Верь. Борись. Люби.

      Умывший глаза прохладной водичкой Баки вяло глянул на запотевшее зеркало над раковиной. В светлой современно оборудованной ванной стоял пахучий пар, отдающий чем-то между цветущей маракуйей и проедающим глаза «Old Spice». Баки не очень любил на себя любоваться, особенно после того, как вернул память. Он сильно изменился, постарел, не столько от своих лет, сколько от дерьмовой жизни. У «Гидры» он, кажется, вообще никогда на себя не смотрел, тем более не разглядывал. Единственное крохотное зеркальце висело в общей душевой: его сопровождали туда время от времени, и хендлер давал пару минут привести себя в порядок. Буквально стоял рядом с секундомером, пока он наскоро брился, стриг волосы ржавыми ножницами и умывался такой же водой, а по свистку командовал смирно, — и не пожалуешься на порезанную рожу. И пахло там, откровенно говоря, не маракуйей, а плесенью и канализацией. А у Стива хорошо, уютненько.       Горячий душ довершил дело усталости и выпитого алкоголя, который теперь бурлил в его венах, делая ноги ватными, а веки свинцовыми. Баки страшно хотелось упасть лицом в прохладную подушку и желательно растянуться звёздочкой, можно даже без одеяла. И уже не смущало, что свет давно потушен, голоса из телевизора умолкли, а хозяин квартиры мирно спит в своей постели. Сейчас Баки чувствовал себя дома и когда всё-таки отыскал гостеприимно распахнутые двери в спальню, без задней мысли брякнулся прямо в мягкие манящие простыни.       На новом месте спалось сладко и крепко, несмотря на духоту из открытого на проветривание окна и прерывистый гул моторов. Иногда, в основном в социальном жилье, Баки будили посторонние звуки: он не сразу привык засыпать по-человечески, погружаться то в глубокий, то в быстрый сон, видеть живые осязаемые сновидения, а не белый коматозный шум, часто даже не закрывая глаз. Но здесь ничто не нарушало покой, и Баки понял, что задремал, только когда проснулся среди ночи, ощутив на себе тяжесть чужих объятий.       На светлый прямоугольник кровати волнами набегали и испарялись длинные полосы пропущенного сквозь жалюзи света. Приятная вялость в членах ещё не развеялась: Баки лишь на чуточку вынырнул из сна, позволил подтолкнуть себя к поверхности, чувствуя лицом ветерок, но не слыша окружающих звуков. Стив прижался к нему сбоку, так же лениво, но настойчиво потёрся ногами и пахом, проник рукой под футболку вместе с прохладцей по пояснице. Он напирал так решительно и спонтанно, что Баки не сразу сообразил: он ещё спит или проснулся? И вообще реальность это или продолжение сна?       Изменённое сознание дарило ощущениям новизну, переводило их в странную внеземную плоскость, будоража воображение, а темень вокруг лишь сильней дразнила любопытство. В затуманенном разуме Баки Стив ещё не до конца сложился в завершённую телесную форму, скорее был тёмной текучей массой, шогготом, который то повторял рельеф его мышц и конечностей, то утыкался в него разрозненными частями: коленом, подушечками пальцев, заросшим подбородком, отвердевшей головкой сквозь ткань трусов. Жаркий неразборчивый шёпот оседал на коже отголосками его ласк, шипел нежно и убаюкивающее, как пузырится пена прибоя на песке. И всё же он не отставал, раздевая и лапая где только можно, пока Баки опрометчиво не повернулся, тут же опрокинутый на спину и прижатый сверху.       Стив ловко стянул с себя боксеры — единственное, что на нём было. Баки это тут же отрезвило: с членом Стива их связывали явно непростые отношения. Он волновал Баки и раньше, стал долбаным камнем преткновения, который не раз бросал его в холодный пот, когда ему виделось, будто тот посягает на его добровольный целибат. Этот крепкий хер с отменной эрекцией, хоть часы сверяй, как будто существовал отдельно от Стива — собирательная иллюстрация из порножурналов, но никак не принадлежность его друга детства, капитана Стива Роджерса. Уже один его вид сотрясал основы внутреннего мира Баки, всё, на чём держалась хрупкая стабильность. Член Стива вставал на него, вожделел его, заявлял на него права, хотел его выебать, чёрт возьми!       