Siren

Чонгук несётся к дому на всех парах, холодный ветер выдувает из его крови пары алкоголя, собирающиеся над головой тучи как никогда подобают его настроению. Противно. Жутко, противно и стрёмно. Перед глазами парня не может рассеяться образ этой сирены, поедающей утопленного Лихёна. Он ведь говорил на полном серьёзе. Признался, что утопил его и сожрал. Отрывая куски кровоточащей плоти, не без удовольствия копаясь во внутренних органах. И ведь наверняка за один день этот парень не успел бы съесть целый труп. Мёртвое тело днями гнило на дне мутного, одинокого озера, подъедаемое не только этой недорыбой, но и другими мелкими водными тварями, насекомыми, пресноводными… Парень не выдерживает и опустошает желудок в ближайшие кусты. Отвратительно. Ему никогда не было настолько тошнотворно от одних только мыслей. Домой он приходит обозлённый, выпустивший когти в ментальном смысле и готовый шипеть на всё, что попробует подойти к нему. Слава богу, что родители уехали за покупками, оставив дом в распоряжение Чона, иначе ссоры и масштабной истерики было бы не избежать. Завалившись на незаправленную кровать, первое, что Чонгук хочет сделать — разделить своё отвращение с кем-то, чтобы не держать его в себе, и первой, кто становится жертвой буйного подростка, оказывается попавшаяся на глаза страница Намджуна в соцсети.

Чонгук — Хён, привет. В общем, я приехал на дачу с родителями на выходные и решился пойти на озеро, где утонул Лихён три месяца назад. И мне так паршиво сейчас, ты не представляешь

Ответ приходит менее, чем за минуту: Намджун — Привет. Зачем ты туда ходил? Искал парня с рыбьим хвостом?~

Чонгук — Не смешно и, представляешь, я реально нашёл того парня! Только ты мне не веришь и вряд ли поверишь, так что смысла говорить нет.

Намджун — Эй, ну ты чего? Знаешь, я после смерти Лихёна долго размышлял насчёт твоей «русалочки». Много чего пересмотрел и перечитал и подумал, что, может быть, ты и не врал. Скажи вот мне честно, как другу: ты это придумал или нет?

Чонгук — Клянусь своей PlayStation, это правда! Я могу показать тебе его на днях, если ты ещё здесь живёшь

Намджун — Окей, с удовольствием оценю твоего нового друга ^_^ Как насчёт встретиться завтра, у нашего шалаша?

Чонгук — Нашего шалаша?

Намджун — Ну да, нашего. Мы построили его ещё тогда, с Лихёном, помнишь? Он до сих пор стоит. Тебе будет удобно в шесть вечера? Тогда мои родители уедут

Чонгук — Окей, договорились. Только есть ещё один момент. У тебя дома есть мясо? Обычное, сырое. Если есть, то захвати немного в контейнере

Намджун — А это ещё зачем?

Чонгук — Покормить этого, хвостатого. Он мне сегодня чуть пальцы не откусил и суши выпрашивал

