Путь не всегда так сложен.

tatu - Покажи мне любовь Максим Фадеев, Валерия - До предела

      Казалось, общежитие погрузилось в мёртвую тишину, разрубаемую хрустом чужих надежд…       Хосок замер, пытаясь осознать тяжелую правду. Нужно найти слова, поддержать мальчика, у которого наверняка сейчас ощущение, что жизнь сломалась в одночасье.       Но она ведь не сломалась? Не сломалась ведь, да?       Осознанием будто ударили по голове, мешая сделать усилие, вдохнуть поглубже.       Чимин не знал этого парня которому не повезло и обрушилась его собственная суровая реальность. Но ему стало вдруг так горько, хотелось взять за руку этого парня и отвести его на гору и показать ему красочный рассвет сырым утром. Много рассветов…       Юнги думал о том, что так не должно быть. Что-то кричало внутри, ломая рёбра, о том, что это не правильно, ему должно было повезти, он должен был остаться...       Дверь распахивается так неожиданно, что угнетённые парни вздрагивают, пряча взгляды от Тэхёна.       - Тэ… - начал Чон, он протянул пальцы к парню.       - Не надо, я…Я справлюсь, - голос ломается так не вовремя, а солёные кристаллы горючих слёз срываются с пушистых ресниц.       Ким со злостью утирает их рукавами.       «Ишь, нюни распустил, - думает Ким, - если ни на что не годишься, так будь добр, не жалеть себя, а иметь достоинство принять этот факт, или у тебя и этого не осталось?...»       Тэхён отталкивает чужую руку и срывается на бег в неизвестность, каким-то чудом оказываясь на крыше здания компании. Облачко пара срывается с искусанных губ, которые жжёт так неприятно. Отрывистые вздохи душат парня.       Он продержался почти два года. Как же теперь быть? Что делать?       Он оседает на колени, падая безвольной куклой, расцарапывая нежную кожу под тонким слоем порванных штанин.       «Жалкий, какой же жалкий…»       Длинные пальцы мертвенно бледны. Они зарываются в вихры, дёргая резко. Отчаянный крик почти срывается с подростковых губ. Тело ломит от нападения, колени разодраны, руки подрагивают и слёзы… Горькие и горячие они не прочерчивают дорожки на лице, потому что Ким не должен плакать. Глаза пощипывает от сдерживаемых слёз.       «Глупый, какой же глупый…» Ему так хочется плакать. Плакать с детской искренностью. Плакать потерянным в огромном мире ребёнком. Плакать от напряжения и от боли, что разрывает не только тело, но и душу… Он задыхается в сдерживаемом рыдании, думая, что так и умрёт тут, в огромном безжалостном мегаполисе…       «Противный, какой же противный…»       Едва приходит немного в себя, оглядывается. Чувствует пронизывающий ветер и обхватывает себя беспомощно ладонями. Встает, пошатываясь, идёт в сторону двери, силясь раскрыть чуть слипшиеся ресницы. Дергает за ручку ледяными пальцами.       Дверь не открывается. Она закрыта…       Тэхёна окутывает паника и тревога, но он находит в себе силы и забивается в угол возле непонятного строения на крыше, дрожит, сжимая старый плед, умирая от эмоций… и проваливается во тьму.

***

      Новый приступ схватывает в тиски Чимина абсолютно неожиданно. Тэхён убежал куда-то, забрав, кажется, всё хрупкое спокойствие. Пак идёт упорно на подгибающихся ногах в комнату, отталкивая от неё назойливого Юнги, что хотел проконтролировать питание младшего.       Ну почему действие таблеток закончилось так быстро?       Пак всё увеличивал дозу, а боль, будто в насмешку, раз за разом сокращала время когда Чимин мог чувствовать себя обычным…       Дверь захлопывается с отвратительно громким щелчком. Чимин оседает прямо рядом с дверью, скатываясь по ней спиной. Он обхватывает себя руками, и задыхается. Судорожно хочет поймать себе хоть немного воздуха. Ну, хоть капельку. Но боль пронзает так невероятно остро, подкидывая мрачные картины из прошлого:       - Почему ты не рядом, когда я так нуждаюсь в тебе? – захлёбывается Пак не понятно в чём больше, в невыплаканных слезах или боли.       Таблетки затапливают горечью охрипшее горло, прежде чем Чимин осознал, что не успел, отключившись от сковывающей его рёбра болезни…

***

      Хосок находит в себе силы даже улыбнуться Юнги успокаивающе, помогая ему собраться на ночную смену. Но как только дверь за старшим закрывается с тихим щелчком он больше не в силах топить собственное отчаяние.       Он ведь такой никчемный, почему занимает чье-то место? Почему всё время мешает кому-то? Почему ему везёт больше, чем бедному парню, преодолевшему так много преград?... Он слишком неправильный для этого мира.       Нескладный с психологической травмой, читать рэп не умеет совсем.       Как же эти отважные парни смогут дебютировать, если он только тянет их на дно? Если он им всем мешает.       И так больно вдруг осознавать, что никому нет дело до твоих слёз.       Достаточно выдавить фальшивую улыбку, да пошире, бросить тихое: «всё в порядке, тебе не о чем беспокоиться…», а люди и в самом деле перестанут переживать. Они махнут рукой облегченно, потреплют по волосам и уйдут. Они ведь и не волновались совсем, правда? Всё это была чёртова вежливость!       Они не боятся оставить Хосока наедине с собой и рваным шрамом на худом бедре, застывшем на бледной коже уродливым рубцом. Никому нет дело до того, что он сам себя убивает. Медленно и расчётливо, как маньяк с психологическим воздействием на жертв. Никому – никому нет дела до солёных дорожек на высоких щеках. Никому нет дела до уродства его.       Никому нет дела до того, что Хосок вообще-то хочет жить…

