Ад пуст, все бесы здесь

anachronism — crywolf «руки, которые ты отпустил, будут сниться, и гладить тебя по волосам». Технически, человек тридцать процентов своей жизни отдаёт даром. Дазай, по словам Чуи, не человек, а пиздец, и даже без такого определения ясно по перманентно сонной роже, что он спит меньше. Он потратил всё своё существование на игнорирование здорового сна, да и обычного сна в целом, выживая на таблетках и энергетиках; добился непременного успеха — процент траты жизни на физиологическую потребность явно с тридцати упал до двадцати. А теперь, когда ему осталось жить меньше суток, решил выспаться. Справедливо ли? Чуя касается сгорбленной спины пальцами, выглаживает выпирающий позвоночник, как выглаживает отсутствующую — так сказала посланница Дьявола, Дазай всё ещё чувствует, что там что-то копошится и не даёт покоя при виде спрятанной тревоги на дне заспанных голубых радужек — душу тем, что банально дышит. — Выспался? — Твои сигареты такие мерзкие, — безобидное солнце слабо греет сквозь занавески, а Дазаю необязательно поворачиваться, чтобы увидеть из-за падающих на постель лучей золото в рыжих волосах, но он разворачивается, выдыхая прошедший через лёгкие никотин. Разворачивается потому, что это последнее сочетание Чуи и единственной звезды в солнечной системе, которое он увидит. Чуя на него фыркает, возвращает приподнятую голову на подушку и роняет руку со спины на бедро. — Тебе никто их и не разрешал брать, ещё и курить в кровати. Охуел вкрай. Он ведь и не ждал, что эти двадцать четыре часа пройдут как-то по-особенному. Реальней было бы разругаться с Накахарой и свалить в своей привычной манере решения проблем, чтобы тихо себе удавиться кровью ближе к полуночи где-нибудь в канаве. В полном одиночестве. Сон в руках Чуи не может быть хуже этого. — Сколько времени? А всё равно так паршиво. — Почти четыре. — Нихера нас вырубило. Вырубило их объяснимо: Чуя был вымотан, а Дазай в отсутствие рыжего комка злости под собой спал урывками. Отключался, когда организм, говоря чуевским жаргоном, не вывозил. Сигарета в пепельнице истлела, а ветер из открытого окна растаскал дым по всей спальне. Чуя — та ещё бестолковщина, но он не слепой. Поэтому, когда тишина трещит по швам его звонким голосом и возмущённым вопросом, Дазай успевает перебить: — Что бы ты сделал, если бы знал, что тебе осталось жить меньше дня? У него сравнительные обороты в адрес глаз Чуи закончились, так что он со всем спокойствием смотрит в них, будто спросил о погоде или любимом домашнем животном. Собаки, кстати. Чуя и гавкающие сорванцы — то ещё зрелище, стоящее заткнутой фобии. Но он любит и котов, однажды даже притащил одного домой за своим плащом, ругаясь на дождь и людей, из-за которых животные остаются бездомными. Крохотный клубок весь вечер подвергался обильному вниманию со стороны Накахары, а Дазай, ожидавший это внимание, в общем-то, в свою сторону, не разрешал вымытому и накормленному котёнку лезть на диван, за что получил коготками-иголками по левой ноге и заслуженный подзатыльник. Кота пришлось отдать в приют, потому что Чуе график работы не позволял уделять ему должное внимание, а Дазай не просто ревнующий к коту кусок идиота, а желающий поскорее сдохнуть кусок идиота. Вынужден был он ещё признать, что пушистое чудище и грозный исполнитель мафии — убивающий тандем, и не только силой с когтями. — Эм, — возвращаясь к настоящему моменту. Как уже говорилось, к тупым идеям и вопросам Дазая не привыкать, так что Чуя спокойно реагирует, даже задумчиво переводит взгляд на стену, однако беспокойство из глаз никуда не девается. — Напился бы, вероятнее. Занялся сексом, если в условиях указано, что я здоров. — Как примитивно, — подушка летит в дазаевскую морду. Ржёт, придурок, но сейчас иначе. Горько как-то, что ли. — Каждый третий так отвечает. Каждый второй говорит, что рассказал бы близким о том, как их любит. — Если нужно быть на смертном одре, чтобы сказать об этом, то