Намджун — Так, стоп! Ты говорил с ним сегодня? И у тебя были суши?! Чонгук театрально закатил глаза. Беседа с другом окончилась достаточно быстро, поэтому, убив пару часов на Твиттер и Ютуб, Чонгук лёг спать в час ночи. Завтра предстоит тяжелый день, и чёрт знает, захочет ли этот рыбохвостый людоед общаться вообще. *** — Э-эй! Как там тебя… Чи… Чимин! — водная гладь остаётся мирной, без признаков наличия получеловеческого юноши в озере. Намджун без интереса посматривает по сторонам и Чонгуку кажется, что тот до сих пор считает, будто Чон лгал насчёт того, что действительно видел здесь «русалку». — Слушай, может, пошли отсюда? — предложил Ким. — Я думаю, эта русалка не хочет нас видеть. — Не русалка! — в один голос произнесли Чонгук и показавшаяся из воды голова недовольного Чимина. Намджун широко распахнутыми глазами глядит на сирену, а та, переведя взгляд на Чонгука, в один момент расцветает в радостной улыбке. — Чонгуки! Ты вернулся! — счастливо хлопает в ладоши сирена и подплывает ближе к берегу и ошарашенному Намджуну. — А это кто? — парень хмурится, глядя на незнакомца, принюхивается и вновь меняется в лице, кажется, вспомнив его запах. — Это Намджун. Он принёс тебе еды, — спокойно говорит Чон, перехватывая контейнер из чужих рук и тряся им. Чимин приоткрывает рот и зачарованно следит за чужими манипуляциями, а когда Чонгук подходит ближе к воде, уже без страха, раскрыв контейнер, до сирены доносится аромат мяса. Он едва не выбрасывается на берег, позволяя и Чонгуку, и Намджуну узреть переливающийся чешуйчатый хвост и жабры на шее. То, с какой жадностью парень начинает рвать акульими зубами кусок сырого мяса, заставляет Намджуна поёжиться и сделать пару шагов назад, держась ближе к Чонгуку. — И, это… Ты говорил, это он утопил Лихёна? — шёпотом спросил Ким. — Да, но я тебе не говорил, что он ещё и сожрал его, — абсолютно спокойно произносит Чон, а Намджун, переведя ошарашенный взгляд на сирену, видя, как Чимин уплетает здоровый кусок мяса, разрывая острыми зубками-треугольниками в два ряда и глотая почти без пережевывания, почти не находит причин сомневаться в правдивости слов младшего. — Спасибо! — радостно восклицает Чимин с выражением абсолютного счастья на лице. Кажется, такие яркие, светлые искренние эмоции Чонгук видит впервые за всю свою жизнь. — Да не за что... в общем-то, — несмело говорит Намджун и, чуть осмелев, подходит немного ближе к улыбающейся сирене. — Ты же нас не сожрёшь? — Нет, конечно, — изумлённо мотает головой юноша. Намджун с облегчением выдыхает и присаживается на корточки у самой воды, изучающе рассматривая паренька. Серебристый хвост, чешуйчатый и переливающийся на солнце, с плавником на конце, похожим на полупрозрачный шёлк. Юноша выглядит поистине чудесно, и тот факт, что он является именно тем, кто убил друга Намджуна и Чонгука всего каких-то пару месяцев назад, Ким старательно игнорирует. Детская невинность сирены во многом этому способствует. — Можно коснуться хвоста? — осторожно спрашивает Намджун. В ответ Чимин с улыбкой кивает, доверившись человеку, и разворачивается спиной к воде, выбрасывая мокрый хвост на сушу. Молодой человек осторожно касается чешуи в области бёдер, от чего сирена несильно ударяет плавником по песку, что Намджун принимает за неявное недовольство и переносит ладонь ниже, к менее чувствительным областям. На ощупь хвост действительно очень напоминает рыбью чешую, только немного бóльшую, чем у самих рыб. Немного склизкий, гладкий, необычный, учитывая то, что Намджун рыбу в жизни не разделывал и даже не прикасался к ней, но в целом ощущения от контакта довольно приятные. — Слушай, Джун, а ты не много себе позволяешь? — сурово спрашивает наблюдающий за действиями друга со стороны Чон, сложив руки под грудью. Возможно, это чем-то напоминает приступ ревности, или могло бы напоминать, не знай Намджун того, что и привело их к озеру во второй раз, но недовольство младшего не кажется странным, поэтому Ким отстраняется, тихо извинившись за то, что позволил лишнего. — Вы уйдёте? — спрашивает Пак взволнованно, с переживанием, какого Чонгук ещё никогда не видел. Эмоции чистые, искренние, и это не может не подкупать, но для вида Чон спокойно пожимает плечами, словно его это не беспокоит. На самом деле беспокоит, и очень сильно. За ночь, проведённую в мыслях и самоанализе, Чонгук успел десять раз отчитать себя за то, что так бесцеремонно покинул сирену, показав лишь, насколько грубым может быть. Впрочем, вероятно, и Чимин тоже понимает, каким шоком была для парня такая новость, поэтому обид на его поведение не держит. — Если хочешь, уйдём. Хочешь — останемся. — Останьтесь ещё ненадолго, пожалуйста! — без раздумий воскликнула сирена, готовая, кажется, выброситься на берег, лишь бы Чонгук не ушёл. Именно Чонгук — Намджуна Чимин всё ещё немного остерегается. — Чон, — обратился к младшему Ким. — Мои родители вернутся с минуты на минуту. Я, наверное, домой пойду. И скоро уже темнеть начнёт. Чонгук закатил глаза. Намджун хорошим актёром никогда не был, но его желание поскорее свалить парень, как ни странно, прекрасно понимает. Всё же сам он знает Чимина несколько дольше, чем Ким. Джуну понадобится ещё много времени для того, чтобы разложить всё сегодня увиденное и услышанное по полочкам, поэтому, коротко кивнув и бросив негромкое «до встречи», Чонгук обнимает друга и расходится с ним. — Ты останешься