Ад пуст, все бесы здесь

pyrokinesis — все розы попадают в ад «это не боль, это пустое внутри тебя живёт и портит». Перчатки — неотъемлемая часть гардероба Чуи, и немногие знают, что это не просто мода такая дурацкая по тридцатиградусной жаре шататься в них, а также фактор контроля Порчи, назовём это самовнушительным барьером между страшной силой масштаба целой страны и безопасным метром шестьдесят без шляпы. Хотя, конечно, безопасным Чую ни один здравомыслящий человек не назовёт: он нагнёт без труда любого нарывающегося под два метра и с размерами трёх тумбочек и без способности, но сейчас не об этом. Перчатки — это ещё и тряпка, скрывающая важные вещи, те самые, совсем не для чужих глаз. Те же шрамы, которыми Чуя светить терпеть не может; Дазай частенько ещё ляпал, за что отхватывал, конечно, что чёрная ткань визуально делает крохотные и детские сосиски Накахары изящнее, но при этом пиздел и не краснел: пальцы — да и руки в целом — у Чуи были выкованы из идеальностей в виде параметров и эстетики. А ещё перчатки, которые кайфово стаскивать зубами, скрывали кольцо. Два кольца, если быть точным. Одно из — серебряная безделушка, Дазай даже прозвал эту хрень явлением накахаровского отсутствия чувства стиля, мол, чего взять с ребёнка, выросшего среди обшарпанных домов и сигарет вместо игрушечных дорог с паровозиками, но этому самому уже повзрослевшему ребёнку нравилось, тем более, он был — и есть — упрямее барана, поэтому переубедить перестать таскать кольцо с гравировкой на английском «пошёл нахуй» не удалось. Второе — более дорогостоящая вещь, идентична по своей модели кольцу Дазая, только у него камень — топаз, небесный в лучах утреннего солнца и мутноватый, похожий на Тихий океан на закате, а у Чуи — раухтопаз, ошибочно отнесённый к топазам и имеющий более правильное название — «дымчатый кварц», и Чуя шутил, что этот камень такой же ошибочный, как и появление Дазая на свет, но всё равно кольцо не снимал даже на миссиях, а во время скандалов обожал им швыряться в наглую рожу с глазами под стать самому шоколадному кварцу. Сентиментальщина, какую только поискать. Обдолбались они с полгода назад чем-то запредельным, благо, что без документальных подтверждений этого цирка, а кольцо ведь можно и снять, а ещё запихнуть в глотку говорящему чучелу, которому полюбилось шутить про супружеские долги, когда он за количество спасений своей тощей задницы торчит Накахаре бесконечно и посмертно. К чему это всё рассказывалось — к тому, что кольца находились на одной руке, и, если Чуя шатался по дому без перчаток, они стучали, так как одно надето на безымянный, а другое, соответствуя гравировке, украшало (или всё-таки портило, ха) средний палец. Стук выходил едва слышным, даже приятным, о чём вслух никто, само собой, никогда не признался бы. Слепому человеку такой опознавательный звук пришёлся бы как раз, хотя Чуя и без того громкий, кошачья поступь — это совсем не про этот тарабанящий ногами и сносящий всё на своём пути ураган. Причём, в порывах ярости пятки даже продавливают пол, вот это реально стрёмно, но Дазай — дурак и ничего не боится. Чуи — тем более. Никогда не боялся. «Я знаю, мои руки — последнее, куда бы тебе хотелось и удавалось упасть; знаю, что ни твоя собачья верность, ни твоё доверие не заслужили вот такого вот эфемерного меня, однако ты возвращаешься, всегда возвращаешься, как бы не злился, как бы сильно не кричал о ненависти и нелюбви, не слыша моих колкостей про синонимы, а позже — злясь ещё сильнее, громя всё кругом ещё громче, и в далёкие пятнадцать-восемнадцать в наших драках я никогда не уступал тебе победу даром, пусть и гением быть не надо — твоя физическая сила превосходит мою в любой промежуток времени. Не зря я тогда ляпнул, что ты рушишь всё, к чему прикасаешься. Ты разрушил и меня, хотя я был уверен, что рушить там уже давным-давно нечего. Если твоя дырявая память позволит вспомнить момент, когда я перестал сопротивляться даже ради галочки твоим кулакам — вон там начался отсчёт до сегодняшнего дня. Именно тогда я смирился с самым нелогичным и больным в моей никак не заканчивающейся жизни. Это не может быть любовью, Чуя. Я ведь не умею. Ненормальная зависимость, калечная привязанность, поломанный смысл бытия, рыжее агрессивное пятно в конце туннеля — что-нибудь из этого, но не любовь. Одасаку хотел, чтобы я спасал жизни людей. Он думал, что груз с моих плеч падёт ниц, что цепи перестанут давить на лёгкие, дышать станет легче, а рука будет тянуться не за лезвием — вандальским образом вытащенным из бритвы — на ванне, а к свету. Держу его в курсе: легче не стало. Обретая слабые места, коими стали для меня сотрудники агентства, я нашёл ещё больше причин умереть, чем жить. Вряд ли бы он меня похвалил за сделку с Дьяволом, но правда в том, что так легко, как сейчас, мне никогда не дышалось. Спасать жизни людей — это одно, а спасать, вытаскивать из демонских лап того, кто ломает собственноручно и искусно выстроенные стены фальши раз за разом, прописывает оплеухи и ненавидит моё враньё сильнее, чем дешёвый алкоголь, — другое. Это неописуемо. Кажется, я нашёл смысл на пороге смерти в болоте бессмыслия. Я столько раз пытался умереть в беспросветном одиночестве, чтобы не потревожить ни единую душу, чтобы ни единая беспокоящаяся за меня душа не потревожила свидание со