Верь. Борись. Люби.

      С трудом разминувшись на узенькой скрипучей лесенке с семьёй филиппинцев, Стив с громадным пакетом в руках едва втиснул плечи в двери квартиры вслед за Баки. Они спешили, и как только ввалились в тесную однушку, тут же бросились расчищать место для покупок: в клоповнике Баки царил невозможный бардак, а время поджимало.       К этому месту трудно было относиться как к дому. Пока Министерство по делам ветеранов рассматривало дело Баки, по закону, как гражданину Америки, ему полагалось социальное жильё, в общем, как и сотням тысяч мигрантов, с отдельными из которых он худо-бедно сосуществовал последние месяцы. Стив и рад был забрать его к себе в квартиру — от одного вида и запаха этой дыры тянуло проблеваться, — но Баки всякий раз его остужал: таких «героев» под трибунал отдают, а не под социальную опеку.       Баки был прав. Как бы дико и тошно тому не было сейчас, вечно жить вне закона невозможно, как и мыкаться по румынским клоповникам. Уж лучше свои, родные. Сейчас для него не осталось лучшей альтернативы — да и для Стива тоже, — как ужиться с новым, современным обществом, считаться с его правилами, жить просто и по-американски, не претендуя на многое. Конечно, всё это лучше звучит в теории, чем на практике, — попробуй только попади в жернова бюрократической машины, — но всё-таки государство тебе друг и хочет помочь, ну а твоя задача — следовать инструкциям и не слишком много из себя мнить.       Обняв, как родную, мусорную корзину одной рукой, Стив взялся впопыхах освобождать холодильник от тухлятины и всего, что ему казалось сомнительным. В другой корзине — для белья — одновременно росла гора подхваченных с кровати, стульев и пола тряпок (Стив уже почти не матерился, когда из-под таких залежей стайкой разбегались тараканы, а в кофейных кружках плавали дохлые мухи). Подхвативший чужой энтузиазм Баки тоже носился из стороны в сторону: в тесной комнатушке они то и дело натыкались друг на друга, толкаясь плечами и неловко лавируя с горой посуды в руках. В какой-то момент пространство для манёвра сузилось настолько, что Стив спохватился, когда Баки чуть не въехал в него лбом.       И залип, всего на секунду, перешагнув все лимиты допустимой близости.       Теперь, спустя смену поколений, границ, режимов, вмещающуюся в срок человеческой жизни, это лицо перед ним всё ещё принадлежало Баки. Светлое невинное лицо молодого сержанта, жениха, кровь с молоком — как злая ирония, насмешка над всем, что с ним сделала «Гидра». Даже улыбка, которую не стёрли сотни электрических разрядов. Даже глаза, такие же большие и ясные, пускай надежды за ними осталась самая малость.       Стив вдруг остро ощутил потребность в разрядке, так сильно наэлектризовался воздух в тесноте этих четырёх хлипеньких стен от их случайных касаний. Он дёрнул Баки к себе в объятья, и оба точно провалились в безвоздушное и безвременное пространство, замкнув кольцо рук друг на друге, как последнюю точку опоры. Он сжимал плечи Баки, всего его целиком, и дыхание того у самого уха было созвучно его собственному, тяжёлому и заполошному, почти развязному. А потом, спустя не поддающуюся измерению паузу, подушечки пальцев сами прочертили линию от уха Баки до его лопатки, убирая волосы назад, и губы нашли то тёплое и влажное местечко, где свились узлом пульсирующие сосуды на шее.       Он сам не соображал, насколько сильно соскучился. Баки смолк, замер в его руках, его ладони на спине — горячая и прохладная — обмякли, но не сдвинулись. Стив вжал его в себя ещё сильнее, порывая разом со всеми уступками и приличиями, потому что так ему диктовало сердце. Губы плотней сомкнулись на коже, влажно и жадно: не так как полагалось целоваться старым сослуживцам даже в их непредвзятые и трепетные сороковые. Он сгрёб чужие волосы в кулак, давая пищу новым укусам, мало похожим на ласки, исписывая загорелую линию плеч, ключиц, островок груди в вырезе футболки, продвигаясь короткими жалящими шажками на другой берег к такому же бьющемуся напряжённому узелку. Они оба так шумно дышали, что, Стив был уверен, их слышно за стенкой. А когда он вынырнул, всклокоченный и разомлевший, из этой душной запредельной неги на воздух, лицо Баки вмиг сбило с него всю дурь.       Баки молча терпел, пока Стив от него отлипнет. Это было крупными буквами написано на его лице: полнейшее отсутствие, как после грёбаного обнуления. Нет, после возвращения Баки всегда был отстранённым — не злобным или ершистым, а просто у себя на уме, как маленькие дети со взрослыми незнакомцами. Только вот к Стиву закралась шальная мысль, что теперь-то, в конце концов, что-то изменится! Но нет же.       Баки даже в глаза ему не глядел. Какой-то остаточной лаской, почти извиняясь, онемевшие пальцы подцепили отросшую чёлку, и, долго-долго втягивая аромат чужих волос, Стив приник к ним губами, и робко, и дерзновенно, так, как если бы на их месте были губы Баки. А потом отступил назад.       