здесь? Надолго? — с надеждой спросил Чимин. Чонгука умиляет поведение этой плотоядной русалки, так расходящееся с рационом питания Чимина. Чон никогда бы не подумал, что такой миловидный, слабый на вид паренёк будет топить людей и пожирать их. — На пару часов, наверное. Опять же, только если ты не попытаешься меня сожрать. Если попробуешь — сюда я больше не вернусь, — произнёс Гук твёрдо, на удивление для самого себя. — Я же уже сказал, — пробурчал Чимин, — что тебя не трону. Я тогда не в себе был, а твой друг был очень, очень близко… я не удержался, прости меня. — Это тебе надо не у меня прощения просить, а у родителей Лихёна и всей его семьи, — фыркнул Чонгук. — Как долго ты голодал, раз сумел утащить парня на дно? — Не знаю, — задумчиво потирая подбородок, сказал Чимин. — Очень много рассветов прошло, я даже не считал. Но мне долго было ужасно больно, я помню. — Окей, — вздохнул Чонгук и, уже без былого страха, сел ближе к берегу, оказываясь в метре от сирены. Чимин, как за пару часов общения выяснил Чон, не особо любит рассказывать о себе, но зато вопросов задаёт предостаточно: о самом Чонгуке, его предпочтениях и интересах; о мире за пределами озера; о людях, вещах, мыслях. Слушает Чимин с интересом, горящими глазами, и уже минут через двадцать ленивых россказней Чонгук стал выкладывать существу всё, что накипело, в ответ получая настоящую поддержку и переживания — Чимин удивительно впечатлителен и эмоционален. Впрочем, оно и немудрено. Парень, всю свою сознательную жизнь провёдший в пределах одного только водоёма, питающийся в основном мелкой рыбёшкой (как оказалось, Чимину это давалось с трудом, и он даже успел привыкнуть к постоянной боли в животе и голоду) в любом случае будет заинтересован в вещах менее приземлённых, чем вся его жизнь. Чонгук показал сирене смартфон, как им пользоваться, но в руки не дал — чиминовыми когтями плоть разрывать, но никак не проводить по хрупкой защитной плёнке и без того разваливающегося экрана. — Ты знаешь, что такое фотография? — спросил Чонгук, намереваясь впечатлить непросветлённое существо. Время близится к ночи — солнце катается на самом горизонте. — Знаю, знаю! — радостно воскликнула сирена, хлопая в ладоши. — Это когда на кнопочку нажимают, и человек остаётся на экране, но из реальности не исчезает. Это почти как рисование, но проще. Одной кнопочкой! — Хочешь, я тебя пофотографирую? — невзначай поинтересовался юноша, открывая на смартфоне приложение с камерой. — На этой штуке встроена камера. Фотографировать можно много, а ты для людоеда очень даже симпатичный. И хвост у тебя красивый. Несколько мгновений Чимин смотрит на Чонгука удивлённо и с непониманием. — Тебе кажется, что я симпатичный? Правда симпатичный? — юрко и быстро, словно ящерка, сирена оказывается опасно близко к лицу Чона, от чего тот вдрагивает и невольно подаётся назад, силясь увеличить расстояние между собой и особо тактильным существом. — Ну да. Ты хоть видел себя? — и действительно, в водной глади своё отражение хорошо не разглядишь. Поэтому немудрено, что Чимин так удивляется обыкновенному, даже не сильно примечательному комплименту. — Давай я сфотографирую тебя и ты посмотришь. — Да, хорошо, — активно кивает парень, подбираясь из воды ближе к суше. Признаться честно, лучшей модели, чем Чимин, Чонгук не видел даже в гламурных журналах своей мамы. Пусть камера на полуживом телефоне и работала с перебоями, иногда вовсе не фокусируясь, пара десятков фото вышла просто… потрясающая. На первых нескольких снимках Чимин в более скованных, неумелых позах, но после пары рекомендаций и похвал Чонгука парень стал намного раскованнее и даже, как бы Чону не хотелось показаться грёбаным рыбьим фетишистом, сексуальнее. У начинающего фотографа даже возникла вполне рациональная мысль о том, как и каким образом сирены размножаются, раз абсолютно никаких половых органов у них на первый взгляд нет, но эти мысли Чонгук с брезгливостью послал на все четыре стороны. Рано ему ещё о таком думать. — Вау, — выдал тихо и впечатлённо Чимин, оценивая каждую перелистываемую парнем его собственную фотографию. — А я правда красивый. — Очень даже, — протянул Чон. Он осматривает фигуру сирены на камере и бросает взгляд на неё же, только уже в реальности. У Чимина поистине модельная внешность: узкие плечи, ярко выраженные ключицы, заметный пресс, узкая талия, мышцы на руках что надо. Лицо небольшое, не только с аккуратными щёчками, но и скульптурными скулами. Глаза по-детски игривые, но волосы в абсолютном беспорядке, спутанные, в водорослях и тине. Похоже, самого парня это не особенно заботит. — Ох ты ж, — чертыхается Чон, бросая взгляд на электронные часы в телефоне. Времени полдесятого, три пропущенных от родителей (чёртов беззвучный). Зная мать и отца, если в считанные минуты Чонгук не объявится домой, его будут искать все, начиная от полиции и заканчивая фельдшерами скорой помощи. — Что такое? — оживляется Чимин, плюхнувшись широким плавником на конце хвоста о воду. — Я должен идти, срочно. Прости, что так внезапно. Я приду завтра, обещаю, — наскоро бросает парень, собирая немногочисленные вещи в чёрный рюкзак. — Да, хорошо! — провожает его взглядом сирена, наблюдая за тем, как удаляется силуэт подростка, и машет вслед. — Пока! Я буду ждать! Чонгук машет в ответ. А ведь ещё с утра его вывернуло от одной мысли о сирене. Быстро, однако, меняются мнения.

