Палящее солнце Кората

      — Думаю, когда маг создает бурю, она так меняет вокруг себя погоду, что дальше может существовать сама по себе, — Кальвейт вяло пожал плечами. — Гааки намешали в своего песчаного дьявола такую кучу ветра, так его закрутили, что он уже не мог просто деться в никуда. И несколько часов я провел в этой буре. Она совершенно меня истощила, но я все равно шел домой, даже полз, но не останавливался. Если бы вы когда-нибудь были в такой передряге, то вы бы меня поняли. Промедление в такой обстановке совершенно подобны смерти. Но и сил идти при этом не было уже никаких… Не знаю, как я выбрался, но факт остается фактом.       — Я вас понял. Буря была невероятной. Но, помимо нее, была и другая опасность. Я заметил, что вы не сказали ни слова о возможной погоне. Так была она или все-таки нет? — спросил Лордеган, одарив Кальвейта скептичным взглядом.       — Нет, погони не было. Подозреваю, гааки просто не решились выйти за мной в бурю. Может, они думали, что этот маг по-прежнему ею управляет, а значит все находилось под контролем. Конечно, рано или поздно буря кончилась, а маг так и не вернулся. Но тогда было уже поздно меня догонять.       Лордеган записал и это, после чего, наконец, задал последний вопрос:       — Как же вам удалось дойти до Тир Тохаир?       — Мне помог случай. А может, судьба, — просто ответил Иоанн. — Сперва я просто шел как можно дальше от того ужасного лагеря. Не помню, сколько точно я брел по Корату. Несколько суток, должно быть. Все смешалось между собой. Помню, было несколько ночей, когда мне приходилось ориентироваться по звездам. А когда сил у меня не осталось, и я подумал, что все пропало, мне внезапно попалась наша старая стоянка. И зрелище это было… неприятное. В небе летали падальщики. Стервятники или вороны, я уже и не помню. Смрад от мертвых стоял страшный. Я еле мог вздохнуть. Но в палатки не проникало солнце, и внутри остались лежанки. Я мог передохнуть. А кроме того, я надеялся найти запас воды и пищи. Я остановился на привал.       — Одним словом, вы нашли отдых, столь нужный вам в финальном броске до заставы, — понимающе кивнул Лордеган.       Кальвейт на секунду умолк.       — Да, так все и было.       Воспаленные глаза Иоанна сонно закрылись, и он воочию увидел прямо перед собой навечно отпечатавшуюся в мозгу картину разоренной, разрушенной стоянки. Черным живым смерчем в небе кружились облезлые, уродливые кондоры. Шипастые тени их крыльев смыкались на телах убитых как челюсти неведомых, резвых как ветер чудовищ. Нильфгаардские палатки стояли дырявые, косые, а некоторые и вовсе завалились на землю бесформенной грудой ветоши. Кальвейт на секунду остановился посмотреть, как золотые пески засыпали солнца, вышитые на черном поле, словно пустыня желала стереть любое напоминание о людях в своем чреве.       Иоанн упал на колени и пополз вглубь стоянки, плача и шепча что-то, чего он сам не понимал и не помнил. То был настоящий ужас, безотчетный и животный. Кальвейт ронял на песок слезы, горячие и болезненные: пересохшие глаза забыли, что такое прикосновение влаги. Не разбирая из-за слез дороги, Кальвейт продолжил свой мучительно неспешный путь. Тут и там ему под руку попадались прогоревшие поленья, черные и ломкие, вывернутые могучей силой из давно погасшего костра. Всюду валялись миски со следами масла и жира: солдаты так и не закончили своей последней трапезы. Их руки тянулись по песку к брошенному впопыхах оружию. И Кальвейту становилось еще горше от того, что почти никому так и не удалось дотянуться.       