депрессия стабильно холодна, как монолит

в московских ночных клубах, наверное, сейчас жарко. диджей в хлам пьяный, вновь и вновь крутит один и тот же трек в удовольствие толпе, а девчонки, в обтянутых джинсой задницах, сидят за барной стойкой и лениво попивают маргариту или секс на пляже. в болотном санкт-петербурге минус семь, и гнилые листья в лужах, покрытых тонким слоем льда — стеклянной корочкой, отражающей все происходящее на улице. и девки натянули на себя белорусские пальто и паленые трэшеры с богомерзкими уггами — унылое зрелище. погода заставляла понимать, что поход домой будет неприятно-хуевым. артёму не нравились эти непонятные облака с дымкой, солнце, которого не было, потому что уже вечер, но не то чтобы. ему в последнее время вообще ничего не нравилось — жизнь в клоаке особенно. ужасно заебало работать по девять часов в сутки на „супер престижной” должности кассира, приветливо улыбаться и спрашивать «пакет нужен?» у вечно недовольных покупателей. он сворачивает с проспекта, продуваемого ледяными ветрами, срезает через спальные дворы, проходит быстрым шагом мимо одинаковых серых хрущевок и многоэтажек. артём пропах холодом, смазкой рельс в метро, газетами и болью пиздеца внутри и снаружи тела. он перехватывает сумку с дарницким хлебом и молоком по акции — оно просто нахуй просрочено — парень уверен в этом. в подъезде воняет мусоропроводом и хлоркой с химикатами, а лифт опять не работает. между пятым и шестым этажами засела компания каких-то малолетних обдолбышей вкупе со шлюховатыми девятиклассницами. они втирают друг другу крайне несвязный бред, матерятся и ржут. потом расступаются, пропуская его с явной неохотой. в квартире, убогой двушке, которую они снимают на двоих с глебом (артём все равно платит больше) невозможно жарко — батареи шпарят как надо. зато хотя бы понятно, за что коммунальщики дерут столько бабок. из комнаты не доносится ни звука, свет не горит, значит, глеб лег спать, даже не дождавшись его. артём раздевается и принимает душ, в надежде, что полегчает. нет, ничего не меняется. он перехватывает кран шлангом душа и натягивает футболку голубина, которую тот, видимо, забыл на стиральной машине. она длинная самому глебу, а с артёма сваливается — зато тепло и уютно, пахнет им. шатохин наливает молоко в кружку с барашем из смешариков и подогревает пельмени. «какая ирония» — каждый раз смеётся про себя артём. они оба говно, пытаются писать и читать — а на деле нихуя, как бараны, смотрящие на новые ворота. молоко ожидаемо пропало, и, сделав глоток, парень захлебывается вонью микробов в жидкости. или своей жизнью? он ставит посуду в мойку и проходит в комнату. здесь темно, и только тусклый свет от уличных фонарей проникает через неплотно задернутые шторы, освещая листы с текстами на столе и книги на полу. глеб спит или делает вид, что спит. артём смотрит на его худую спину и взлохмаченные длинные светлые волосы на макушке. он забирается под простыню, поближе к глебу, сжимает его бедро и начинает стягивать трусы. артём знает, что руки у него уже совсем не холодные, но глеб всё равно вздрагивает от прикосновений, и его хриплый голос звучит недовольно: — ты охуел? я сплю вообще-то. — хочу. глеб лежит под ним на животе, без трусов, а его волосы стянуты кулаком артёма. он именно об этом и мечтал весь день, пока торчал на работе. артём выдавливает смазку на свой член и торопливо размазывает рукой по всей длине. потом толкается в глеба прямо так, без подготовки. а голубин привычный, на самом деле — трахаясь почти каждый день, под любой размер подстроишься. глеб молчит и никак не реагирует ни на быстрые грубые ласки, ни на плавные толчки, с которыми артём планомерно втрахивает его в матрас. сам шатохин уже ни о чем не думает, просто сосредотачивается на ощущениях — как там всё скользко, мягко, горячо, туго и приятно, да. тем более, когда глеб теряет часть своего равнодушия и начинает мелко дрожать, сильно поджимая задницу. от этого крышу срывает окончательно, и артём толкается в него без ранее заданного ритма, сжимая светлые пряди в пальцах и кусая бледную шею глеба. быстро кончает, спуская вместе со спермой весь этот заебавший его день. потом он скатывается с голубина, переворачивается на спину и пытается отдышаться. — ты почему молчишь? — а какое тебе нахуй дело? трахаешь — трахай дальше! глеб натягивает серые шорты и уходит на кухню курить. шатохин слышит прохладу осеннего воздуха и как начинает жужжать включившаяся вытяжка. потом артём замечает на простыне влажное пятно. глеб все-таки кончил под ним, прямо так, без рук, надо же. он проваливается в сон почти сразу, но просыпается, когда глеб ложится рядом с ним и тихо спрашивает, касаясь кончиками пальцев тату на ключицах: — как думаешь, вся эта херня про самых мёртвых из живых и лолли прокатит? мы… станем…? — не знаю, — больно, но честно. — я хочу думать, что да. мы станем известными, и у нас будет куча бабла и шлюх. артём слышит, как глеб прерывисто вздыхает и отворачивается от него. — нет. нахуй шлюх. только мы с тобой и море денег. — бульвар целует позвонки на шее фараона и обнимает, падая в мягкие объятия сна.