сполна сейчас на ту, для кого оно заготавливалось. Настя ударяет её несколько раз лицом прямо об подоконник, прежде чем тело Софии перестаёт в её руках дёргаться. Помощница доктора пыталась достать и разжать пальцы в своих волосах, но у неё ничего не вышло. Чем была вызвана столь яростная животная злость, Птица догадался лишь потом, когда мысленно рассмотрел вариант просмотра записей с камер видеонаблюдения. Его приёмы с Рубинштейном и Софочкой можно было смело заносить в раздел «второсортных фильмов ужасов для подростков». — Я по тебе скучала. — Настя наконец отбрасывает дергающееся тяжёлое тело в сторону и, достав ключи, открывает дверь в палату. Шаг. Ещё один. На руках у неё были черные латексные перчатки, и те уже были все в крови. На разогретом после драки лице можно было заметить ещё одно пятнышко, чуть выше левого уголка рта. Но деловой костюм всё ещё оставался белым и даже практически не был тронут измятостью. — Кажется, нам пора выбираться отсюда и возвращаться домой. Он дёрнулся. Смотрел на неё, не мигая, словно боялся, что она бред, вызванный приёмом лекарств. И улыбнулся, подойдя ближе, практически вплотную. Встав лицом к лицу. — Я тоже по тебе скучал, родная. Что, решила бросить своего наёмника и вернуться ко мне? Она щурится недовольно, когда он ей напоминает о том, как она поступила с Вадимом. Неприятно. Ему тоже. Но это случилось бы всё равно — рано или поздно. Лучше уж рано. Не хотелось избавляться от ещё одного наёмника, хлопот с ними потом не оберешься, уже проходили, плавали… — Не могла тебя здесь оставить, узнав, где вы находитесь. И в те мгновения он был счастлив. По-настоящему счастлив, потому что она была его, он — её. Мир сузился до топота спешащих сзади людей, возвещавших о его спасении, но чья-то поступь была ему знакома и слишком тверда… Птица напрягся, сводя взгляд с её лица на пространство поверх плеча, и Настя, не выдержав, обернулась. — Олег? — Птица не верил своим глазам. Настя не верила своим глазам тоже. Ведь Олег Волков, на чьих похоронах она присутствовала лично (пускай гроб был закрытым), был теперь здесь.