Палящее солнце Кората

      Кальвейт чувствовал боль, пронзающую его ноги миллионом раскаленных игл. Казалось, они проникают сквозь кожу, сквозь мясо и впиваются в каждый доступный нерв, передавая кричащий импульс и без того измученному мозгу.       Иоанн кричал так, как никогда раньше в жизни. Крик приносил облегчение, недолгое, легкое, но все-таки облегчение. Однако, даже пронзительный звук собственного голоса, заставляющий холодеть в жилах кровь, не мог унять вопроса, стучащего в висках с током крови: «когда же эта мука кончится?»       И когда Иоанн мысленно воззвал к Великому солнцу, моля его скорее забрать его душу, пытка кончилась так же быстро, как и началась.       Дознаватель сделал движение рукой, будто сдернул с недруга невидимое покрывало, и песчинки слетели с Кальвейта, закружившись вокруг пальцев мага.       — Ну что? — спросил Дознаватель. — Теперь ты будешь более сговорчивым?       С губ Кальвейта сорвался стон.       — Что? — недовольно проворчал маг. — Я не слышу, что ты говоришь, нильфгаардская свинья.       Кальвейт просипел что-то, кашляя и срывая голос.       Дознаватель наклонился поближе.       — Что ты говоришь?       — Я говорю, что я не нильфгаардец.       Превозмогая боль, отдавшись смывающему все прочие чувства гневу, заглушившему на мгновение даже адскую муку, Кальвейт одной рукой оттолкнулся от пола, хватаясь другой за торчавший из-за пояса Дознавателя кинжал. Тот закричал, позвал своих людей, но было уже слишком поздно. Иоанн рывком поднялся, крутанулся как в танце, вытянул клинок из своего ложа и, оказавшись позади гаакского волшебника, приставил лезвие ему к горлу.       — Я из Назаира, сучий ты потрох!       Стража ринулась к Иоанну, но тот зарычал на них:       — Стоять, не то я его убью!       Независимо от того, знала ли простая стража язык Нильфгаарда, они поняли Кальвейта. Едва ли рев обезумевшего мужчины, взявшего кого-то в заложники, можно было истолковать двояко.       Гааки застыли на месте, положив ладони на рукояти мечей.       Кальвейт горячо зашептал Дознавателю:       — Прикажи им сложить оружие и отвернуться к стенке.       — И не подумаю.       — Тебе не дорога твоя жизнь?       Кончик кинжала уперся в глотку чародея, и на его коже проступила алая бусина крови. Он сплюнул на песчаный пол:       — Я не боюсь смерти!       — Я могу тебя не только убить. Знай, мне терять нечего. Моя затея самоубийственная, и если она не выгорит, я заберу так много ваших, как только смогу. Но ты станешь первым. А пока, — Иоанн резанул Дознавателя по щеке, и тот зашелся в беззвучном крике боли, — я могу тебе делать так больно, как только захочу.       Стража была готова напасть и изрубить Кальвейта на куски, но причитающий волшебник остановил их движением раскрытой ладони. Иоанн тоже понял все без слов. Едва ли такой жест от высокопоставленного заложника мог иметь два значения. Язык отчаяния у всех народов одинаков.       — Я могу выколоть тебе глаз, — прошептал на ухо своему пленнику Кальвейт. — От этого ведь не умирают. Поверь, распоротая щека это не самое страшное. Вели им сложить оружие и отвернуться, не то я причиню тебе такую боль, что язык откусишь!       Дознаватель повиновался. Вся его суровость исчезла вмиг, и он присмирел, стал послушным. Но не стал лебезить перед своим пленителем. Все еще пытался сохранить лицо.       Стражники медленно отцепили мечи вместе с ножнами и положили их на пол, а затем отошли к стенке и сели на колени лицом к ней.       — Так-то лучше, а теперь на выход. И без фокусов.       — Как ты собираешься ходить? — вкрадчиво спросил Дознаватель. — Твои ноги изранены. Тебе не выйти даже во двор, не то что покинуть лагерь.       Иоанн пихнул Дознавателя под ребра. И медленно, мучительно медленно они побрели вперед.       От каждого шага ноги Кальвейта пронзало слепящей болью. Но он шел вперед, не позволяя ей взять над собой контроль. Боль — ничто, боль можно потерпеть. А смерть — это окончательный и бесповоротный конец. Лучше оказаться в лапах первого, чем второго. К тому же, Иоанн хорошо знал, что эта боль — ничто по сравнению с тем, чему его подвергнут в случае неудачи. Тогда о смерти он будет только молить. Тогда ему сдерут кожу не только с голени и ступней. Песок налипнет ему на лицо как мошкара и будет терзать до тех пор, пока не останется один лишь голый череп. Но пока этого не случилось, и пока что можно было бороться.       Иоанн вытолкнул Дознавателя прочь из башни и сам переступил границу тени и света. Горячий песок ужалил ноги. Но Кальвейт стерпел.       — Мы пойдем дальше, на выход. Ты скажешь, чтобы нас выпустили. Чтобы твои люди не преследовали нас, пока я тебя не отпущу. Ты будешь моей страховкой. Если я увижу, как хоть один ваш воин дернется, тебе не жить.       — Хорошо, не-нильфгаардец. Как скажешь.       Кальвейт повел Дознавателя вперед, а тот на протяжении всего пути жестами осаживал солдат, повелевая им отступить. Иоанн озирался как затравленный зверь, зорко наблюдая за каждым гааком поблизости, чтобы те не пытались пробраться в тыл. Но они не двигались с места. Приказ начальства был для них священен.       — Вот так, — прошипел Кальвейт, — уже почти.       — Почти, — глухо отозвался Дознаватель, — но что будет после? Мы выйдем наружу, и как ты намереваешься поступить? С чего бы мне не приказать лучникам убрать тебя, когда мы подойдем к стенам?       — Сделаешь это, и я перережу тебе глотку. Моя смерть — твоя смерть, — твердо сказал Кальвейт. — Ты можешь это сделать, если не боишься умереть за свою страну. Я тоже к этому готов, если иного выхода не будет. Но наши смерти не принесут нашим странам выгоды. Я никто, всего лишь командир карательной бригады. Тебе глупо умирать, чтобы отнять у меня жизнь. Мы можем разойтись миром, чтобы каждый из нас продолжил служить своей стране.       — Значит, ты отпустишь меня, если я сделаю все, как ты скажешь?       — Да, — скрепя сердце солгал Кальвейт, — и тебе придется довериться мне.       — Доверяюсь, командир карательной бригады.       — Не забудь крикнуть своим, что я отпущу тебя в пустыне. Чтобы они не предпринимали погони, пока ты не вернешься.       Иоанн подошел со своим пленником к воротам. Он неустанно озирался, пряча голову за плечом Дознавателя, чтобы ни одному солдату на стене не пришла в голову идея подстрелить его из лука.       Дознаватель прокричал распоряжение, и стражники начали открывать ворота. Безо всякой охоты, но и без ропота. От Иоанна не укрылись враждебные взгляды, которыми его осыпали гааки. Стража не подняла шум, наоборот, зловещая тишина повисла над оазисом. Казалось, вся жизнь встала, чтобы понаблюдать за разворачивающейся сценой. Маги не прекратили наколдовывать бурю, хотя все как один буравили Кальвейта ненавидящими глазами. Иоанн ощутил себя в логове змей, где каждая сейчас приподнялась на своем хвосте и смотрит пристальным немигающим взором. Готовится к нападению. Нервы Кальвейта были на пределе, а сердце гулко стучала о ребра. Иоанн был готов пустить кинжал в ход по первой необходимости. Но ни один гаак ни словом, ни делом не дал ему для этого повода.       