Верь. Борись. Люби.

      Баки никогда не чувствовал себя таким живым. Когда после группы они со Стивом вышли в вечерний город, полусонный, утихший после бурной непогоды и неуловимо приветливый, его отпустила тяжесть, которую он давно перестал замечать, как вес старого неподъёмного протеза на левом плече. Город простирался под его ногами во всей широте пространств и возможностей, залитый розовым закатом и прозрачной синевой летних сумерек, с его ветхими таунхаусами, стенами красного кирпича, бескрайними лабиринтами лесов вдоль коммерческих фасадов, мигрантами, запахами кебаба и китайских забегаловок с выставленными в витрине жареными золотистыми курочками, гремящими по асфальту тележками из супермаркета, сиротливыми улочками нетуристических районов с рядами машин вдоль обочин покуда хватит глаз… Гигантский, как город-государство, муравейник ещё никогда не казался ему столь уютным для жизни. Баки ощущал то самое умиротворение, когда проснёшься утром в своей постели и вновь уступаешь сну, зная, что торопиться некуда: привилегия исключительно счастливцев.       Город лежал у его ног. Ему открыты все двери: модные лофтовые бары с золотыми лампочками гирлянд и шлейфами кабелей от музыкального оборудования, на котором молодые городские группы играют каверы по выходным, а по будням халтурят в подземке с затёртой гитарой в руках; пабы, где оголённые лампы на длинных шнурах под потолком и глянцево переливается стекло, куда ни кинь взгляд. Он мог слушать старый добрый джаз, наслаждаться закатом, провести этот вечер так, как ему бы хотелось: прокатиться по улицам на лучшем в мире байке или просто выпить пива дома у телевизора. Свобода пьянила голову и дарила невесомость, как пара крыльев за спиной.       — Хочешь, выпьем где-нибудь?       Баки осёкся, на миг поверив в паранормальщину: и давно Стив читает его мысли?       — Да я… как-то отвык от людных заведений.       Стиву дважды объяснять не пришлось. Чуть погодя они устроились на крыльце чьего-то таунхауса, взяв по банке любимого пива в ближайшем магазинчике.       — Баки. Насчёт той истории, что ты мне рассказал, — хлебнувший из банки Стив отвлечённо смотрел перед собой, в его позе, развалившись на ступеньках, сквозила расслабленность и лёгкость движений, как если бы пиво и вправду его подогрело. — Если тебе интересно, я думаю, Бак, тебе всё ещё нужна вера. Не какая-нибудь искусственная. Настоящая, Бак. Понимаешь? Вера в людей, в свободу, справедливость, во всё лучшее, что есть в мире, — он ещё раз приложился к банке, неторопливо и так естественно. — Сэм прав, что у ветеранов вроде нас обострённое чувство справедливости. И тебе, и мне это близко. И даже не отрицай!       Он наконец повернулся, ожидая от притихшего собутыльника какой-нибудь колкости, но качающего головой Баки хватило только на беззвучный смешок, похожий на пьяную икоту:       — Я замёрз. Идём домой?       Так вышло, что по молчаливой договорённости, запасшись ещё парой-тройкой литров пива, к ночи они оказались в квартире Стива. Последний обжился скромненько, но, в отличие от помойки, где ютился Баки, места здесь вполне хватало на двоих взрослых мужиков: и не надо протирать собой мебель, протискиваясь мимо задницы соседа на кухню. Попойка продолжилась в гостиной с приятно рассеянным нижним светом и «Late Late Show» по широченному плазменному телеку. Стив тут же завалился в своё любимое кресло, расставив ноги и удобно пристроив руку с бутылкой на мягкий подлокотник. Он смаковал пиво без особого фанатизма, выстроив в ногах ещё парочку бутылок, чтобы не приходилось вставать, как заправской американский работяга после смены на танкостроительном заводе, когда им было по двадцать лет. А вот Баки, в свою очередь, решил надраться, о чём прямо заявил, возвращаясь к холодильнику за добавкой: метаболизм у него, конечно, отменный, но, в конце концов, нет ничего невозможного!       Надо сказать, он уже был слегка под мухой, когда орудовал открывашкой, стоя над Стивом и посмеиваясь вместе с ним над очередной приглашённой звездой. Неловким движением крышка отскочила в воздух и ухнула куда-то Стиву за спину, прямо в вазон с неизвестным тропическим растением на полке: тот даже не заметил. Пока хихикающий Стив снова присосался к горлышку, Баки решил быстренько исправить оплошность, но до крышки, зараза такая, было не добраться — если только перегнуться через кресло…       Сказать, что Стив подвис от такого поворота, значит не сказать ничего. Баки и сам растерялся на расстоянии дыхания от чужого лица, замер над ним с рукой в вазоне и какого-то чёрта повернул голову, заглядывая в глаза: сам не понял, зачем. Стеклянное донышко резко опустилось на пол, а в следующую секунду шею накрыла мокрая холодная ладонь. Стив притянул его рывком, не думая: его помутнённый парализующий взгляд мелькнул щелчком пальцев перед глазами, когда Баки с размаху налетел на влажные губы, мажущие по его губам грязно, неразборчиво, целующие запойно, одним жадным глотком и без возможности отстраниться. Стив шумно втягивал воздух ноздрями, как тогда. Его пальцы зарылись в волосы у корней на загривке: Баки почти почувствовал, как их наматывает на кулак.       