Все здесь указывало на запустение и разруху. Дух смерти витал над палатками, и падальщики с пошлыми звуками выклевывали трупам печень. Вот они слетелись к Раингарну, оставив чуть поодаль обклеванный труп Соленого. Все прочие тоже лежали здесь. А в самом центре лежал Арктурус, распростертый как кукла, расхристанный, пронзенный стрелой, торчащей ровно из темечка. Кровь вокруг раны спеклась, и по голове волшебника ползали крупные, белые черви.       Невероятным усилием воли Кальвейт сумел отвести глаза от этого ужасного зрелища.       Чуть позже, придя в себя, он перетряхнул лагерь сверху донизу, но не нашел ни еды, ни воды. Весь провиант забрали гааки, оставив взамен одну свою накидку, столь кровавую и дырявую, что им самим она была без надобности. Кальвейт натянул ее на голову, чтобы хоть как-то защититься от солнца.       Есть хотелось неимоверно.       Кондоры подняли клювы и закричали на Иоанна, повелевая тому уйти. Но он их не послушал. Вместо этого он достал меч из ножен и прогнал падальщиков. А когда те улетели, он сам сел у трупа Раингарна. Высокий, худой и обезумевший. Костлявые пальцы как клешни рванулись к спекшимся ранам и раздвинули их, разорвали с силой, появившейся неизвестно откуда. Мясо порвалось с треском. И Кальвейт положил в рот тающий кусочек плоти.       — А затем вас находят наши ребята и отправляют в лазарет, — закончил рассказ Кальвейта Лордеган.       — Да, но я этого уже не помню. Потерял сознание. А в следующий раз я пришел в себя уже тут. Ну, а дальше вы и сами все знаете, — Иоанн немного помедлил, а затем спросил. — Вы знаете, что говорят врачи о моих ногах?       — Не думаю, что…       — Если вы караулили меня у двери, то я нипочем не поверю, что вы не следили за моим состоянием. Вы точно в курсе. Ну, так что же с моими ногами? Скажите мне. Я должен знать. Рано или поздно все равно узнаю. Мне с этими ногами еще жить. Если я, конечно, буду жить.       Лордеган невольно прикусил губу, впервые за все время беседы выдав свои чувства. Им овладело беспокойство и… сострадание. Как бы скептично не был настроен Лордеган, но все-таки он сочувствовал Иоанну. Искренне, хотя и понимал, что не должен был. Пока что невиновность Иоанна не была доказана. Значит, пока что он был под следствием.       — Кожа и часть мышечного слоя начисто уничтожены песком, — медленно сказал Лордеган, очень скрупулезно подбирая нужные слова. — Открытые раны нагноились. Хирургам удалось снять воспаление, а магическая регенерация сумела вырастить новую кожу…       — Но?       Лордеган нервно рассмеялся, потирая затекшую шею.       — Но ваши нервы были повреждены безвозвратно. На двигательной функции это не должно сказаться, во всяком случае, не сильно. А вот вечная боль вам теперь обеспечена. Кроме того, новая кожа — она неполноценная. Не такая, как обычно. Это рубцы, которые не дают такой свободы движения, как раньше.       — Значит, теперь я калека? — серьезно и тихо спросил Иоанн. — Инвалид, который не сможет никогда ходить?       — Почему же? Вы сможете ходить. Превозмогая боль, конечно, но все же. Разумеется, очень не долго и на короткие дистанции.       Кальвейт горько усмехнулся и откинулся на подушки, отворачиваясь к окну. Снаружи уже стемнело. Тут и там на заставе зажигались факелы, а на небе — звезды. Луна освещала раскидистое ореховое дерево.       В дом вошел Бахус.       — Комиссар, не позволите мне зайти и пожить у себя дома? Вы уже закончили?       — Конечно. — поджав губы, ответил Лордеган. Он быстро собрался и ушел, разве что задержался на пороге, бросил на Кальвейта горящий взгляд, но так и не нашел, что ему сказать. Скупо кивнув, он вышел за порог и растворился в ночи.       