депрессия стабильно холодна, как монолит

выстрел был таким оглушающим, что подростки повалились на грязный пол, хватаясь за свои головы в надежде уцелеть. пуля пролетела сквозь светловолосую голову, задерживаясь где-то там, в сером веществе, и задела плечо рыжего парня. среагировать было нереально, а потом пришел гадкий липкий шок, и сделать что-то стало вовсе невозможно — ноги парализовало, желудок сжало так сильно, что по пищеводу прокатился обед, норовя выйти наружу. крики раздавались буквально со всех сторон, и казалось вот-вот заорет сирена. абсурдность ситуации взлетела до потолка небольшого клуба: восемь вечера, разгар концерта бульвара депо и фараона — кумиров молодежи в 2015 году; откуда-то взявшийся пистолет и кровь на чужих футболках. ещё теплый труп глеба с рваной кожей на правой стороне лица и зияющей дырой в виске рухнул мешком на пол, задевая перепуганных подростков. артём просто смотрел на некогда живого любимого парня слезящимися глазами и не мог пошевелиться. в голове ухало болью: «скорая, немедленно вызывай скорую», но смысла в этом не было. артём упал со сцены также громко, как и глеб несколько несколько минут назад. *** артём распахивает глаза и скидывает руку дани со своей груди. настенные часы во мраке комнаты, освещаемой только одним фонарем, показывали 4:05 утра. холод паркета пронзил босые ноги артёма, но он стоял, курил и смотрел на улицу: она — словно нарисованная картина, создавала дымку над асфальтом дороги, а машин не было вовсе — северная сторона квартиры, выходящая на парк с речкой, перерезающей скверы и аллеи; небо только-только зацветало малиновым и персиковым цветом, позволяя депо докурить и отойти от окна, чтобы закрыть глаза и просто провалиться в дрему хотя бы до 9 утра. *** выдыхать едкий дым, едва успевать за чужой быстрой походкой, а преодолев расстояние, руки ему в карманы совать и холодными пальцами вжиматься в нагретые ладони, врезаясь в севший телефон. артём всегда был стойким, терпел каждую глупую выходку голубина, смотрел лишь как на долбоёба, но улыбался едва заметно, вскинув брови вверх. артём устало вздыхал, говорил не виснуть, а после сам резко брал и наваливался, тянул вниз и заражался смехом. глебу восемнадцать — он мягкий, податливый и веселый, совсем не желающий думать о будущем, а только лишь учиться в мгу, иногда прогуливая пары вместе с шатохиным на его квартире. «улыбаться глупо, забываться в тупых мечтаниях, наблюдать за сменой чужого настроения и извиваться от рук чужих, что за поясницу хватают слишком резко, подтащив к краю, чтобы просто успокоить и у виска покрутить, мол, бешеный, дикий и счастливый глеб». голубин хватал вещи, бросал их в старую и такую страшную сумку, что ненароком казалось, будто он украл ее у бомжа и тащил к коридору, специально не поднимая. артём встретился преградой в коридоре, пил горькую смесь кофе и каких-то желтых таблеток, плавающих на поверхности, и как всегда горбился. решили, что лучше в уфу. в аэропорте было слишком душно. в очереди возле терминала девица истерила: — ты выбрал другое место, тебе что, не хочется сидеть со мной рядом?! ты меня вообще не любишь! глеб тогда резко повернулся, нахмурил брови домиком и показушно надул губы, отчего артём сначала не понял, а после хмыкнул, отталкивая ладонью чужое скуластое лицо. — ты, пидор, меня тоже не любишь! — глеб повторил чужую фразу слишком тихо ему, на что тот закатил глаза, отворачиваясь в сторону. — повзрослей, придурок, — и поцеловал в губы громко, со звоном в ушах от резкости ответа голубина. «вспоминать все те счастливые моменты, не замечать дрожащих рук, ловить себя на радости, но оглядываясь на прошлое, стирать лицо до дыры». артём хотел много чего сказать, но снова промолчал, ляпнув нечленораздельный звук, махнул рукой и опустил голову на колени глеба, сидя сам на полу. голубин пальцами приглаживал отросшую челку, потрепав её сначала, а в груди кололо, но не от страха: ощущалось глупое счастье, что сейчас он пришёл в их квартиру, а не остался с “друзьями” или с кем-то другим. артём, разбивая себе все органы в ебаный фарш, засыпал под чужие