смертью — ни молчаливым и дружеским-волнующимся взглядом с мастерским зашиванием наискосок исполосованных рук; ни бранью и агрессивным рычанием прямо в губы вместо искусственного дыхания — лёгкие, едва переставшие заполняться водой из очередного озера, где так хотелось утопиться, сгорали под напором поцелуя под названием «заебал, как же ты меня заебал, просто не представляешь», а тебе, Чуя, так никто и не объяснил, что совать свой язык в рот без пяти секунд утонувшему во время попытки вернуть его к жизни необязательно. Я столько раз хотел отдаться этой пустоте, а сейчас глотаю таблетки от головной боли горсткой, надеясь призвать тебя и твоё чутьё возможной передозировкой — у тебя, прямо как у выдрессированного пса, нюх на мои самоубийственные выходки; прямо как у меня на использование тобою Порчи, вот только здесь — стратегически выстроенный гениальный план, потерпевший крушение в последний раз, а у тебя неподдельное волнение. Даже великие ошибаются, а в плывущем под анальгетиками сознании ты зовёшь меня идиотом вместо положенных наречений, и это звучит так страшно и ласково, Чуя, что Церберы отдыхают на моей груди, а не пытаются разорвать её до фарша из костей. Кстати, любопытный факт: это вовсе не попытка сдохнуть. Ещё успеется. Голова так сильно разболелась, даже вытащенное из твоего бара вино не помогло — пришлось глотать колёса, а у меня, как ты знаешь, нет чувства меры. Хочу умирать и чувствовать, как ты меня гладишь по волосам. Я бы ещё раз заключил сделку с Дьяволом ради того, чтобы услышать твоё переживательное ворчание у себя над ухом. Ты всегда возвращался, вернись и сейчас — это не может быть любовью, я ведь не умею, но сейчас, в эту самую задыхающуюся минуту, Дазай Осаму со своим бездонным словарным запасом понятия не имеет, как это всё по-другому назвать». *** «не слежу, что на часах. не даю волю слезам. если б я мог выбирать, то лучше бы тебя не знал» (STED.D — не знаю, где мы). Шестьсот шестьдесят шесть секунд до начала Рагнарёка. Не оборотень сожрёт солнце, а ночь, в этом мире всё гораздо реалистичнее, скучнее и пугает сильнее мифологии про гибель мира; солнце воскреснет, солнце будет жить, но уже завтра, когда Дазай — уже нет, когда Дазай — уже не воскреснет. Солнце ясное влюбилось в луну — и в этой метафоре так много выстраданной истины, ведь вместе солнцу и луне не светить, и им больно друг друга любить. Накахара — не солнце. Он хуже. Он ярче, а его солнечный удар начинается бесплатным проездом на скорой и заканчивается на больничной койке. Он сильнее — ни луна его не нагнёт, ни ночь, ни сила притяжения, ведь он сам по себе грёбаная гравитация, разрушительная сила, не преклоняющаяся ни перед кем, однако, несмотря на это, Чуя каждое утро понедельника кланяется Мори-сану в жесте огромного уважения, а по воскресеньям периодически падает на колени перед раздетым Дазаем с условиями хорошего настроения, сильного возбуждения и бескосячности последнего. Дазай — не луна. Он холоднее. На Луне порой температура ниже, чем на Плутоне, но забинтованные лапища — ледышки даже при жаркой погоде, от которой у нормальных людей нормальное желание залезть в ванну с кубиками льда и перманентно жрать клубничное мороженое. Его глаза — Антарктическая станция Восток, самое холодное место на Земле, и может, в параллельной вселенной резкий янтарный обращается в тёплый при свете дня, а не прячется по углам и украдкой растапливается под накахаровскими лучами. Клац, клац, клац. Дазай блюёт и улыбается, Дазай вытирает рот тыльной стороной ладони, сгибается над унитазом пополам и продолжает блевать-улыбаться-блевать-улыбаться, ведь ёбаный стук колец позади него галлюцинацией не является; пальцы, которые грубо скользят ему в рот и давят на корень языка, точно не глюк, ведь больно-больно-больно. Чертыхающийся над ухом Чуя злее любой адской твари, он не пытается нежничать, а Дазай его винить не будет — заслужил. В ушах шумит, плитка под коленями и ладонями холодная и скользкая. Горло дерёт дико, будто лезвий наглотался, а не обезболивающего. Никто за пояс не обнимает, по спинке не гладит, ведь блевание в бульварных романах переоценивают, а романтизация естественного процесса ни к чему. Дазай, вон, благодарен даже тогда, когда Чуя его за шкирку, как непутёвого кота, приподнимает и возвращает в прежнее положение — ножки-лапки, ручки-лапки устали, всё устало, ничего не хочет его держать ни на полу в полувертикальном положении, ни в этом мире в живом состоянии. Ну, ничего, кроме Чуи. Уродился же таким упрямым. Время. Ему нужно знать время. Тик-так, тик-так. Логичное завершение одной из сцен этой растянувшейся трагедии в опускании стульчака, актёрам никто не аплодирует, зрители заебались и хлопнули дверью с обратной стороны уборной, напоследок мелькнув в мутном и едва пришедшем себя взгляде рыжими волосами. В этом весь он. Будет орать, клясться спустить с лестницы головой вперёд, помашет крохотными ногами и руками, но тяжёлыми кулаками, однако сдохнуть по-нормальному не даст. Оправдается потом, конечно, что вытащил с того света лишь для того, чтобы собственноручно придушить, и Дазай замучено умиляется этим мыслям, поднимая и собирая себя с пола. Незабинтованные руки колотятся под воздействием передозировки, зубная паста приторно-мерзкая на вкус, а губы, с которых стекает холодная вода, дрожат в