Иоанн беспрепятственно покинул стены лагеря, а переступив его границу, мигом развернулся к воротам лицом, выставляя Дознавателя как живой щит. И они оба неловко попятились в пустыню.       — Ну что, пришла пора отпустить меня?       — Нет. Еще не время. Когда мы отойдем достаточно далеко, чтобы я мог не опасаться погони, то я тебя отпущу. А пока что, ты все еще мой пленник, помни это.       — Помню.       Кальвейт зорко следил за стражей, застывшей на своем посту подобно невозмутимым големам. Ветер трепал их накидки, но тела их не двигались с места, застывшие в мрачном ожидании развязки. Чем дальше уходил Иоанн, тем меньше становился лагерь. Сто метров. Двести. Триста. И стражники теперь казались не больше спичечных головок.       — Сейчас? — просипел Дознаватель.       — Нет.       Лагерь стал едва различим на горизонте.       — Отпусти.       — Еще не время. Не зли меня, гаак!       — А я думаю, что это тебе не следует злить меня! Мы далеко от лагеря, но здесь, в сердце пустыни, я в большей безопасности, чем где-либо!       — Что ты хочешь этим сказать? — прищурился Кальвейт.       Дознаватель рассмеялся:       — Узнаешь, друг мой. Скоро узнаешь.       Иоанн развернулся, уже не опасаясь стрелы в спину. Это ускорило их продвижение, и спустя полчаса пути пески окончательно смыли всякий намек на хаакландский лагерь. Пленник вновь повернул голову к Иоанну.       — А теперь время пришло? — спросил он.       Кальвейт заколебался. Вернее всего было убить Дознавателя, чтобы выиграть себе еще немного времени. Если тот не вернется в лагерь, это даст крохотный шанс, что солдаты промедлят с погоней, подчиняясь приказу ожидать начальника. Но ведь они не будут ждать до бесконечности. Да и Кальвейт был уверен, что Дознаватель дал им чуть больше инструкций, чем было велено. Да, может быть, от испуга гаакский чародей этого бы не сделал. Но рассчитывать на один только испуг… Кальвейт знал, что на войне нет большего греха, чем недооценить врага. И когда он открыл было рот, чтобы ответить, позади послышался рев песчаной бури.       Кальвейт вздрогнул от неожиданности, и тут ему под ноги кинулось что-то живое, мягкое, гибкое. Он потерял контроль над собой, и чародей мигом схватился за его руку, отвел кинжал от своего горла, рванул за локоть что было силы. Завязалась потасовка. Дознаватель попытался сломать Кальвейту руку. Тот ощутил резкую боль в плече, но оружия не выпустил. Не перелом. Всего лишь растяжение.       Адреналин придал Иоанну сил, и он отшвырнул от себя чародея, но и сам без сил повалился на песок. Послышалось шипение, и змея, что попалась под ноги Кальвейту, раззявила перед ним свою розовую пасть. И глаза у нее были текучими и злыми, как у проклятого гаакского чародея. Кальвейт резанул наотмашь и отрубил ей нижнюю челюсть. Он перекатился на спину, оглянулся. Но его противник уже стоял на ногах, осиянный палящим солнцем Кората.       — Ты ведь не думал, что я подчинюсь тебе?! — взревел волшебник, сверкая красными от магии глазами. — В пустыне, вдали от людей, где топот сотен ног не отпугивает змей, они свободно ползут по барханам! А взять такое слабое разумом существо под контроль — легче легкого! Ты бы и не мог этого заметить, даже если б знал, куда смотреть! Одна только змея, и ты утратил контроль над ситуацией!       Кальвейт отполз от Дознавателя, но тот и не думал его нагонять. Он стоял и продолжал говорить, полный самого злорадного торжества.       — Я отдал приказ своим магам, чтобы те освободили плененные бури через час. И теперь, ты познаешь их ярость, потому что я перехватил над ними контроль, — Дознаватель криво усмехнулся и процедил, — не-нильфгаардец!       