Бахус зашел внутрь и с удовольствием захлопнул дверь.       — Ну и говнюк, а? — хмуро спросил гном, проходя к столу и попутно зажигая свет. Он вывалил на стол горсть орехов и принялся их колоть особым гномским инструментом, напоминавшим кузнечные клещи. Треск, и питательное ядрышко упало в маленькую ладошку Бахуса. Он быстро проглотил орешек. Еще треск — еще ядрышко. Еще проглотил.       — Ну что, парень? — между делом спросил гном. — Как прошел ваш разговор?       — Никак, — пожал плечами Кальвейт. — Я рассказал, что произошло со мной в пустыне, а комиссар рассказал про мои ноги,       — И что с ними? — деловито спросил гном, набивая рот орехами.       — Ничего хорошего. Мне их не отрезали, но прежними они уже не будут,       — А, не такая уж это и большая проблема, парень,       Кальвейт оскалился в гримасе боли, хотя ее он сейчас и не испытывал. Его разрывало между истеричным смехом и обильными, недостойными мужчины, слезами.       — Что ты несешь, Бахус? Солдат без ног — это же абсурд! Как я теперь буду нести службу, если смогу пройтись разве что до отхожей ямы? Никаких больше походов, никаких сражений, никаких карательных операций, никаких…       — Короче, ничего такого, что заставляло бы тебя чувствовать себя мужиком, — понимающе кивнул гном. — А я тебе другое скажу, мальчик, благо я живу на свете дольше тебя. И тоже когда-то участвовал в сражениях, — он прервался на секунду, чтобы справиться с особо крепким орехом. — Спроси себя «а что, разве это единственная жизнь, возможная для человека?» На свете ведь не одни солдаты существуют. Есть корчмари, торговцы, виноделы, кузнецы. Подумай только, тебе открываются иные дороги в жизни, когда тебя выкинут из армии. Для тебя это не приговор. Ты же благородного происхождения, парень. Да и состояние, пусть маленькое, наверняка, имеешь! Ты сможешь получать больше денег, чем составляет твое армейское жалованье. А какому-нибудь торгашу эти самые ноги не слишком-то нужны. Ну. по сравнению с солдатом, конечно. Вообще, смотри на вещи иначе. Главное, что ты жив, а остальное — тьфу!       Иоанн сощурился, пытаясь уловить нить рассуждения. Он видел определенную логику в словах гнома, но глупцом был бы тот, кто решил, что это может хоть как-то облегчить чьи-то страдания.       — Я никогда не занимался этим ради личной выгоды, — возразил Кальвейт, — не ради денег. Какое мне дело, сколько я буду получать? Я обучался в академии с одним только желанием — служить своей стране и защищать ее. Я солдат, а не наемник. У меня есть идеалы, есть вера. Есть принципы. Я сражаюсь за Нильфгаард, и никак иначе. Что мне другая судьба, если там я не смогу помогать стране? Содержать трактир — это, наверное, хорошо. И ковать мечи для армии — тоже. Но проливать кровь за свою страну… Ничто с этим не может сравниться. Думаю, солдат до мозга костей только на поле битвы и может чувствовать себя полезным. А я как раз такой.       Бахус пожал плечами и умолк, целиком поглощенный орехами.       Иоанн еще какое-то время просто лежал в постели, глядя попеременно то на своего приятеля-гнома, то на дрожащее пламя свечки. Или в окно, откуда доносились мирные звуки гражданской жизни. Люди шумели в корчме. Кто-то разговаривал под окнами. Звенели глухие удары железа. Со стороны казарм ветер доносил резкие солдатские окрики. Все было как всегда. Всем было насрать, что там с Кальвейтом произошло в Корате.       Свежий воздух дул в лицо. Как и говорил Бахус, жизнь еще не была кончена. По крайней мере, Иоанн сохранил свою жизнь.       