Член Стива упирался в его член, пока Стив снова полез с поцелуями:       — Прости. Мне не спится, — шумно отсосавшись от шеи, он стянул с послушного Баки намокшую футболку и снова протолкнул язык в пересохший рот, щедро заполняя его своей слюной. — Ах, Баки. Ты ведь не против?       Он утробно стонал и извивался всем своим могучим телом от одних только прикосновений, в его движениях была гибкость и молодость ебабельного тридцатилетнего парня, каким Баки себя давно не чувствовал. У него стоял колом, и в поисках взаимного телесного отклика его рука забралась Баки в трусы, стала массировать яйца настырно и со знанием дела, теребить запястьем так и не проснувшийся член.       — Убери руку, Стив, — эта пытка продолжалась бы вечно, если бы Баки грубо не отлепил его от себя, отгородившись вытянутой рукой, которую упёр ему в плечо. — Хватит. Я не могу.       Что Стив пытался из него выжать? Эрекцию? Возбуждение? Множественные оргазмы после долгожданного воссоединения? Нет, Баки ни черта не мог ему дать, и это негласное обязательство только изматывало, заставляло чувствовать себя грёбаным импотентом, слабаком, жалким уродом! Зачем он вообще позволил ему так далеко зайти?       — Родной, — нежно выдохнул Стив, не сопротивляясь, с такой безответной щемящей улыбкой без улыбки, какая была только у него одного, какой он улыбался Баки на падающем геликарриере («Я с тобой до конца»). — Ты из той же плоти и крови, Баки. С твоим телом всё в порядке. Ты ведь знаешь, мы обследовались. Ты абсолютно здоров. Это в твоей голове, — он опустил взгляд вниз, где костяшки его пальцев просвечивали сквозь натянутое бельё Баки, компромиссно убрал руку. — Я знаю, тебе очень страшно, но это можно переломить. Оно само не рассосётся.       И он улыбнулся снова, но уже открыто и немного безрассудно, будто вспомнил неуместную шутку. Он раздел Баки полностью, попутно оставляя за собой отметки в виде сухих легчайших поцелуев: на животе, на бедре, на тыльной стороне ступни. Он так умело вводил в заблуждение, что Баки почти покорился его сладким рассудительным речам. Однако Зимний Солдат так просто не сдавался.       — У тебя красивое тело, — признался оглаживающий его грудь и бока Стив. От напряжения и жары Баки весь покрылся потом.       — Мне говорили.       — Так ты ещё помнишь своих подружек?       — Не совсем, — пожал плечами Баки. — Это был оператор. Подмигнул мне перед тем, как стереть, и такой: «Эй, парень! А ты недурно сложен».       Беззаботный Стив укоризненно нахмурился:       — Как у тебя язык поворачивается шутить об этом?       — Я и не шучу.       — Значит, хреново он тебя подстёр.       Всё с той же серьёзностью он отвёл колено Баки в сторону и нырнул ему в пах без какой-либо моральной подготовки. Ошалело глотнув воздуха, Баки только понял, как намертво сдавил рукой чужое плечо, и Стив не успел сделать то, что хотел, подняв к нему пронзительные свои глаза.       — Не надо. К нему. Прикасаться, — он отчеканил это до того злобно, что сам себя испугался.       Ну а Стив как будто потерял всякий страх, только покривился слегка:       — Ладно, как скажешь! Только плечо не вывихни, — рука под его взглядом послушно скользнула вниз. — В конце концов, получать удовольствие можно и по-другому?       