улыбке, но всё в порядке, всё, честное слово, лучше, чем когда-то было, ведь он скоро — да, пожалуйста, наконец-то — умрёт. Открытая с ноги дверь демонстрирует незашторенное окно, и там хорошие новости — он пропустил закат, пока валялся на диване под передозом анальгетиков. На дворе глубокий вечер или без пяти полночь, понятия не имеет, часы-то разбил. Такой азарт накрывает: знаешь, что вот-вот умрёшь, но не видишь мигающих неоново-красным цифр и не понимаешь — минуту или час тебе ещё мучиться в своём существовании и мучить других своим существованием. В квартире ни шагу сделать нельзя без травм, но Дазай умудряется шатающейся походкой обойти все преграды и вписаться плечом только в дверной косяк, осматривая в темноте открытые комнаты на присутствие вредителя. Вредитель по факту Чуя. И по разбитым вещам, и по сломанному карнизу, и по треснувшей стене, и по дыре в ней же. Дазай вредитель в другом плане. План — Накахара. Весёлой мелодией по его нервной системе, первой симфонией по его выдержке, хитрющими глазищами по его телу, наглыми губами по его чувствам. Без сожалений. Безжалостно. Отсутствие известного рыжего таракана стирает все переигранные эмоции, лепит за актёрское мастерство «неудовлетворительно» и отправляет восвояси без шансов пересдать, часики-то тикают, вот только Дазай цепляется взглядом за перчатки на комоде в коридоре и выдыхает — Чуя без перчаток за пределы квартиры выходит только в одно место. Лестничная площадка, ведущая на крышу, где Йокогама не совсем как на ладони, — это же какая огромная ладонь должна быть — но стилистический приём красивый, пусть и въевшийся, хорошо, допустим. Удобно жить на последнем этаже небоскрёба: можно посреди ночи загореться идеей спрыгнуть красиво, тут же слезть с тёплой постели и воплотить мечты в реальность. Неудобно только, когда ваш сожитель чутко спит и быстро раздражается, а ещё — не верит ни единой отмазке про подышать на краю крыши, но Чуя Накахара на целый мир один, и этот Чуя Накахара только у Дазая, так что остальным этот самый Дазай преспокойно разрешает пользоваться советом на здоровье. На смерть, точнее. Он и в тепле стучал зубами — морозило после своей выходки, тут же, на крыше, холодный ветер, пусть и июнь, но тонкая рубашка совсем не греет, а Чуя сидит прямо на бетоне, облокотившись на дымоход, курит, палит на огоньки города и греть совсем не собирается. Ну и ладно, ну и не нужно. Пока Дазай плёлся к нему, обхватив себя руками и сжав губы, чтобы зубы сильно не стучали, Чуя даже ни разу не обернулся и не одарил уничтожающим взглядом. Да, Дазай знает, что он знает, что игнорирование для него, — пытка всех пыток, однако в данной ситуации у Чуи вряд ли молчать долго получится. Опускается в шаге от производства по нескончаемым пачкам сигарет, и его ещё не окатили матом и психами — значит, всё плохо. Анэ-сан, конечно, могла угомонить своего воспитанника, но если Чуя молчит — закончились и хиханьки, и хаханьки, покупайте билеты в один конец и не вздумайте возвращаться даже через четыре года. Ах да. Дазай же уже. — Чуя, ты дышишь реже, чем вдыхаешь эту дрянь, целоваться потом ко мне не лезь. Подмечает бинты на руке, из которой так старательно вытаскивал осколки, — точно был у Коё. — Хоть шляпу свою используй вместо пепельницы, — попытка — пытка, ходит по неровному краю и вот-вот споткнётся. В принципе, терять-то нечего, гулять так гулять. — Она только для окурков да пепла и пригодна. Это падение во тьму до хруста позвонков. — Понимаю, горячие парни не мёрзнут, но ты-то тут при чём? На Чуе шляпа и отсутствующий плащ, портупея перекрутилась и угрожающе сверкает ремешками, как и зажигалка в ладонях, где небольшой пожар, последствия которого в сгоревшем кончике сигареты. Лучше бы обматерил, лучше бы кричал и разгромил весь этаж, чем вот это вот. — О покойниках принято либо хорошо, либо никак, но я о себе разрешаю — так уж и быть, отблагодаришь как-нибудь в другой раз — как заблагорассудится. Соседям осыпавшуюся штукатурку сам будешь всё равно объяснять. Лучше бы смотрел как на идиота, а не смотрел никак. Дазай замечает ломающуюся в тонких пальцах сигарету, вмиг напрягшиеся плечи. Слушает, зараза. И молчит. — Мори мёртв из-за твоего конченного плана? — Аллилуйя, он разговаривает! — конечно, Чуя — не Чуя, если Портовая Мафия не в первую очередь. — Анэ-сан ведь уже всё разболтала, ты в моём ответе не нуждаешься. — Не нуждаюсь, — и сколько смысла и самовнушения в этих двух словах, и сколько злости в этих сжатых кулаках. Ах. — Йокогама падёт под твоим началом, ты этого добиваешься? — Под моим — быть может, под твоим — вряд ли. Ты же в любого, кто на неё криво посмотрит, вгрызёшься своими очаровательными зубками. Вот это эмоции. Доля секунды, и даже в темноте от голубых глаз так и несёт всем в кучу: злость, ошарашенность, снова злость, даже испуг потерялся. Растерянность. Чуя так ненавидит быть растерянным, но зато смотрит в упор. — Какую хуйню ты сейчас сморозил? — Брось, маленький мальчик вырос, пусть и не в длину, но обзавёлся неплохим лидерским потенциалом. От спектра чувств со стороны Чуи аж жарко, аж зубы не стучат. Дазай зевает даже почти не демонстративно: — В конце концов, я отнюдь не вечный. И снова — глаза в бетон, брови хмурит, волосы ветром по лицу. Дазай бы руку протянул, чтобы их убрать, собрать, но остаться