сдалась ли эта любовь? — Некоторые испытывают затруднение в озвучивании того, что чувствуют. Такое состояние принято называть алекситимией. — Пусть тогда и не озвучивают. — Почему же? — Их близким от этого легче не станет. И отпустить, вероятнее, будет труднее. Зачем нагнетать? Дазай прервал зрительный контакт, моргнув и опустив взгляд на покрывало. Анализировать слова Чуи бесполезно: он больше опирается не на логику, а на человеческий фактор, причём, не всегда даже это осознаёт. У него поразительно развита эмпатия, Дазай на собственном опыте убеждался достаточно раз, что ему легче поставить себя на место другого человека, чем отучиться материться при анэ-сан. С поддержкой дела обстоят иначе: Накахара даже себя поддерживать не умеет, а вот запихивать какие-то грызущие сомнения поглубже и игнорировать их существование научился искусно. А когда Дазая чересчур накрывало бренностью существования, когда хотелось лежать и молча сверлить полуоткрытыми янтарными паутину на потолке сутки напролёт, тогда Чуя приходил раньше обычного с работы, переодевался и жался под бок, вытаскивая из лап безграничной пустоты. Так что резон в его словах имеется. — Может поговоришь со мной уже и перестанешь тянуть Акутагаву за его торчащие куски плаща? — Классный эквивалент фразеологизму про кота и хвост. — Дазай. Пришлось наклониться, всё существо вопило: скорее наклоняйся и целуй эти потрескавшиеся губы, иначе на Йокогаму сию секунду упадёт метеорит. Дазай целует не поэтому, а потому, что он эгоистичная сука, беспокоящаяся за собственный внутренний взрыв. Поднимая пальцами подбородок Чуе и толкая в его поддающийся напору рот язык, взрыв всё же происходит, но он тихий, прямо космический, и без разрушительной ударной волны — в космосе ведь нет давления. Детонация рассеивается по велению руки, давящей на его затылок в безмолвном и одновременно громком «остановишься — будем ругаться», и Дазай намерен отложить неизбежное на неопределённый срок, подтягивая ноги Чуи, обхватившие его пояс, выше, и ломая тонкие брови секундной болезненной вспышкой. Чуя выцеловывает остатки его души так, будто оберегает их от адских псов. Елозит под ним горячим и живым, пока не решает, видимо, вспомнить былое: мстительно сбрасывает с себя и забирается сверху, и Дазай, ушедший в нирвану от крышесносного поцелуя, лишившего его кислорода без двух минут смертельно, нечаянно сбивает локтем идиотские электронные часы с прикроватной тумбочки в протест проёбанному времени. Взъерошенный и возбуждённый Чуя тормозит со стягиванием футболки, смотрит на крупные осколки с проводами на полу с порывом что-то сморозить из разряда: «ты еблан? ты еблан», и Дазай, конечно, спорить не будет, а сейчас — сотню раз с превеликой радостью согласится, из-за чего заканчивает этот диалог не начатым, помогая избавиться от шмотки, которая мешает кожа к коже, и возвращая исцелованные чуевские губы туда, где им самое место, — на свои. В конце концов, умереть в процессе мокрого поцелуя, пока Чуя никак не может определиться: хочет он больно оттягивать его волосы или мягко вплетать пальцы в них же — мечта идиота, а Дазай тот ещё идиот, обративший нужный им обоим разговор в не менее необходимый секс. Противоречие здесь, в нём, в млеющем Дазае, вслепую стаскивающим последние куски ткани, и с ним же пять минут назад, когда заклеймил ответ Чуи примитивным. Ремарка здесь нужна и вопит об универсальности Двойного Чёрного, вцепляющегося в друг друга замертво — никак не разлепишь; им обоим глубоко плевать на то, кто кого будет ласково или грубо трахать, обстоятельства и звёзды сами сходятся сегодня так, что Чуя сглатывает и не моргает, пока Дазай имеет себя же в рот аккуратными накахаровскими пальцами. В иной раз Венера бы в Стрельце не была, и не Дазая бы внимательно, долго и мучительно растягивали, сцеловывая жалобное хныканье и умоляющие стоны. Чуя берёт Дазая с бранью, тонущей в его же мокрой шее; находиться между разведёнными ногами этой