И он невозмутимо всосал на все три фаланги сначала один палец, потом второй, прокрутив их во рту, словно те были обмазаны клубничным сиропом. И всё это время глядел точно в глаза, будто Баки мог вцепиться в него, как волк в клетке, стоит на миг отвернуться. А ведь Баки мог, глядя из своего угла с немым вызовом припёртого к стенке зверя: ну же, Стив, что ты сделаешь? Давай, рискни. Присунешь свой толстый литой хер? Ну, попробуй.       Наглость Стива раззадоривала, подкармливала внутренних демонов. А того, похоже, лишь заводило, с каким неприятием, отвращением Баки глядел на него свысока. Его скользкие пальцы мягко раздвинули ягодицы, останавливаясь на входе чувствительно и непривычно. Надавили самыми подушечками тепло и чуть щекотно, но не сильно, на пробу, двигаясь вдоль и по кругу. На Баки он больше не смотрел, скользнул языком от солнечного сплетения к животу, дурея от терпкого солёного вкуса, родного, всамделишнего, от новизны, полновесности ощущений. Спустился снова к бёдрам, оставляя поцелуи и там, оглаживая внутреннюю сторону широким движением ладони.       Он продвигался мелкими шажками по самому краю. Задевал носом волосы на лобке, очерчивал поцелуями ту территорию, которая ему была заповедана, доводя Баки до нервной дрожи, до вспышек перед глазами. Понемножку усыпляя внимание, развёл ему ноги и спускался ниже, ещё ниже, пока средний и указательный пальцы не заменило его горячее дыхание, а там и мягкое, мокрое, плавящееся от собственного жара…       «Ох, блять, что он делает?» — шипели и изгалялись внутренние фурии Баки, в то время как грязный, совершенно бесстыдный язык Стива раскрывал его сильнее, вторгался глубже, всё уверенней и наглее, по самый корень, куда он собирался чуть позже пристроить свой член (о, он возьмёт Баки тёпленьким, как только тот даст слабину!). «Но разве тебе неприятно, Баки?» — уже другой голос из адского радиоспектакля.       Руки Стива стальными кольцами обхватили его ноги. Крепко, почти до онемения. Он до того распоясался, что погрузился в распахнутую, оголённую промежность всем своим лицом, и Баки уже не понимал, он ласкает его языком, или носом, или чем ещё? Похоже, он целиком ушёл в процесс, потому что, когда Баки опустил голову, Стив вовсю трахал простыню, судорожно мотая ногами, как никудышный пловец.       — Ну как? Ничего не чувствуешь? — запыхавшийся Стив встал на колени, ввёл в податливый зад Баки пока один палец до середины. Ладонь утёрла пот и слюну сразу со всего лица. Он никогда не выглядел шикарней: растрёпанный, красный, невозможно красивый. Согласный буквально на всё. Он бегло глянул на такой же равнодушный член Баки, а потом снова в глаза. — Тепло руки. Тепло губ. Как кровь приливает к сосудам.       Палец легко прошёл по слюне внутрь до основания. Баки казалось, это больнее. Но Стив вошёл без сопротивления, сперва одним, а затем и двумя пальцами, странно, неприятно, но не смертельно. Баки казалось, что внутри он, как плотно сжатый морской узел, что он передавит Стиву пальцы, попробуй тот сунуться.       — А сейчас? Ведь чувствуешь. — Стив снова насадил его до упора, на этот раз надавливая на простату без предупреждения, распирая широким основанием пальцев разогретый сфинктер, так что у Баки крик застрял в груди. — И раньше чувствовал. С тобой всё нормально.       С ним всё нормально. Он чувствует тепло руки, тепло губ, ток крови в сосудах, как покалывают кончики пальцев и зад от каждого толчка Стива. Как щекотно поджимаются и расслабляются мышцы, как кожа горит под ладонями, как озноб пробегает и прошибает потом, как грудь вздымается и замирает опять, как нечем дышать и голова кружится от кислорода, как Стив выдавливает из него остатки сопротивления. И ещё, и ещё, и снова бьёт по больному — не жалеет его ни капли. Не останавливается, трахая его тремя пальцами, а Баки думает, что уже членом и ни хрена вокруг себя не видит.       