Еще долго Кальвейт молча смотрел в окно, а потом, будто в полусне, медленно снял одеяло и сел в постели. Когда его ступни коснулись пола их пронзило волной боли. Пока еще слабой, но ощутимой. Это было лишь предостережение его грядущих мук.       — Э, ты чего, парень? — изумленно вытаращил глаза Бахус. — Не травмируй себя еще больше. Ляг. Если что-то надо, то я принесу.       — Нет. Не надо. В одном ты прав, Бахус. Я подумал и решил, что, в сущности, не так уж важно, смогу ли я ходить в пустыню вновь, или смогу ли сражаться на мечах. Вся моя жизнь была подчинена одной только цели — защите Империи от внешних угроз. И если это можно делать как-то иначе, то я буду делать это иначе. Разве полевые хирурги не вносят свою лепту, хоть и не маршируют с пехотой в едином строю? Или военные инженеры, настраивающие катапульты? Или императоры, руководящие войной из дворца? В особенности, императоры. Они-то вообще не приближается к полю брани, но при этом без правителей не будет никакого государства. Я продолжу защищать свою страну. И без ног, если понадобится.       Кальвейт осторожно ступил на пол, качнулся вперед, плавно перенося вес тела на израненные ноги. Бахус вскочил с места, но Иоанн остановил его судорожно трясущейся рукой. Гном изумленно застыл, увидев напротив взгляд Кальвейта: блестящий, полный слез боли и ярости. Голубые щелки блестели в складках плоти, тряслись в орбитах, но, будучи настоящим солдатом, он не позволил себе слабости, не позволил себе поддаться боли. Не крикнул, не застонал. Сумел удержать лицо. И с титаническим усилием сделал шаг вперед. Иоанна повело, ему пришлось ухватиться руками за щербатый краешек стола. Он подтянул себя к нему. Облокотился о столешницу, тяжело и учащенно дыша. В неровном пламени свечей его лицо блестело от пота и казалось скеллигским идолом, высеченным из бронзы. Так суров и зол был его исхудавший лик.       — Ты как, нужна помощь?       — Нет, я сам! — Кальвейт застыл, пытаясь хоть как перевести дыхание. И уже спокойней повторил, — Я сам, Бахус. Все в порядке.       — Ага. Вижу. Скажи на милость, куда ты вообще идешь, мальчик? Иоанн невесело рассмеялся.       — Покурить.       Кальвейт нашарил лежащую на столе трубку и кисет с табаком.       — Поделишься, Бахус?       — О, проклятие! Да ты можешь курить здесь! Это я тому засранцу сказал, что нельзя. А тебе можно. Не иди ты никуда, покалечишься еще больше ведь!       — Спасибо, Бахус. — через силу улыбнулся Иоанн. — Но я все-таки дойду до двери. Если я не сделаю этого сейчас, я не сделаю этого никогда.       Отдышавшись, Кальвейт пошел дальше, уже даже почти не морщась от боли. Он привыкал к ней. Срастался. Учился тому, как с ней жить. Отныне она станет его верной спутницей, вернее жен и детей, вернее солдатской преданности. Но чтобы учиться у боли, надо было ее чувствовать. Чтобы страшное перестало пугать, к нему следовало подойти поближе. Можно побороть в себе страх и боль, но нельзя перестать их чувствовать. Осознание этой простой истины придало сил Иоанну. Словесная форма, простая констатация факта сделала возможным то, на что у Кальвейта не хватило бы духа еще час тому назад. Он просто понял, что иначе было никак. И, превозмогая боль, он брел к двери, казавшейся сейчас такой далекой, такой недостижимой, и приближавшей так мучительно медленно. Но, наконец, ладони Кальвейта коснулись дверного косяка. Уже предчувствуя как сладковатый дым наполнит его легкие, он улыбнулся и сунул трубку в зубы. А потом, собравшись с мыслями, Иоанн переступил порог.