сволочи и сохранять спокойствие — испытание не для эмоционально-нестабильных. На большее словами через рот, чем «блять, блядство, бля-ять», он физически в данный момент неспособен, и Дазай улыбается, закатывая глаза и издевательски не забывая по-блядски самостоятельно насаживаться. Они сотканы из идеальных противоречий: Чуя — гибкий, сильный, Дазай же — хилое бревно бревном, но вне кровати; здесь он и ноги на плечи без труда закидывает, и ломает над собой, нагибает, чтобы, мать вашу, в плывущем фокусе только он, чтобы пустоту выжирающую наполнял рычащими стонами сквозь зубы. Чтобы если и метеорит упадёт, то только на них двоих. Пока у Дазая колотится, вопреки летящим бессердечным стереотипам, вполне реальное сердце, Чуя вколачивается в него, кусает за лезущие ему в рот пальцы и вдавливает своей рукой его руку в сбитую к чёрту постель. Их секс без труда довёл бы любого эстета девятнадцатого века до сердечного приступа болезненной нуждой друг в друге, красивой до рыдающих кровью ангелов. Дазай успевает всё испортить в двух секундах от оргазма, переплетая их пальцы. Чуя над ним возмущённо стонет и задыхается, дрожит из-за кольнувших чувств и сокращающихся мышц, ругает галактики, саму вселенную и Дазая, упирается лбом в покрытую уродливыми шрамами грудь и руку не отпускает даже тогда, когда находит в себе силы сползти на кровать. Солнце светит ярче, или это всё-таки сексуально удовлетворённый Чуя — Дазай ещё не решил. — А теперь перейдём к делу. — Давай ещё раз, раз ты не угомонился, — волосы липнут к мокрому лбу с заметной пролегающей морщиной, и Чуя в раздражённо-заботливом жесте убирает их назад. Из-за собственных дико жарко, так что руку из дазаевской хватки вытащить приходится, чтобы дотянуться до резинки под подушкой и сделать неаккуратный хвост. — Второй раз не прокатит, говори. Сперму, кстати, тоже неплохо бы стереть, но этот еблан — расточитель не только бинтов, но и влажных салфеток, которые лежали как раз для такого случая. Чуя пялится на бледное бедро, по которому стекает его же последствие оргазма, и с трудом находит в себе силы оторваться, чтобы посмотреть в блестящие и прищуренные наглые глазища. Эта сволочь хитро давит лыбу, приподнимая брови, а Чуя цокает, закатывает глаза и сдувает лезущую в глаза прядь. — Я слушаю. — Ты мне всё равно не поверишь, так что давай продолжим. — Не поверю во что? — В то, что я продал за тебя душу и к полуночи, вероятно, буду растерзан адскими пёсиками, но это последнее, о чём я хочу разговаривать после секса, так что, либо мы идём в душ вместе и там продолжаем, либо мы продолжаем тут, а ещё есть вариант, где ты такой сильный и всемогущий на руках относишь меня в наполненную пеной и лепестками роз — я, кстати, люблю красные — ванну. В конце этой истории ты обязан подать фен. — Ты что? — Чуя, — этот же Чуя уже начал прикидывать, когда и чем это чучело могло обдолбаться. — Не напрягай голову, там всё равно пусто. На небе яркий звездопад или ракетная угроза. — Кончай хуйню нести, лучше скажи, где мой телефон, — под подушкой его не обнаружилось, на полу вместе с разбитыми электронными часами — тоже. Не то чтобы Чуе горелось лицезреть количество пропущенных от Коё, но сообщить боссу о том, что он в порядке, надо бы. А ещё Дазай бесил, и если он сейчас не займёт руки, то наверняка всечёт по хоть и красивой, но охуевшей роже. — Я с тобой разговариваю, кретин. — Кончил я пять минут назад, — очень остроумно, аж до цоканья. Наблюдает за тем, как эта каланча лезет открыть тумбочку, при этом не вставая, и вытаскивает оттуда белый айфон с паутиной трещин на экране. — Держи свой телефон, только не ворчи. — Он не включается, — разъёбанность дисплея не удивляет, если он был во время использования Порчи с ним. Каждый раз одно и то же. — Разряжен? Чуя цыкнул и слез с постели под разочарованный дазаевский вздох, умело перешагнул через осколки и, оставив телефон висеть на кабеле, пошёл по-быстрому в душ. «По-быстрому» не