без одной конечности совсем не хочется. У Чуи в голове переполох мыслей с недоверием, а в солнечном сплетении не тепло, а раскалённая печь. Там что-то сожжёт его раньше, чем Дазай расшифрует это что-то; по правде говоря, к этому «чему-то» даже этот гениальный мудак не подберётся ближе, чем на расстояние, что сейчас между ними. — Правило «мёртвое остаётся мёртвым» не для таких ебланов как ты, да? Дазай не успел уследить за эмоциями Чуи — тот горько ляпнул и отвернулся. Губы кривятся в печальной ухмылке, а пальцы ловят улетевшую полупустую пачку сигарет, крутят её. Курение не убивает, а добивает, производители не шарят. — Вот я твержу это своему отражению каждый день, но рыжие наглецы мешают, не спрашивают и спасают, так с чего вдруг я этих рыжих наглецов должен слушать? Мы квиты. Поразительно, как Чуя верит каждому слову, слетевшему с уст наставницы, не подвергает сомнениям, принимает как факт, но демоны — слишком, даже для их сошедшего с катушек мира. Не удивительна растерянность, не каждый день же восстаёшь из мёртвых. Дазай не хочет понимать, что в данной ситуации гложет Чую сильнее, но крыша под ногами имеет свойство заканчиваться, как и жизнь, так что всё в порядке, всё под контролем — твердит он себе. — Много думать вредно, голова заболит, Чу. Смирись, забей, в обратную сторону не повернуть, лучше чмокни в щёчку своего принца на белом коне. Здесь принцев не уважают, но они особо и не напрашиваются. Посреди крыши небоскрёба в вечерней Йокогаме так легко и хорошо, пока всякие засранцы свой восхитительный рот не открывают и не провоцируют непрошенные флэшбеки. Чуя шумно вздыхает и трёт переносицу, бормочет: — Тебе двадцать три, но оставить одного без присмотра равносильно ёбаной катастрофе как минимум йокогамского масштаба со всадниками апокалипсиса. — И только всемогущий Чуя Накахара может это всё предотвратить, — Дазай улыбался, пока это говорил, а сказав — завис. Чуя тоже. Разрядить обстановку не выходит, делается всё ещё хуже — в духе суицидальных придурков. — Всадников апокалипсиса, кстати, не было. Пока что, по крайней мере. — Смешно тебе, сволочь обдолбанная? Хоть фонарик бери и свети прямо в лицо Чуи — нутро ломается, желает со всех ракурсов лицезреть эту болезненную злобу, отражающуюся в его голосе. Дазай пакостно улыбается, и это Чуя тоже едва может разглядеть. — Я случайно. В случайное глотание половины пузырька обезболивающего никто в здравом уме, разумеется, не верит. Дазай, смотря на профиль Чуи, понимает, что если барышня в балахоне и с косой заберёт в свои объятия его прямо сейчас, то он совсем не против, — Чуя красивее тысячи йокогамских огней, на которые сам залипает. — Будешь плакать, когда я умру? — волнующий вопрос, между прочим. Дазай столько раз становился свидетелем рассерженного над его едва живым телом Чуи, а вот ревущего не видел никогда. — Большие мальчики не плачут, но ты-то тут при чём? — Допиздишься и сдохнешь раньше положенного. — Тогда поторопись стать причиной моей смерти, времени-то немного осталось. Чуя Накахара и так станет причиной его смерти, даже если не приложит к этому — кулак, вероятнее — руку. — Сколько? — А сейчас сколько времени? Чуя Накахара был причиной его жизни. — Без пятнадцати десять. — Ого, ещё так много времени. — Блять, Дазай, сколько? — Два часа. Жильцы не поймут, — думает Дазай, когда Чуя подрывается так, что пятки продавливают верхний слой крыши. Не лучшая локация для разборок, но в квартире на них мог бы свалиться потолок, так что ничего, если потолок свалится на кого-то другого. Потолок — верх, но не верх бед. С таким настроем Чуя может разломать каждый этаж и похоронить всех заживо под каменными и бетонными обломками. — Твоя сексуальность во время злости, конечно, гиперболизируется, но давай сменим обстановку на более романтическую. Кровать подойдёт, — пока демоны отсчитывают секунды до его появления в их рядах, он шутки шутит. — Хотя, знаешь, я ведь могу загадать предсмертное желание? Всегда хотел заняться сексом на краю крыши. Прям, ну, чтобы одна нога там, другая здесь… — Ты сейчас издеваешься? — Никак издевательств, малыш. — Какие, нахуй, два часа? — хватка у Чуи мощная, но причиняющая вред лишь дазаевской трещащей рубашке, а не ему; с расстройством прерывистой вспыльчивости Чуя поразительно трезво старается переварить информацию. Дазай мягко обхватывает руку, сжимающую его шиворот, за запястье, и голубое свечение исповеди неполноценного обнимает горящую алым смутную печаль, успокаивает, а потом и вовсе стирает с лица земли. — Коё говорила другое. — Выдвиньте претензии адским секретарям, чьи боссы жаждут меня сильнее, чем Адам Еву. Чуя открывает рот, чтобы выдвинуть претензии Дазаю-блять-ненавижу-тебя-Осаму, но его рот закрывают. Вернее, затыкают. Другим ртом. Чуя мычит, Чуя кусается. Чуя сопротивляется для галочки, потому что, если бы хотел оттолкнуть, то Дазай бы полетел в крышу постройки напротив с одного пинка. Тем временем хватка на воротнике рубашки слабеет; Дазай запрокидывает голову и тянет Чую на себя за руку, закрывает глаза и в ответ мстительно кусает за губу, ведёт по ней языком и отстраняется на считанные сантиметры, прерывая поцелуй. — Непривычно заставлять наклоняться тебя. Если бы не этот карликовый рост, то твоей спине было бы максимально не очень. — Завали своё ебало уже. Тебя кто-нибудь