***

      Юнги чувствовал тревогу, патокой растекающуюся по хрупким ребрам. Кажется, ещё чуть-чуть и послышится хруст молочных косточек. Тревожность никогда его не отпускала, делая грёбанным параноиком!        «Но сейчас и вправду что-то не так!» - вопило всё нутро, желая вывернуться горькой отравой, что он выпил с утра в качестве кофе, наружу.       Юнги садится на рабочий велосипед, надеясь поскорее закончить рабочую смену и вернуться домой – в общежитие. Он цепляет уродливую кепку, зачёсывая чуть сальные чёрные вихры и отправляется в путь.       Мин не должен прислушиваться к этим разрывающим ощущениям внутри, потому что у него диагноз, потому что с этим надо бороться. Нельзя везде видеть подвох. Нельзя подозревать всех и вся. Нельзя просыпаться посреди ночи от бесчисленного цикла одного и того же кошмара…       Но почему-то раздаётся внезапно визг тормозов, а тело простреливает острой болью, заставляя нечеловеческий крик вырваться из ноющей груди…

***

      Солнечные лучи вспыхивают на обветренной коже так неожиданно, что Ким невольно вздрагивает. Разве он не прикрыл глаза лишь на минутку?       Тэхён потягивается осторожно, игнорируя тягучую боль в месте отвратительных гематом серых с желтоватыми прожилками и синяков, расцветших на нежной бронзовой коже пурпурным цветом. Он смотрит мутным взглядом на очарование мандаринового рассвета с оттенком маминого любимого мыла. И так прекрасно это явление природы, что парень решает для себя, что ещё не всё потеряно. Он должен бороться за свою жизнь, не доставляя смерти радость быть сломанным.       Ким встаёт с нагретого местечка, дрожа не то от холода, не то от лёгкой детской беспомощности… Он снова подходит к двери, дёргая проклятую ручку.       Которая внезапно поддаётся под чужим напором, раскрываясь внутрь хлынувшего теплом здания. Тэхён заходит внутрь, спускается торопливо по лестнице, вспоминая почему-то о том, что ему нужно сегодня в школу. И решает, что это, пожалуй, сейчас лучший вариант, спрятаться от… Самого себя. Он воровато оглядывает погружённый в полумрак коридор спящего общежития и крадётся к знакомой двери. Ему ведь нужен его собственный телефон, не так ли?       Тэхён осторожно приоткрывает нужную дверь, с удивлением замечая, что внутри нет никого. Забирает торопливо свою легкую курточку и старый мобильник и бежит-бежит-бежит.       Тормозит у здания школы, выравнивая дыхание, и идёт к самому близкому человеку, которому рассказал свои самые сокровенные секреты.       Смотрит настороженно по сторонам в коридоре, будто бы эти серые обшарпанные стены могут на него наброситься и растерзать, не оставляя и шанса на спасение.       Ким трясёт головой со злостью. Сейчас он подойдет к нему. Тому, кто выслушает переживания, с тревогой глядя. И обязательно поможет, не может быть иначе…       - Сехун! – кричит Ким, замечая любимую высокую фигуру парня в столовой, в окружении своих друзей.       - А-а, Тэхён-а, - с непередаваемыми интонациями тянет школьник, в которого Ким был безудержно влюблен и ему, что удивительно, ответили взаимно.       - У меня столько всего произошло, - Ким старается не задумываться о том, почему его парень отшатнулся от привычного поцелуя в щёку.       Мало ли, может у него не всё в порядке. Или не хочет при людях светиться.       - Хэй, народ, - кричит Сехун внезапно, привлекая внимание всех в школьной столовой, пропитанной назойливым запахом котлет.       Даже учителя обернулись, прислушиваясь.       - Уважаемая школа, а точнее её ученики и преподаватели, - начинает тот громко, не отвечая на тихое: «что происходит?» от Тэхёна, - я считаю своим долгом сообщить вам о том, что Ким Тэхён – извращенец и гей, не так ли, дешёвка? – Сехун склоняет голову набок, с притворным сочувствием глядя на глаза парня, наполненные кристальными слезами, готовыми сорваться с длинным ресниц.       Но не здесь, нельзя       - Зачем? – шепчет одними губами, не готовыми даже шевелиться нормально.       От шока сперло дыхание и парень не мог сдвинуться с места.       - Соджун, ты ведь проспорил, не так ли? Он и правда педик, ты должен мне доллар, - напоминает Сехун, намеренно растягивая глаза, с садистским удовольствием наблюдая за тем, как ярко разбивается чужое сердце.       А, так вот в чем дело... Его просто сделали объектом спора.       - Пора бы преподать тебе урок, дорогой, - ухмыляется Соджун и хватает Кима, готовившегося сбежать, за шею, больно сжимая её основание.       - Ну что ж, начнём, - ухмыляется бывший парень Тэхёна, срывая с верха одежду, оставляя парня дрожать от холода, затем размазывая по обнажённой груди засохшую порцию лапши…