получилось. Если бы он не хотел, чтобы Дазай залез под тёплые струи к нему, то закрыл бы дверь. А так и возмутиться нечем, поэтому, подставляя лицо воде, молча и одобрительно смотрит на то, как тот запихивает покрывало в стиралку, а потом забирается в душевую кабинку с довольной миной под названием «мы та-ак давно не виделись». — Для продавшего душу ты слишком удовлетворённый, — Чуя прижимается спиной впритык к стене, а Дазай нависает над ним и тянется к баночкам с вкусно пахнущими гелями для душа. На секунду тормозит и бросает взгляд на него. — Я всё ещё хочу промыть тебе желудок от дряни, которую ты сожрал, чтобы такое сморозить, если что. — Как я могу быть неудовлетворённым, когда ты такой красивый, — пиздец приехали. Рельефную грудь Чуи начали заботливо тереть мочалкой с кокосовым молочком, Чуя же, в свою очередь, дотянулся до шампуня и принялся мягкими движениями вспенивать его в каштановых лохмах. Дазая пришлось чутка нагнуть, да. — Конечно, не красивее меня, но ты идёшь вторым среди самых красивых людей в Йокогаме. — *Ками, заткнись? — А ты дотянись и заткни. Чуя дотягивается и затыкает — его два раза просить не нужно. Кроме боли, не заполнить пустоту никак — Чуя одним своим сжигающим дотла существованием ставит это утверждение под сомнение, а внимательными руками, то агрессивно сжимающими плечи, то мягко выглаживающими торчащие ключицы, и вовсе обращает эту константу в переменную. Пустота полна. Дазай не верит в существование рая, зато охотно принимает за действительность дьявольские каноны. Данте Алигьери — великолепный итальянский писатель, прошедший через написанные им же девять кругов ада и поехавший крышей на фоне всех увиденных ужасов. Как итог этого сумасшествия: выдуманный рай, обратный эффект психогенной амнезии, где его возлюбленная сияет ярче ангельского нимба. Ни ему, ни Чуе небесные врата бы не светили в конце туннеля, даже если допустить это не как результат испытанного кошмара. Даже если отбросить и кощунственно игнорировать кровь других людей, в которой они не по локоть, а по горло — Дазай, вон, ещё чуть-чуть — и захлебнётся. В Средних веках рыжих сжигали на кострах, нарекая ведьмами, а он наматывает на кулак эти огненные волосы, впитавшие запах смерти, и готовится молиться на них. Полночь — время для исполнения желаний, и его давняя мечта сдохнуть наконец сбудется. Осталось немного подождать и пережить бурю в лице Чуи. Которую, кстати, избежать не выйдет, потому что набравшийся сил Накахара не угомонится, пока не разберётся в происходящем; тянется к телефону, по пути натягивая домашнюю одежду, и даже Дазай следует примеру и одевается, хотя охотно остался бы без шмоток в середине сбитой постели и с Чуей рядом. К сожалению, вряд ли они сегодня туда вернутся. Дазай так точно, у него даже всё критичнее — не вернётся никогда. Потому, одевшись, скрещивает руки на груди и прислоняется плечом к косяку, следит за сменяющимися эмоциями Чуи, включившего наконец телефон; он прекрасно осведомлён о привычках бывшего напарника, так что сегодняшняя дата его явно вводит в диссонанс, когда её краем глаза подмечает — хмурится, решает, что это айфоновские глюки, и лезет в количество сообщений. Не проходит больше десяти секунд, как телефон вибрирует и на экране даже с места Дазая можно распознать селфи Чуи с анэ-сан на фоне красного заката со стороны порта. Чуя колеблется, морально готовясь к промывке мозгов по-коёвски, ведь с пятнадцати лет так и не приучился лишать наставницу беспокойства после трудоёмких миссий с использованием Порчи, из-за чего не звонил и не отчитывался о своём состоянии, порой даже забывая врубить телефон. Дазай со спокойной усмешкой прикрывает глаза, позволяя ностальгии наполнить себя с головы до пят и покрыть мурашками. — Да? Актёрскому мастерству у Дазая понабрался, аж не скажешь, что с десять минут назад по-дьявольски стонал и по-блядски раздвигал ноги, — вылез прямиком из ада. — Анэ-сан, я чувствую себя приемлемо, не волнуйся