просил это делать? До Дазая не сразу доходит, что «это», — не про поцелуй, а Чуя не отстраняется, дышит шумно, сдерживая не то ярость, не то что похуже. Игнорирует подъёбы про рост, смотрит глаза в глаза, и всё серьёзнее, чем казалось, звоните в полицию. — Никто не просил. — Так и нахуя? — Ты только посмотри на моё лицо, оно ведь так и просится на первую полосу с заголовком «демоны забрали душу самого красивого детектива!». Такой ответ никто не оценил, точнее: не оценил его актёрской игры. Кажется, рыжим исполнителям мафии с такого ракурса видно гораздо больше, чем есть, или же дело в повышенной облачности наряду с осыпающимся временем. Правда в том, что они оба могут понять друг друга, но лишь за секунду до смерти. — И чего ты завис, — к щеке Чуи прижалась ледяная ладонь, из-за чего его брови сломались в хрупких эмоциях, где царит неразбериха. — Разговаривай со мной. Когда ты говоришь, то не рушишь всё кругом. — Двадцать четыре часа — это очень мало. — Чу, — Дазай кладёт и вторую ладонь на щеку, внимательно гладит большими пальцами мягкую и тёплую кожу и согревает свои закоченевшие руки о неё, и если бы он мог стереть эту пробивающуюся тоску из грубого голоса прикосновениями. — Двадцать четыре часа в твоей вредно-агрессивной компании — это слишком. Чуть притихший Накахара снова заводится, напрягается, но Дазай звонко смеётся и не даёт произойти извержению вулкана, тянет за руку на себя, чтобы прям носом в грудь грохнулся, и хватает в кольцо рук этот рыжий ворчащий комок, пока он не успевает сориентироваться. Повторяет позу Чуи до этого, облокачиваясь на дымоход спиной, и держит в кривых объятиях, единственных более-менее похожих на нормальные за все восемь лет. Чуя чертыхается, упирается руками в бетон и отказывается нежничать, пыхтя в плечо такую брань, что уши завянут, но у Дазая за столько лет иммунитет, а ещё он не спрашивает и сжимает сильнее, укладывая свой подбородок на рыжую макушку. Если любить, то в самом деле так. Чтобы потом одна дорога — в ад. В жизни нужно уметь закрывать вовремя дверь перед носом забинтованного ублюдка, который с энтузиазмом порывается ворваться в твою жизнь и её же разрушить, и закрывать свой рот — и в одном, и в другом Чуя безбожно проебался, а теперь расхлёбывает. Без двух часов мертвецы нуждаются в тепле? Воскрешённые демоническим путём способны согревать? Одна апофения, и никаких ответов. — Чуя же от злости трясётся в моих крепких и надёжных руках как подброшенный мокрый щенок? По рёбрам воскрешённые демоническим путём бьют больно, это Дазай выясняет через секунду после сказанного. Чуя в ответ обнимать не планирует, но такие детали ерунда, ведь вырваться не пытается и даже разрешает себя гладить по копчику, тут уже скорее — куда руки попадут, а у Дазая не руки, а наглые лапы, спускающиеся на задницу. — Тихо, — смешно ему, пиздец. Ладони возвращает на поясницу, когда Чуя рычит, и коротко чмокает его в макушку, легонько покачиваясь, будто убаюкивая неугомонного ребёнка. — Больше не буду. — Коё сказала, что тебя молнией чуть не пришибло. Воспоминания мутные, плывущие по болоту и тонущие в нём, но что-то такое припоминает. Гении не должны лезть на крыши высоток, но Дазай — суицидальный придурок, а в этой ситуации ещё и потерявший не только эфемерно отсутствующее благоразумие, но и Чую. Отчасти синонимы. — Мне пришлось геройствовать, чтобы Йокогама осталась цела во время твоего отпуска в недрах ада. — Поэтому ты полез голыми руками поправлять громоотвод. — Я был настроен серьёзно. — Еблан. Нараспашку — пусть видит, пусть знает, пусть понимает, что поступить иначе он не мог. Не вернуть назад не мог, когда появилась возможность. Чуя смотрит в замысловатые узоры на кирпиче через его плечо, а не на него, но слышит и слушает, и Дазай может только догадываться, какие демоны на данный момент выжирают его изнутри. Или только один, на чьих бёдрах он горделиво восседает. — Знаешь, что я сейчас понял. — И знать не хочу. Ответ мимо ушей, никакого разнообразия, и этот огромный замёрзший котяра трётся щекой о рыжие волосы, задабривает, усыпляет бдительность, сжимает чуть крепче. — Тебе нужно было умереть, чтобы до меня дошло. Хватка становится посильнее, как и сжатие накахаровских кулаков, и Дазай наклоняется к самому уху, усугубляет трагичность момента, королева драмы ебаная, и шепчет, пуская мурашки от чокера на шее и до лопаток: — Чтобы до меня дошло, что обниматься с гномами не так уж плохо, как казалось в пятнадцать лет. — Сука ты, Дазай. Грудь за тонкой рубашкой разрывается поломанным смехом, ветер раздувает рыжие волосы и всё-таки уносит пачку сигарет к самому краю крыши, заставляя обоих наблюдать за падением никотиновой картонки с высоты. Дазай затыкается, чувствуя, что нужно сказать нечто важное, и даже не через силу, а желая этого, однако не особо разговорчивый Чуя перебивает. — Не понимаю, что меня так задевает. — В плане? Он мнётся, фырчит себе под нос и устраивается поудобнее, в итоге отвоёвывая какое-то личное пространство и закрываясь тем, что скрещивает руки на груди. Дазай за этим зрелищем наблюдает с глазами влюблённого дурака — можно себе позволить, когда вот-вот умрёшь. — Ты хотел сдохнуть. Ты сдохнешь. — О да. — Но это не в твоём духе, конченное ты суицидальное мудачьё, — Чуя перед ним сейчас тоже почти что нараспашку, пусть и