Иоанн увидел, как песчаное облако, высокое как башня, закрыла собою солнце. Стена песка надвигалась на них из лагеря, влекомая злой волей чародея.       — Узри же всю мощь пустыни!       И золотые потоки накрыли их обоих как приливная волна.       Тяжелые как удар молотом стены песка навалились на Кальвейта, желая смять и убить его. Иоанн попытался уйти в сторону, но песок ослепил его, облепил, и тот мог ориентироваться только по громогласному голосу гаака, который, казалось, сотрясал пустыню до самого основания. Нечестивые слова складывались в заклинания, и Иоанна накрывали все новые и новые волны песка.       Но он еще не был готов перестать сражаться. Он проделал такой путь не для того, чтобы умереть в самом его конце. Иоанн покрепче сжал кинжал и бросился на звук заклинаний. Почти вслепую он нашел мага, боднул его головой в живот, повалил, путаясь в складках одежды. Ударил клинком наугад. Услышал крик, в котором звучала животная ярость. И почувствовал теплую кровь на лице. На мгновение песчаная буря ослабла и Кальвейт увидел распростертого под ним Дознавателя. Его глаза сверкали как драгоценные камни, нет, даже больше. Они источали совершенно мистический свет. Иоанн занес кинжал для решающего удара, но гаак выбил оружие из покалеченных рук. Вращаясь, клинок улетел в песчаную бурю. Кальвейт вновь занес руки над головой Дознавателя. Тот попытался защититься, но костлявые пальцы Иоанна обошли неловкую защиту, дотянулись до густой бахромы ресниц гаака и выдавили ему глаза. Чародей зашелся в ужасающем крике, его ладони взметнулись к глазам. А Иоанн дотянулся зубами до его сонной артерии.       «Наконец-то! Это все!» — пронеслось в голове Кальвейта, когда его зубы прокусили кровеносный путь, и теплыми маслянистыми толчками ему в рот забила кровь.       Иоанн упал назад, страшный и худой как вампир, слизывая алую жидкость с подбородка и губ. А Дознаватель лежал на песке, таком восхитительно теплом, хоть как-то согревающим его холодеющий торс.       Не останавливаясь, хромая и морщась от боли, Кальвейт пошел, спотыкаясь вперед, к горе Анур, видневшейся далеко на горизонте. К заставе Нильфгаардской империи.       Но вдруг за его спиной трубой заревел ветер. Иоанн обернулся.       Песчаный дьявол, более не удерживаемый стихийной магией, ревел и ревел, кружился в воздухе, подымая вверх все больше золотистых пылинок. Природное явление, порожденное злым умом и сейчас бесконтрольное, наконец-то вырвалось из магических пут на волю. И хотя Кальвейт никогда не видел джиннов, сейчас он был готов поверить, что видел перед собой одного из них.       В мгновение ока песчаная воронка раздалась вширь, закрывая пустыню от горизонта до горизонта, будто открыв жадные объятия, готовые принять Кальвейта. Повисла секундная пауза, а затем песочная стена двинулась на Иоанна с ненасытностью настоящего хищника, со злобой подлинного духа пустыни. Иоанн закричал, но крик его поглотило грохотание ветра. И со всей своей яростью песчаный дьявол нанес свой сокрушительный удар.       Миллионы песчинок как осколки железа стали кромсать Иоанна, выдавливая из него кровь по капле. Он все кричал и кричал, брел и брел вперед, вознося молитвы всем богам, каких только помнил. Костеря их и проклиная тоже. Латы спасали от большого урона, но лицо его быстро превращалось в мясо. И как бы ветер не пытался сбить его с ног, как бы тот не спотыкался, он все равно продолжал идти, ведомый той же яростью, что терзала песчаного дьявола.        Его поддерживал собственный крик, льющий из самой глубины души.