об этом ни минуты, — ему необязательно слышать то, что говорит Коё, — представить, сложить дважды два он может. Женщина, ставшая наставницей для пятнадцатилетнего агрессивно настроенного ко всему миру мальчишки, сумевшая выстроить с ним доверительные, а потом и дружеские отношения, оберегала его по сей день и сдувала пылинки. Женщина, убитая горем, спровоцированным его же смертью, перешагнула через ненависть и принципы, когда согласилась сотрудничать с тем, кого презирала, чтобы вернуть своего мальчика. Только благодаря ей Портовая Мафия считает, что их исполнитель по сей день валяется на койке из-за разошедшегося ни на шутку Арахабаки, — и сомневаться никому нету смысла, половина Йокогамы лицезрела это шоу. Единицы, узревшие истину, в которой от Чуи Накахары не осталось ничего, погибли следом — бог огня шутки шутить не будет ни с одним любопытным болваном. — Дазай? — он отключился и перестал слушать разговор, поэтому болезненная гримаса разбивается о пол, когда он поднимает глаза на Чую, адресовавшим его имя Коё, и натягивает безупречно-сломанное выражение лица. Маски трещат по швам, не лезь собирать — поранишься. — Стоит, дышит и бесит меня, ничего нового. — Эй, — Чуя растерянно морщится, когда смотрит на него, фейспалмит, когда Дазай дует губы, и продолжает топтаться на месте, не имея возможности отойти из-за розетки. Любопытный факт, доводящий до трепета в груди: если бы Дазай стоял на его месте, то был бы вынужден согнуться, так как расположение двух дырок, имеющих связь с космосом и электричеством, — не самое выгодное для высокого роста. Чуе же можно даже приподняться на носочках. — Передай ей, что я условия сделки выполню даже раньше предполагаемого, пусть не волнуется. Условие — конечная остановка жизни Дазая. Коё — не Коё, если бы не воспользовалась удобным случаем подтолкнуть его к смерти, хотя Дазай и без того прекрасно самостоятельно подталкивается к краю пропасти. — Какой сделки? — спрашивает у него, но анэ-сан что-то отвечает, и вряд ли, конечно, она выкладывает ему всю правду на блюдечке с перламутровой каёмочкой, беспокоясь за нервную систему своего подопечного, однако Чуя хмурится пуще прежнего и сжимает телефон крепче. — Босс? Дазай чуть ли не хлопает себя по лбу. Точно. Как он мог забыть. Ах. — Что? — необязательно поднимать глаза, чтобы увидеть, что Чуя смотрит на него, эм, с долей охуевания. Этот же Чуя плохо влияет на Дазая — вся брань в его активном словаре только от него. У Чуи от Дазая способности к актёрскому мастерству, пусть и не самые лучшие из-за неумения Накахары держать свой гнев в узде, но он пытается. Правда, сейчас он точно пытаться не будет. Дазай аж в предвкушении — обещал же ему выделить час безостановочного ора. Ничего смертельного не случится, если час гиперболизируется во всё оставшееся дазаевское время. Ну, точнее, смертельное кое-что случится, но не по этому поводу. Чуя нервничает и на автомате сжимает кулаки, ненароком включает динамики, и Дазай слышит последние слова Коё, прежде чем она отключается: — Нужно будет поговорить — приходи. В общем-то, Чуя ей действительно охотнее поверит, чем ему. Дазай не обижается — знает, какую ересь порой несёт. С него он не сводит глаз, пока пытается вернуть технику в безопасное положение и по пути не расхерачить о пол, о стенку, или не расхерачить сам пол и саму стенку. В коридоре всё ещё зияет дыра, её, правда, достаточно на их небольшие квадратные метры. Ломай дома, круши шестиэтажки. Крохотное разрушение с тяжёлыми кулаками и грозным взглядом. Дазай не боится, Дазай очарован. — И когда ты мне собирался рассказать? — дыхательная гимнастика не помогает, но он пытается, изо всех сил старается, а брови выдают с потрохами, то поднимаясь, то опускаясь. Дазай со всем спокойствием наблюдает за ним, пытаясь просчитать, в какую сторону ему лучше увернуться, чтобы чуевский кулак не добил раньше положенного. Не то чтобы от этих изящных рук не хотелось умереть. Элементарно дело в