нехотя, пусть и раз за разом отводя взгляд, пусть и выплёвывая маты и яд. Яд просрочен и больше никого не убьёт, разве что спровоцирует нежелательную симптоматику, а Дазай смотрит и думает — «было бы здорово умереть от твоей руки». — По канонам ты должен был либо забить, либо сдохнуть следом, ты же этого и добиваешься от первой попавшейся юбки. Но вместо этого ты устроил хуйню похлеще шекспировской трагедии. Дазай смотрит и понимает, что так гложет Чую. Вернее — поражает. Задевает. Добивает. С а м о п о ж е р т в е н н о с т ь — Во-первых, до чудесных юбок тебе расти и расти, даже не вздумай ставить себя в один ряд с этими прелестными созданиями, с ними двойной суицид — мечта, а не некрасивая смерть посреди поля боя с рыжим коротышкой, то ругающимся, то плюющимся кровью. Как анэ-сан твой рот ещё мылом не вымыла, — Дазай вовремя закрывает этот самый рот рукой, шикая, чтобы дал договорить. — Во-вторых, кто сказал, что в нашей истории ты не Джульетта? Рот-то закрыл, а вот руки заблокировать даже не попытался, из-за чего удар ожидаемый, но не такой уж и мощный, как мог бы быть. — Ты можешь сцеловать яд с моих губ! — Она вонзила в свою грудь кинжал, идиот несчастный. У Чуи на бедре кинжал, который Дазай бегом нащупывает и хитро щурится, но вмиг принимает собранный вид, перестаёт дурачиться и опускает ладонь на колено, мягко гладит. — Если ты и Джульетта, то с важными обязательствами. Боссы Портовой Мафии не каждый день рождаются, так что, при всей любви к Ромео, тебе придётся немного пожить. А моя свобода любит цепи, цепи на шее, и поцелуи. Никого не устроит априори лишение выбора, а Дазай снова и снова оставляет его без него, что вымораживает похлеще гор отчётов, а ещё эта информация никак не укладывается в голове, хочется наорать и хлопнуть дверью. Однако последнее Чуя сегодня и так проворачивал, но всё равно вернулся, попытка была одна, а у Дазая очевидно болит нос, раз он постоянно к нему пальцами тянется и морщится. Выяснять отношения, находясь задницей на тощих бёдрах, — проигрышный вариант, так что Чуя бесится и встаёт, отходит на пару шагов и отворачивается, смотрит вдаль. Сжимание кулаков не особо помогает, приложить бы эти кулаки обо что-то. — И поменять ничего нельзя? В смысле, — трёт лицо руками, плохо контролирует эмоции, ещё немного — и это Дазаю придётся ловить его летящим с крыши из-за неосторожности. — Аннулировать сделку? Обхитрить? Это же твоя фишка — вылезать из воды сухим, — так проверни её, блять, сейчас! Алое свечение снова охватывает аккуратный силуэт, и эмоции Чуи видны, когда он поворачивается: злость-злость-злость и отчаяние. А у Дазая за рёбрами тлеет последний уголёк. Из пепла растут розы, и по утрам на лепестках не роса, а капельки крови. — Чу. Зовёт тихо. — Отпусти меня. Рыжий исполнитель мафии знал лишь обо одном искреннем явлении в этой фальшивой сволочи — это желание обладать. Сейчас искренности слишком много, она вот-вот перекроет дыхательные пути, речь, вон, уже перекрыла — ему нечего сказать. Даже нечем возмутиться, остаётся лишь смотреть и понимать — это логичный финал для них обоих. Ожидаемо, вот только без разрушающего пункта «я отдаю свою жизнь, чтобы ты жил». Острая неслыханная боль, странное желание упасть. — Моё «нет» не играет никакой роли? — А ты правда не хочешь отпускать или тебе принципиально по-твоему? Выпрашивать у Чуи громкие слова — весёлая игра. Дазай встаёт, хрустит шеей и демонстративно зевает, направляясь к выходу на лестничную площадку, зная, что никакого ответа не дождётся, и лишь в шаге от люка слышит в спину: — Не хочу. *** xxxtentacion — spoke to the devil in miami, he said everything would be fine «прими с гордостью, что ты теперь и есть то чудо света для чудовищ темноты». Перед смертью обязателен просмотр социальных страниц и их удаление, Дазай всё просчитал. Очищает телефон, лишая все существующие организации нужной информации и сведений, которые могут спровоцировать очередной конфликт, — пусть это всё умрёт вместе с ним. Некоторые полезные данные скидывает Чуе на почтовый ящик, сетуя на то, что растерял бдительность рядом с рыжеволосым засранцем, а времени уже мало-мало, нужно всё успеть. Сомневаться в нём Дазаю не приходится, однако помощь поначалу потребуется, пусть и Коё-сан обещала глаз не сводить со своего воспитанника, как и обещала быть для него опорой во всех мафиозных и нет делах. Дазай выбрал свою сторону, когда пошёл на перекрёсток. Дазай выбрал свою сторону, когда ушёл из Портовой Мафии, а затем свалил из агентства. Остаётся надеяться, что Одасаку его выбор не осуждает, пока та самая сторона решает основательно разрушить их квартиру: Дазай ненавидит чай, поэтому глотает горячий кофе, сидя на кухне и копаясь в телефоне, а из гостиной доносятся характерные звуки отчаяния. Там треск мебели, там звон стекла, там пятидесятиэтажный поток матов, там шелест страниц — и здесь внезапная тишина. На рабочем столе телефона сопящий Чуя посреди отчётов и со сдвинутой на лицо шляпой, а у Дазая каждый раз доламывается внутри то, что не доломалось, когда приходится смотреть на эту фотографию, заходя в другое приложение. Он слышит перелистывание страниц, а затем телефонный разговор, и всё становится на свои места: Чуя ведь не привык сдаваться. Для него катастрофы хуже нет, для него не иметь возможности что-то сделать — лучше