Происходящее не укладывалось в голове: то есть Стив засосал его, как угашенного подростка на пьяной вписке, — вот так просто и легкомысленно! Он дал ему высвободиться так же внезапно — лишь затем, чтобы судорожно расправиться с ремнём и змейкой, пока Баки ошарашено и без единого движения наблюдал, как его член неслабо натянул ткань трусов. Алкоголь слишком резко ударил в голову, в глазах на миг потемнело, поплыло. Он был уверен, что за все годы вместе видел Стива любым, но это… такой Стив его пугал, заставлял сгорать от стыда: слишком откровенно, слишком в лоб, и как такое вообще возможно, господи, Стив, ну как?!       А Стив не думал, вообще ни о чём, кроме ноющей тяжести в паху, будоражащей каждую клетку тела, требующей его, Баки, сейчас же. Он снова дёрнул его за руку к себе на колени, властный, упёртый, горячий, непозволительно горячий и мужественный, дьявольски сексуальный, если бы Баки был Пегги Картер или другой девицей. Он снова целовал его в губы, прокладывал влажный след по небритой челюсти и дальше по шее к седьмому позвонку. И Баки неумело отвечал, подставлялся, позволяя, как раньше, гнуть и ломать себя, уступая тупой животной покорности (да, всё как говорил бухой зоозащитник), потому что телу было видней, как лучше, как меньше болит. Тело мудрее, оно знает: проще дать Стиву, что он хочет. Когда надо, оно брало контроль на себя, и Баки отключался, даже не чувствовал, порывал связь с носителем.       Где-то со стороны он видел, как руки Стива, не отвлекаясь от процесса, полезли к нему в брюки. Тот явно не знал, с чего начать, с какого конца браться, ведь Баки так много, а у него всего две дрожащих руки и один ненасытный рот. Он сперва задрал чужую футболку едва не до лопаток, потом затрещал ширинкой, а когда его большая потная ладонь нырнула в джинсы, сгребая разом мошонку и член, Баки заорал, как мертвец после разряда дефибриллятора:       — Стоп!       Он очнулся на коленях Стива. В кресле Стива. В его квартире. Сзади в динамиках шипел закадровый смех и о чём-то тараторили селебрити с британским и южноамериканским акцентами. Член Стива выпирал из брюк прямо между его ног на все девяносто градусов, так что глаз не отведёшь. Железная рука Баки сжимала Стива за запястье: не будь оно нечеловечески крепким, он мог сломать ему кость. Баки не хотел: иногда его протез соображал быстрее, чем мозги. Но, к счастью, это сработало, и Стив немедленно ослабил руку.       Унимая взбесившееся сердцебиение, Баки выпрямился, руки упёрлись в подлокотники. Всклокоченный Стив и вовсе дышал, как полуживой охрипший марафонец. В его взгляде читалось полное недоумение, и только сейчас до Баки дошло, как ситуация выглядит со стороны: он сам напросился к Стиву домой, нажрался и сам же к нему полез.       — Эй, — Стив смягчился, невинно погладил его по ляжкам. — Всё нормально. Ты злишься на меня и на себя, потому что твоё тело не реагирует, как должно.       Взгляд Баки недобро сверкнул из-под налипших на лицо прядей. Да что он вообще знает? Все «поглаживания», какие перепадали ему за семьдесят лет — это пытки, побои и насильственное вмешательство в его организм. От поцелуев и ласк он лишь мучительней ощущает, насколько сильно отупел: проявления нежности как будто доходят издалека, сквозь плотный защитный слой. Его кожа ороговела, сделалась толще, лишилась нервных окончаний. А сам он стал заторможенным, апатичным, тяжёлым на подъём, как после контузии.       Его тело не реагирует, как надо! Вот жалость-то, что некогда было передёрнуть, пока он отрабатывал «Гидре» кормёжку и счета за обнуления и криокапсулу (мотало, небось, прилично). Разве что в казарме, рядышком с сослуживцами из эскадрона смерти. Баки до сих пор тошно подумать, до чего мерзко было той девушке из команды, которой приходилось засыпать, пока рядом надрачивали мужики — и Баки в их числе.       — Класс. Метод Стива Роджерса! — он попытался натянуть ухмылку, но только гадливо покривил сжатые губы. — Лечение посттравматического синдрома однополым сексом. Один сеанс и ты исцелён от депрессии. Минет купирует паническую атаку.       Стив тяжело вздохнул, бессильно сложив руки на коленях: ну всё, разошёлся!       — Может, книжку написать? Вот будет бестселлер! Горячие откровения ветерана Второй мировой! И слоган: «В окопах под огнём не бывает натуралов», — зачастил Баки, горячо жестикулируя. — Не зря говорят: фронтовая дружба самая крепкая. Помню, под Берлином лежу я в окопе, вокруг рвутся снаряды, к груди прижимаю автомат, а член — к заднице товарища по взводу. Так и спаслись.       — Читаю письмо с родины от любимой, сидя верхом на старшине взвода, — подхватил Стив без улыбки. — Представляю её рыжие волосы, пухлые губы, нежное лицо с трёхдневной щетиной, крепкий стояк…       — Сбежали мы как-то из плена в лес. Замёрзли бы насмерть, если б не костёр. Хорошо, что так наловчились друг другу дрочить, что от трения дымок пошёл!       — Орден почётного универсала! Служил и в тылу, и на передовой.       Они так громко басисто заржали в унисон, что в дверях гостиной зазвенели стёкла, а из глаз градом посыпались слёзы. Покончив с импровизированным стендапом, у обоих отлегло, как бывает после очень эмоционального примирения: аж голова закружилась от небывалой лёгкости. Наконец слезая с коленок Стива, Баки финальным аккордом перевернул все его пивные бутылки и, больше не пытаясь поправить ситуацию, нетвёрдой походкой поплёлся в ванную.