том, что он не уверен в надёжности сделки: может, если умереть не так, как положено, то договор будет аннулирован. Эти твари могут посоревноваться с ним в изворотливости и даже одержать победу. — Конкретнее? О чём рассказать? — Ты издеваешься? — Чуя недолго сдерживает эмоции, в итоге шумно вдыхая и потерянно моргая, после чего шагает к оставшимся сигаретам и пепельнице, едва ли не наступая на осколки на полу, заставляя тем самым Дазая незаметно дёрнуться с места. Спустя одно мастерское щёлканье зажигалкой эти осколки начинают дрожать, как и кольца на карнизе, подхваченные гравитацией, а через три затяжки Чуя снова разворачивается к нему. — Почему ты не сказал, что босс убит? Это даже вызывает умиление — Мори никогда не заслуживал этой слепой преданности. Он тоже не заслуживал. И не заслуживает по сию секунду. — Прости, малыш, позабыл. — Пизди больше. Про то, что его место теперь твоё, ты тоже позабыл? — гравитация с каждой минутой всё сильнее выходит из-под контроля, как и эмоции Чуи, однако первое пока ограничивается мелкой дрожью небольших и лёгких предметов, а второе пронзает Дазая насквозь. Он аж вспоминает, что такое чувствовать, глядя в эти расстроенные горные васильки, время от времени скрывающиеся за плотными клочками дыма. Такое себе сравнение с голубыми глазами, теряешь хватку, Дазай. — Технически официального назначения не было. — Технически я тебе сейчас въебу, — приходится отойти, когда чей-то одеколон летит с комода на пол и разбивается. Судя по запаху — парфюмерия Чуи, которого сейчас так невероятно хочется прижать к себе и деактивировать смутную печаль. — Каким, вообще, образом? Ты ведь предатель. Но подходить сейчас к Чуе ближе, чем на метр, опасно для здоровья. У Дазая от рождения отсутствует инстинкт самосохранения, так что он делает шаг к нему, даже приподнимая руки в жесте «сдаюсь». На Чую это редко действует, но вот разгромленной гравитацией квартиры для полноты картины только не хватало. — Мори много чего недоговаривал, тут нечему удивляться. Также он понимал, что нет претендента на пост босса лучше, чем я. Вот только проблема в чём, — Чуя хмурится и раздражённо уворачивается от дазаевской лапы, что тянется лечь на его щеку и угомонить то ли способность, то ли его самого. — Я никогда не был заинтересован в этом. — Мне похуй, до тебя ведь даже не доходит, почему я злюсь. — Предполагаю, ты расстроен из-за смерти Мори? — Не только! — пепельница в руках Чуи осыпалась крохотными осколками от давления гравитации и в целом его мощной хватки. Дазай совершил глупость, успев положить ладонь на шею Чуе и деактивировать способность: тот зашипел и заматерился, когда защитный барьер гравитации пал под натиском исповеди неполноценного, а часть осколков теперь без труда вонзилась в его пальцы и линии жизни. — Сука. — Тихо, дай сюда, — заботу в порыве злости проигнорировали и растоптали, вырвав руку и, под охуевающий взгляд из разряда «хуже ребёнка», самостоятельно принялись вытаскивать колючие осколки, роняя их с каплями крови под ноги и морщась. — Ты всё равно сам все не вытащишь. — А ты всё равно не можешь не пиздеть на пустом месте. Ах вон оно что. — Есть ведь разница между «недоговаривать» и «врать». — Для тебя — нет. Так уж вышло, что большинство разборок сводятся к уходу Дазая из мафии, будто это зафиксированная точка их скандалов, из которых материализуются другие. Причём обе стороны в этом моменте ни в жизнь не уступят, и даже в данный момент, когда Дазай всеми силами пытается утихомирить назревающую ссору, одного намёка на это достаточно, чтобы он развернулся и вышел из комнаты. — Вали-вали, у тебя ведь это хорошо получается. Впрочем, никто никуда не свалил. Дазай вернулся с одним из фолиантов с недовольной рожей, а Чуя как раз ретировался в ванную комнату, стоял над раковиной и продолжал издеваться над собственной ладонью, ежесекундно вспоминая собаку женского пола. — Я надеюсь, что твою память не отшибло, и ты помнишь, с кем ни