тихие вздохи и стоны, от которых сердце клокотало где-то на уровне щитовидки. артём словно оказывается в холодном шестнадцатом, переходит парки и дороги, не оглядываясь — жизнь его перестала любить. в карманах мелочь, купюры побольше, телефон и наушники глеба, что поломаны были в мае. и руку хочется достать, протянуть и схватиться за чужую хотя бы на секунду, почувствовать это едва ощутимое тепло бледной кожи и успокоиться. когда ты успел это проебать? *** выцветающее тату «глеб» под ребром жжет так сильно, что хочется сдохнуть. набить мужское имя на своем теле было так же легко, как начать любить голубина. на концерте, во время самоубийства глеба, кто-то снял выстрел; видео взлетело в топ, а бульвар стал тем самым, кто не знал о планах на будущее своего любовника. туры, новые студии, жизнь полная славы и денег, фанаты и битмейкер-партнер. рука коснулась чужих длинных волос, почесала шею. артём чувствует тепло данила возле себя и не понимает, как за четыре года невозможно забыть бывшего парня, выстрелившего себе в голову на концерте. рядом с ним живет абсолютно другой человек: добрый, веселый, амбициозный и готовый вытягивать своего любовника из всеразличного дерьма. ещё никогда он не забирал данила из-за наркотического отравления, трипа или депрессии. всё происходило наоборот, и артём удивлялся находчивости и любви парня. но забыть глеба превратилось из реальной в невыполнимую и смиренную задачу. — ты чего? — голос на периферии сознания. — тём? — сходим на кладбище? *** «ходить домой к трупам по пятницам — традиция». панк такой смышленый, что аж тошно. он живет с тем, кто спустя годы не может забыть свою первую любовь, отрицательно машет головой на предложения о психологе и громко орет в трансляциях на тупых малолеток, шутящих про смерть голубина. в сети ходили различные теории почему фараон убил себя: «телка бросила его, вот он и убил себя»; «педиком был — это понятно»; «рЕпер никудышный, вот и сдох». и только единицы догадывались, что образ мальчика, больного депрессией, холодного, как труп — не образ, а жизнь. артём подходит к могиле и читает давно выученную эпитафию про себя, потому что знает, как даниле надоело приходить сюда и смотреть на горюющего любовника. он кладет несколько роз на могилу и продолжает стоять. на похороны глеба пришли лишь артём и отец со своей блядской шлюхой в белом пальто. бляди хотелось сказать или задать вопрос артёму, но она все же промолчала, увидев лицо парня. самому шатохину хотелось просто лечь на землю и уснуть, а проснуться лет через десять, в кровати вместе с любимым глебом. не надо славы — её хватило сполна; денег — без них можно прожить; только бы глеб был рядом. артём просидел на могиле до того момента, пока полная пачка сигарет не закончилась. отец и его шкура ушли почти сразу после закапывания глеба в землю. артём настаивал на кремации, чтобы не было так затратно и страшно приходить на кладбище, но отец с улыбкой проговорил: — всё нормально, артём, гроб я ведь сам заказал и место купил, расслабься. шатохину хотелось вмазать по лицу за его похуизм к собственному сыну. отношения натянутые, странные и односторонние, но понять отца артём легко смог — единственное напоминание о прошлом, наконец, сгинуло на тот свет. а парню было так плохо, что два месяца после смерти глеба он вообще не помнит. — я, наверное, тебя заебал жутко, да? — артём поворачивается к дане и устало смотрит на него. — эй, ты чего? — данила подходит к артёму и обнимает, наклонившись и положив голову на плечо. — не говори так. — но я ведь вижу, что ты устал от меня. — артём, послушай… я знаю тебя и не могу заставить перестать ходить на могилу голубина, но, прошу, хватит этих страданий. отпусти его. у тебя есть настоящее, есть я и работа. прекрати просыпаться из-за кошмара, произошедшего четыре года назад. — я пытаюсь. — знаю. поэтому и смирился с мыслью, что ты до сих пор любишь другого. — даниил накинул капюшон и ушел. кладбище опустело, начался дождь, и холод тишины остались рядом с артёмом. — и если я умру сегодня, обещай мне не плакать — это дождь меня отнял и оставил лишь слякоть.