умереть, и если Дазай не остановит этот хаотичный выброс криков о помощи в пустоту, то он и до без одной минуты полночь будет что-то предпринимать, будет что-то пытаться исправить. Только одному отдающему душу на растерзание демонам известно, что исправить ничего нельзя, но он ему позволяет ощутить это незабываемое и успокаивающее — выход есть, он здесь, в конце грёбанного мира, ищи, не останавливайся. Когда шум возобновляется, гром на улице подхватывает творящийся пиздец, тогда и Дазай заканчивает с подчисткой информации. Часы гласят о пятнадцати минутах двенадцатого, и он ломает сим-карту, топит телефон в остывшем кофе, который не допил. Звук разбитого пластикового окна невозможно оглушителен, схож со звуком взрывающейся машины, если находиться близко. У Дазая аж звенит пару минут в ушах, хотя он находится в другой комнате, и на этой ноте пора заканчивать чуевский гнев, притихший после наверняка влетевшего стула в окно. Бардак, который в гостиной царил до этого, можно официально нарекать порядком; то, что творится сейчас, нельзя даже назвать последствиями ограбления или обыска, всё гораздо хуже, а срывающийся на пол мелкий дождик из разбитого окна вносит свои пасмурные краски в эту траурную картину. Чуя, сидящий на корточках у стены и закрывающий руками лицо, — последний штрих этого шедевра. Ветер уносит тепло из отапливаемой квартиры, Дазай же вышагивает к небольшой по размерам, но охватываемой целый город во время детонации, бомбе сумбурного действия. Садится рядом на корточки, теряясь в словах: он не умеет утешать. Он не хочет врать, что всё будет хорошо. Он не может сказать, что он рядом и они справятся, потому что в скором времени рядом с Чуей будет только его труп. — Ты сказал, что осуждаешь людей, которые только на смертном одре способны говорить про любовь, — освещения из кухни достаточно, чтобы заметить дрожащие накахаровские плечи, и так здорово было быть бесчувственным куском дерьма, честное слово. — Но ты меня и без этого осуждаешь, я ничего не потеряю. — Замолчи, — он убирает руки от лица, а там ярость тонет в слезах, ей нужна помощь, и Дазай собирается её спасти, выдыхая рваное и сражённое наповал «ты ревёшь», обхватывая Чую за дрожащие плечи и прижимая к себе. — Отпусти, придурок. — Замолчи, отпусти, бла-бла-бла, — прикрывает глаза, не контролируя грустную улыбку, теряющуюся в рыжих волосах. Чуя, видимо, из тех, кого категорически нельзя успокаивать во время выделяющейся жидкости из глаз, потому что эта жидкость гиперболизируется — вон, задрожал сильнее, всхлипы необъяснимо гневные, а пальцы сжимаются на рёбрах Дазая до синяков на них. — Реветь можно. После слёз дышится легче, но незачем меня оплакивать раньше времени. — Обойдёшься. — Хочешь сказать, что оплакиваешь не потерю такого красавчика, а то, что ничего не можешь сделать? — Пошёл нахуй, Дазай. — Понятно всё с тобой, упрямое ты чудище. Двойной Чёрный может ненавидеть друг друга столько, сколько им влезет, но правда в том, что у них, кроме их двоих, никого больше нет. Никто за прошедшие годы не забрался Чуе под кожу своей гнилой натурой так же, как это сделал Дазай, у которого было две причины жить, и одна из них погибла на его руках. Вторая сейчас ревёт в его руках. — Это не имеет смысла, — Дазай молчит и смотрит сквозь разбитое окно, позволяя договорить. — Крутая выходка, конечно, уверен, что никто не воскрешал никого, чтобы морально уничтожить и повесить ответственность за целую организацию, но в этом нет никакого смысла. Без тебя я жив до первой хуйни с использованием Порчи, прикинь, ублюдок? Считай, уже мёртв. — А, точно, — поразительно, что анэ-сан этот любопытный факт не уточнила, а может и сама не знала. — Нет никакой Порчи больше, Чуя. Та часть, которая отказывалась подчиняться контролю, была заточена глубоко под землёй. Осталась чистой воды гравитация. Взгляд «ты меня наёбываешь» у заплаканных глаз специфический. Дазай большим пальцем растирает по щеке дорожки слёз, пока Чуя переваривает информацию и моргает. — Наёбываешь. — Проверь, — выпускать из своих лап Чую не хочется, но приходится, усевшись на пол и немного отодвинувшись. — Прямо сейчас. — Я разнесу тут всё. — Ах, Чуя, ты уже разнёс, — разводит руки, имея в виду несчастную квартиру, по которой ураган Накахара прошёлся. — И я всё ещё рядом, смогу обнулить. Недоверчиво смотрит, а потом — как на идиота, но вздыхает и шмыгает носом, зато слёзы перестали течь. Бормочет неуверенно своё «о, дарители тёмной немилости, не тревожьте меня вновь», рассматривая руки на появление витиеватых узоров — следов Арахабаки. Ничего не происходит, Дазая это не удивляет, а Чую, похоже, окончательно выводит из колеи. — О, дарители тёмной… — Чуя, хорош. Его больше нет. — О, дарители тёмной немилости, не тревожьте… — Прекращай, — что он там говорил про моральное уничтожение? Кажется, достиг пика. — …меня вновь. Одарителитёмнойнемилостинетревожьтеменявновь. — На меня смотри, — с горем пополам перехватил руки за запястья, ладонями прижал к своим щекам, потёрся о них, чмокнул в выпирающую костяшку. — Теперь тебе я не нужен, видишь. Очередные слёзы по щекам, всё той же беспомощности, и, если Чуя позволяет себе плакать только перед покойниками, тогда всё объяснимо. А если это только Дазай достиг такого эффекта, то он мог бы гордиться, но гордиться нечем. И вот