А потом всё бабахнуло, как во время Большого взрыва, разлетелось на ёбаные частицы и схлопнулось обратно — и всё это у него в мошонке, потому что он выстрелил так мощно и неожиданно, что проскулить не успел, как весь — от пупка до кончиков волос — оказался в сперме. Он готов был поклясться, что у него лет с тринадцати не было поллюций, вот так, без эрекции, но дожил ведь?       Баки словно катком переехали. Охуительно приятным катком в пупырчатой плёнке и мягчайшем силиконе, из которого делают секс-игрушки. Член всё так же вяло лежал на животе с тянущейся от него блестящей ниточкой: он весь пульсировал от удовольствия. В это с трудом верилось, но сейчас к нему вовсю приливала кровь, и тепло растекалось от паха вниз, к освободившемуся, приятно раскрытому анусу, сладко ноющему от хорошей стимуляции.       У Стива всё ещё стоял. С трудом оторвавший голову от кровати Баки, по-честному, готов был уже подставиться. Да нет, ему просто хотелось, чтоб Стив наконец-то ему вставил, можно по самые яйца. Он был уверен, что всё только к этому и шло, и вот сейчас Стив сорвётся, возьмёт своё… Но вместо этого он со сдавленным стоном крепко обхватил ствол у основания, скорчив такую восхитительную гримасу, от которой можно было кончить на бис. И задвигал рукой, медленно, мучительно, потом резче, ожесточённей, захлёбываясь и роняя болезненные вздохи. Он устойчивей переставил напрягшиеся, как у олимпийской статуи, ноги, выпрямился, так что его широкая вздымающаяся грудь и плечи казались необъятными. Баки привстал на локте, бессознательно потянулся к нему, и Стив, уловив сигнал, схватил его правую руку, ставя к себе на член, где ей, определённо, и было место. Он обнял ладонь Баки своей, направил её так, как ему было нужно в эту самую минуту — быстро и грубо.       — О-о да, Бак! Да… Как ты это делаешь? Да, только не останавливайся, — его так вело и выворачивало наизнанку от наслаждения, что Баки и впрямь поверил, будто сам ему с остервенением дрочит. Член под их спаянными ладонями ощущался бесподобно, Баки готов был влюбиться в его совершенную форму с рельефом вен и крупной пунцовой головкой. Перед самым финишем яйца у Стива поджались, и Баки зачем-то зажмурился, пока по ладони не прокатились глубинные толчки, а Стив протяжно не провыл его имя вместе с октавой невнятных сладостных звуков. — Ох, блять. Как же ты хорош. Таких просто нет.       Только теперь до Баки дошло, что Стив спустил себе в кулак. Ну вот это уже слишком! Какого хера?!       — Почему ты не кончил на меня? — в будничном тоне снова появились нотки презрения. Нет, правда, в чём подвох? Стив сегодня решил держать дистанцию по максимуму?       — Что?       — Что?       Смешок Стива нарушил неловкую паузу, он улыбнулся так славно, так непосредственно с искорками азарта в глазах:       — Знаешь, в следующий раз будешь всё делать сам. Я и пальцем не пошевелю, пока ты не попросишь.       — Если смогу.       — В тебе уже есть все ответы.       Он говорил не только о телесности. Со временем Баки справится и с внутренними зажимами, и с гнётом воспоминаний, но для этого придётся найти ни много ни мало новый смысл жизни. Не ради Стива, а ради себя.       Они все пройдут через это: одни справятся, другие сдадутся. Глядишь, тот слабый до рюмки молчун станет волонтёром и будет заботиться о бывших цирковых животных. Умник усыновит сироту-инвалида, влюбится в ту, что красиво читает стихи. А старик, быть может, перестанет себя жалеть, а может, и нет.       Баки сам построит свою жизнь, сам возьмёт за неё ответственность. Даже если Стив всегда рядом.       Теперь он у себя есть. Он будет любить себя, и беречь себя, и окружит себя заботой. Только так Баки сможет подарить часть себя другому. И по-настоящему принять чужую любовь.