агентство, ни Портовая Мафия не могли справиться? — Дазай старается выглядеть невозмутимо-похуистично, но Чуя несколько раз в отражении зеркала замечает, как карий взгляд обеспокоенно застывает на его ладони. Тьфу ты блять. — Приму твоё фырчание за согласие. Так вот, Чуя, наш план с треском провалился. — Твой план. Маленькая гадость. — Мой, хорошо, — приходится собрать всю закалённую выдержку. — Суть была в том, чтобы я добрался до источника и деактивировал способность. Вот только это была не способность, и я ничего не смог сделать. — Он вроде Лавкрафта? — заинтересованность победила злость на долю секунды, и Дазай немного угомонился, вспомнив, что выходить из себя рядом с буйствующим Чуей бесполезно, — точнее, чревато излишними травмами. — Не совсем. Хотя мне до сих пор непонятна сущность Лавкрафта, поэтому не буду точно что-то утверждать на этот счёт, — непривычные незабинтованные лапы принялись листать махину, а в белоснежной раковине капли и разводы крови покрывали уже большую площадь. — У него было что-то вроде сделки с Сатаной. — Похоже на наебалово. — Я тоже так думал, пока не увидел, как… — «как Арахабаки, выбравшийся из мёртвого тебя, пал под мощностью этой демонической силы». — Пока не увидел необъяснимое. Суть даже не в этом, а в том, что я нашёл подход к этой твари. Чуя прикусил губу от боли, но, конечно же, и не пискнул, мы ведь сильные и с высоким болевым порогом, а Дазай психанул, положив книгу на бортик ванны и притянув истерзанную руку к себе. Накахара возмутиться силой не успел: Дазай наклонился и подхватил зубами крохотный осколок, который вонзился, видимо, в мышцу и причинял больше боли, чем остальные. Поранив нижнюю губу и сплюнув две разные группы крови на осколке в раковину, он не закончил, чувствительным и шершавым языком скользя по поверхности ладони, проверяя на оставшиеся. Чуя аж заткнулся, а Дазай вытащил такими темпами ещё три штуки и слизал кровь. Собственные пальцы, не собирающиеся отпускать Чую даже после окончания специфического оказания первой помощи, тоже были в крови, а глаза Дазая с трудом выловили бегающие напротив — почему-то так важен зрительный контакт. — Ему требовалась сила Арахабаки, — Чуя дёрнулся, но Дазай не отпустил, напирая пронзительным и серьёзным взглядом, а ещё нарушением личного пространства. — И Мори. В общем-то, наш директор тоже не так прост. Как и предыдущий Двойной Чёрный, Чуя. Вот эта книжонка, — кивнув на почти свалившийся фолиант, Дазай предусмотрительно обхватил руку покрепче, чтобы в случае возникновения смутной печали быть начеку. — Открывает глаза на многие вещи. Мори не просто погиб, а заключил сделку, благодаря которой мы смогли избавиться от этой твари в Йокогаме. Он умер, защищая свой город. Чуя затих, переваривая услышанное, и Дазай подавил в себе сентиментальное желание поцеловать его в лоб — вероятность огрести кулаком больше, чем вероятность успокоить. — Директор благодаря этой же книге смог взять под контроль Арахабаки. Без сосуда он едва ли не погубил весь… — В смысле, блять, без сосуда? — Чуя, ты же прекрасно понимаешь, к чему я клоню. Я не шутил. Что ж, он и так долго держал себя в руках, однако терпение лопнуло окончательно: вырвав руку, которую бы стоило обработать перекисью, Чуя с размаха вмазал ею по дазаевской морде. Что-то хрустнуло, повисла тишина, в ходе которой Дазай провёл языком по крови на губе, потёкшей из носа, и болезненно усмехнулся: — Сам же просил правду. Опасный комок агрессии сжал кулак и разжал, после чего шумно втянул воздух и обошёл Дазая, вышел из ванной комнаты, зашумел открывающимся шкафом, — видимо, переоделся — а потом звоном разбитого стекла — предположительно стеклянный кофейный столик, но, возможно, и зеркало. Входная дверь хлопнула тогда, когда Дазай попытался остановить кровь самым конченным способом — запрокидыванием головы, когда это делать было ровно так же можно, как и глотать таблетки для снижения давления при цифре меньше нормы. Чуя ушёл.