здесь нарисовывается мимолётная мысль. Как его такого подавленного оставлять одного? У демонов занята линия, а на автоответчике приятным бархатным голосом сказано коротко и ясно: «мы не можем исправить договор по причине разбитого Накахары Чуи, всего доброго». — Я так ненавижу тебя, — поэтому во время эмоциональной мясорубки вцепляется в дазаевскую рубашку. — Это взаимно, — поэтому не смог продолжить жить, даже умереть не смог, ничего без него не смог, а от безнадёжности шагнул прямиком в ад. — Ты всегда твердишь, что смысла в жизни нет, но меня заставляешь жить. — Вот такой вот я мудак. Если будет возможность, то в аду Дазай обязательно сядет за написание книги «топ фраз, которые нужно сказать перед своей смертью», потому что сейчас теряется. Он и в самом деле считает, что смысла в жизни нет, Чуя прав. Сделка с Дьяволом — эгоистичный поступок, не иначе, но у Дазая атрофированный синдром бога, и он приходит к выводу, что может вспомнить былое и самостоятельно решить — кому жить, а кому умереть. Чуя заслужил несколько лет отдыха без него — больше он не протянет. Как правило, стоит замаячить достойной кандидатуре на пост босса, и инстинкт самосохранения сойдёт на нет. Дазай даже готов поставить на Акутагаву, и если бы последний знал, что его токсичный наставник предполагает такие вещи. Дело ещё тут, конечно, в вине. Умри Чуя при других обстоятельствах… даже предположить эти другие обстоятельства не удаётся. Дазай верит в него. Именно на его аккуратные, но невероятно сильные плечи, перекладывается забота о будущем поколении — в живых остаётся лишь мощный дуэт Ацуши и Рюноске, но им всё ещё требуется помощь, и также Дазай уверен, что эти двое станут помощью и для самого Чуи. А потом они встретятся в аду, и всё начнётся по новой. Пугает только боль и эти наполненные печалью голубые глаза. Но если нужно умереть, чтобы без пятнадцати двенадцать Чуя, немного притихший в крошащихся бегущим временем объятиях, поднял голову и сам потянулся целовать, ворвался языком в рот и своими чувствами в сердце, то Дазай готов умирать самой болезненной смертью нескончаемое количество раз. Чуя, держа в руках лицо Дазая, морщится — поцелуй самый нежный из всех у них возможных, дело не в нём; смутная печаль мучается, прощается с исповедью неполноценного, принося своему носителю невыносимую режущую в груди. Они оба продрогли, и дождь отступает сегодня, оставляя лишь бешеный ветер, воющий из-за развернувшейся трагедии. Всё закончится тем, что Йокогама будет уверена в его наконец удачном самоубийстве, и способа лучше не придумаешь, и это не совсем враньё. В конце концов, лезть под дуло пистолета — самоубийство, значит и добровольно заключать договор с Дьяволом — тоже. Такого босса в Портовой Мафии не приняли бы, Чуя и сам должен это понимать. Его кандидатура гораздо лучше и надёжнее хотя бы потому, что он всегда думает лишь о безопасности города. А ещё он дико верный. Дазай лишь за этот факт готов оберегать его от смерти настолько, насколько это возможно. Без десяти двенадцать поцелуй не заканчивается, Дазай мелко дрожит, теряясь в пространстве и времени, когда его обнимают за шею и прижимают к себе так, будто к никаким демонам отпускать не собираются. Чуя дышит в шею, пока его держат за пояс, и прикусывает тонкую кожу там, где сонная артерия, успевая напомнить, что главный адский пёс здесь он. Дазай улыбается без пяти полночь прямо в чуевские губы, даже не зная, что на него уже пущена погоня. Дверь открыта, но гостей никто не ждёт, правда вряд ли гостям бы помешали отсутствие приглашения и несколько поворотов ключом в замочной скважине. Адские псы застыли в проёме и не смеют вмешиваться, пока Двойной Чёрный любят друг друга. По-нормальному. За минуту до смерти одного из. За минуту до поломки второго из. Если Чуя пытался его защитить, притесняя поцелуем к стенке и загораживая собой, то это не сработало, и ровно в полночь с губ Дазая сорвался не тяжёлый вдох, а пронзительный крик, который будет преследовать будущего босса Портовой Мафии годами. Так кричат во время пыток, им ли не знать, и под чуевскими ладошками на груди Дазая расцветают алые пятна крови. Псов видит только Дазай. Чуя же видит только умирающего Дазая. Поистине ювелирная работа — разодрали к чертям всю грудь и свалили, оставив подыхать. Секунд тридцать назад эти двое выцеловывали с губ друг друга треклятую нежность, а теперь Чуя видит рёбра Дазая не через кожу. Ну, то есть, совсем. Они разделяют боль: один физическую, другой душевную, однако Дазай больше не кричит, дышит же едва, а Чуя делает это вместо него. А ещё он гладит его по волосам, склонившись над ним, лежащим на грязном полу, как Дазай и хотел. Изо рта течёт кровь, пузырится на каждом выдохе, заполняет глотку, и ему так жаль, что вместо слов выходит жалкое бульканье, выходит только сжать чуевскую руку что есть мочи — больно-больно-больно. Одасаку, умирая, так много важного ему сказал, а он не может попрощаться со своей блядской любовью; не может успокоить и сообщить, что не жалеет о совершённом выборе; что он всю жизнь потратил на поиск идеального способа умереть, а он всегда маячил рыжими волосами перед глазами. Быть может, Чуя и так всё понимает. Без слов. Во всяком случае, говорит он об этом тоже — вместо него, срываясь с шёпота на крик, и затем целует в лоб. Как покойника.