И они стояли, как два придурка. Просто стояли и молчали. В комнате вдруг стало нечем дышать, будто стены сдвинулись до размеров лифта в старом кондоминимуме. Совершенно глупая несерьёзная обида выбила почву из-под ног. Стив мялся на месте, то наваливался на столешницу, то бестолково пялился на руку Баки, в которой он всё это время держал губку, по локоть в пене: ему как воздух нужны были слова, хоть какие-то — но их не было! Снова это дурацкое чувство. Ты знаешь, что уйдёшь, отступишься, но тебя упрямо что-то держит. Обида делает из тебя самого тупого кретина на свете. Ты знаешь, если не заткнуться, через минуту сто процентов пожалеешь. А если промолчишь, если уйдёшь — то всё. Конец. Последний мост рушится в бездну.       — Ладно, просто скажи всё как есть.       Стив молился, чтобы он не говорил. Последнее, что он хотел слышать — оправдания изо рта Баки.       — Конечно, давай! Притворимся, что между нами ничего не происходит!       И плевать, что каждый раз, когда он рядом, у Стива ком встаёт в горле, а в кишках всё полыхает ярче, чем салют на четвёртое июля. И, говоря по правде, он охуенно соскучился. И, если быть поточнее, у него крыша едет от Баки последние время, примерно с тех пор, как тот восстал из мёртвых. А у Баки ровно столько же энтузиазма, сколько у трупа. Или бревна.       — Ты этого хочешь, да, Бак?       Ничего он не хочет. А Стив до одури хочет его поцеловать. Стив насмотреться на него не может. Круглые сутки как под амфетаминами. Его колошматит всего, а Баки что? Баки всё до лампочки. Рожа кирпичом и никакого любовного мандража.       — И шанса мне не дашь. — А ведь это могло бы помочь, говорит Стив уже самому себе, наконец затыкаясь.       И Баки молчит. Молчит, как партизан. Потому что ему страшно. Страшно до усрачки. До дрожи в коленях.       Стив всегда умел разговаривать с людьми. Там, где не нужны были его кулаки, он просто говорил, и его слушали. И людям делалось легче. Но сейчас для Баки у него не было слов.       Всё это такая херня. Сплошная беспросветная херня с тех пор, как он вернул себе память. Баки даже думать об этом не желал, а как начинал, мозг воспламенялся от того, в какое дно катится их со Стивом дружба. Героическая, мать её, дружба, увековеченная в блядском музее, документальном кино и книжках для маленьких патриотов. Ох, если бы кто-то из этих мелких воинствующих обсосков или их мамаш узнал, что Капитан Америка пялит сержанта 107-й пехотной Барнса, вот это пошатнуло бы имперский миф (они там всё ещё уверены, что сами выиграли Вторую мировую)!       Всё могло бы быть нормально, как раньше. Их любовь осталась бы чистой, а дружба незапятнанной, если бы не Баки. Если бы не «Гидра». Чёрт.       Дело в нём, конечно же, в нём. Он уже никогда не вернётся к заводским настройкам. Они перебрали его по винтикам, по микросхемкам, переписали исходный код, вставив свой, арийский, и вычистив всё, что сочли мусором, всё, что было Баки Барнсом. Если сохранить от машины только кузов или фюзеляж — это уже будет другая машина. Они больше над ним не властны. Тот голос в голове, отдающий приказы, умолк. Но. Слишком поздно собирать осколки прошлого. Ему уже не увидеть в них прежнего себя, а то что есть — искажено, деформировано, вывернуто до неузнаваемости. Как и то, что осталось от их со Стивом дружбы.       Всё дело в Стиве. Воссоединение стало настолько же горячечно радостным, насколько болезненным. Переломным для обоих: Для Стива с его вселенской жалостью и для Баки с его одержимостью, страхом и одиночеством.       Господи, когда Стив его касался, он будто пытался завести сдохший движок под ржавой грудой железа. Баки погуглил: похоже, это называется тактильным голодом. Когда теряешь связь с собственным телом, и ни черта не заводится, сколько ни крути ключ зажигания. Его тело стало таким же, как протез левой руки — механизированной бронёй, грубой, холодной, нечувствительной. Той бронёй, что защищала от лютой стужи криокамеры и сибирской полярной ночи, от побоев до раздробленных костей и разрыва селезёнки. Баки уже не разбирал, было ли это с ним или у него на глазах, но по ночам так стискивал зубы, что ему снилось, как они крошатся. Привычка после сеансов «шокотерапии».       Их муштровали там, на Оймяконе. Учили переносить любую боль. Баки запомнил, как один из них терпел боль в зубе, пока не начал мазать по мишеням. Они вызвали хирурга, и тот выковырял ему ещё крепкий зуб чем-то вроде клещей. Так, чтобы он впредь верно расставлял приоритеты.       Кстати о приоритетах. Баки скользнул взглядом по настенным часам: группа начинается через двадцать минут, они уже опаздывают! А мудацкая терапия, между тем, так и не начала помогать.       — Прости меня, — глухо сказал Стив и пошёл на выход.