2.
1 июня 2020 г., 12:19
дни проходили быстро, но, с другой стороны, тянулись бесконечно. в перерывах между сигаретами, обжигающими, когда огонь доходит до фильтра, многочисленными чашками чая одной за другой, успеваешь только терпеть непрекращающуюся головную боль, зависать, стоя на балконе и смотря вниз на людей и бабушек, сидящих напротив подъезда на своих излюбленных лавочках. не получается даже послушать, о чем они говорят и вникнуть в слова, не потому что их увлекательнейшего разговора не слышно с высоты шестого этажа, а потому что мыслей в голове слишком много, они давят на сознание и на внимание, хоть оно и всегда было рассеянным, сейчас его вообще нет, просто тонешь в себе, застреваешь в тумане мыслей у себя в голове. и, в принципе, не хочешь выбираться.
докуренная сигарета падает и рассеивает собой воздух, приземляясь наконец и цепляя собой внимание бабуль снизу. они молча глядят на неё вместе с глебом за компанию и поднимают свои взгляды, выстраивая заново траекторию полёта этого несчастного окурка. они наконец находят глазами высунувшегося курильщика и грозно начинают кричать на весь двор.
глеб продолжает пусто вглядываться в окурок, по-прежнему не замечая ничего и никого вокруг. потом глубоко вздыхает и под крики злобных старпёрок, как под аплодисменты уходит обратно в теплую комнату.
все эти двадцать минут он стоял на открытом, чертовски холодном балконе в одних шортах. возможно, ему было холодно, но он не обращал на это внимания, хотя, зайдя на кухню заметил дрожание губ. пожалуй, надо сделать очередную чашку горячего чая, которая согреет изнутри и, может быть, поможет почувствовать себя немного лучше.
ужасно хотелось спать, но если бы он лег в кровать, заснуть всё равно не получилось бы. будто он слишком устал, чтобы спать. странно конечно, но, да, он устал, устал от надежд, что они выберутся из днища и начнут жить нормально, если это возможно, писать больше, собирать концерты, надежд, что они станут кому-то нужны. он устал сидеть дома и ждать артёма с работы, устал давать ему трахать себя после очередного рабочего дня. устал от людей вокруг, все такие наивные, самодовольные, и безгранично, беспросветно тупые, как сосны, качаются туда-сюда, а после сильной бури просто ломаются на части, они гниют, хотя некоторые уже были непригодны для жизни.
чай начал уже остывать, и глеб быстро допил его до конца, продолжая всё так же сидеть за рабочим столом, утонувшем в огромном количестве каких-то бумажек.
заниматься своим любимым делом снова и снова — это так прекрасно и увлекательно. голубин пялился в одну точку на стене уже около получаса.
пришла мысль выйти и сходить в магазин, прогуляться. эта идея ему понравилась, и он быстро натянул первую попавшуюся толстовку с джинсами и вышел в подъезд.
воняло ужасно, на кухне с тоннами грязной посуды и тянущимся с балкона дымом пахло куда лучше.
быстро спустившись вниз, он вышел на улицу. прохлада сразу же вонзилась в тело. ветер задувал под одежду, листья шумели под ногами, а бабушки по-прежнему болтали на лавочке. улица была практически пустынна, по дороге встретились только несколько детей, бегающих друг за другом и безмозгло орущих во всю глотку от того, как им весело. мелкие идиоты.
магазин находился недалеко от дома, поэтому прогулка была недолгой.
покупка молока заняла от силы пять минут, но настроение ухудшилось от обращения тупоголовой продавщицы, которая сама перевернула все свои деньги и разоралась, мол "давай сюда свои монетки и вали отсюда, чмошник сраный".
квартира была всё такая же пустая и тихая, будто что-то бы поменялось пока его не было. дома было очень жарко, и глеб опять снял всю свою одежду.
выход на улицу забрал какие-то силы, и он подумал, что у него может получиться уснуть.
выключив свет, расстелив постель и закутавшись полностью в одеяло, он улегся и закрыл глаза, пытаясь ощутить умиротворение.
на улице начинало темнеть, значит артём скоро вернётся.
возможно, глеб уснул ненадолго, потому что он не помнил когда артём пришёл и начал стягивать с него трусы.
— ты охуел? я сплю вообще-то, — возмутился голубин.
— мне надо.
хуевая причина, блять. но глеб уже привык к этому. может написать об этом трек?
он крепко сжимает волосы, голова начинает болеть ещё больше, звон в ушах, глаза закрыты.
через некоторое время глеб чувствует его. толчок, ещё толчок. безразличие начинает пропускать через себя тяжелые вздохи и тихий стон. внутри горячо, он ведет себя грубо, но тем не менее двигается плавно. это всегда заводило глеба. он начинает представлять, как они выглядят со стороны. голая задница шатохина, сжимающаяся с каждым толчком, его сильная рука оттягивает за волосы голову голубина назад, другая рука лежит на пояснице, голова так же закинута назад, она двигается вперед и назад, глаза закрыты, изо рта вырываются стоны погромче, чем у глеба.
он чувствует внутри себя теплую субстанцию, потом артём слезает с него, ложится рядом, его дыхание сбито. голубин чувствует под собой мокрое пятно, медленно расплывающееся в разные стороны.
— ты чего молчишь? — сквозь тяжелое дыхание спрашивает шатохин.
и глеб немного срывается на него, что происходит довольно часто.
— а какое тебе нахуй дело? трахаешь — трахай дальше!
после он решает, что нужно покурить.
на балкон идти не хочется — холодно. сидя на кухне, его пробивает: слёзы скатываются по щекам. это не истерика, нет. лицо не выявляет почти никаких эмоций. он тушит сигарету, проталкивая её ещё и ещё глубже в пепельницу. подносит руки к лицу и вытирает слёзы, сидит немного и возвращается в комнату.
артём лежит в такой же позе, с закрытыми глазами. он ложится рядом с ним, и они все-таки разговаривают немного перед сном.
глебу на самом деле не нужны были ни деньги, ни шлюхи: всё, что ему было нужно — это люди, которые слушали бы его, ценили его творчество. чтобы его просто услышали.