***

Намджун названивает Чонгуку ежедневно, но лишь изредка друг оказывается доступен, а если и оказывается, то трубку не берёт. Ким всерьёз переживает, а Чонгук проводит целую неделю своей жизни в компании сирены. Чимин внимательный, понимающий, эмоциональный и ранимый — то, что парень успел узнать о нём за многие-многие часы общения. Чимин живёт в этом озере столько, сколько себя помнит и не знает, как сюда попал, любит рассветы, пение птиц и, даже общаясь со своим новым и единственным другом-человеком признаётся, что обожает человечину, хоть и ел её один раз в жизни. Чонгуку дико, когда он слышит от новоприобретённого друга подобное, и парень старается как можно меньше поднимать тему чиминового рациона. Достаточно того, что в нём преимущественно мелкая рыбёшка. Рассказы о жизни в городе сирена слушает с упоением, готовая часами воображать себе иной мир каменных джунглей, множества разных людей и животных, разнообразия развлечений, традиций и культур. Чимину никогда не было доступно ничего из этого. Его мир — это озеро, поросшее камышами, небольшой песочно-каменный пляж рядом, бескрайнее голубое небо, яркое круглое солнце и иногда проходящие мимо или останавливающиеся рядом люди, особенно интересные для редко встречающего подобных себе парня. — Ты убивал людей до Лихёна? — спросил Чонгук в четвёртую их встречу. Тогда он уже доверился Чимину достаточно, чтобы не бояться кровавых подробностей его жизни и сидеть у самой кромки воды, рядом с сиреной любуясь заходящим солнцем. Чимин, к счастью для человека, отрицательно покачал головой. — Нет, никогда. Я всю жизнь, сколько себя помню, питался мелкой рыбкой, иногда птицами и даже головастиками, когда времена были особенно трудные. Я не особенно привередлив, — хихикнул он, забавно потрясывая обнажёнными худыми плечами, но вновь вернулся к серьёзности быстро. — Я даже не знал, что можно существовать, не чувствуя голода и боли. Это стало настолько привычно и постоянно, что я забыл, что бывает по-другому. Когда люди были близко, я всегда ощущал их запах. Мне хотелось прикоснуться, укусить, ощутить на языке… У каждого свой запах, но мне всегда хотелось попробовать, каковы они… на вкус. — А чем я пахну? — поинтересовался Чонгук. Чимин прикрыл глаза и втянул воздух маленькими ноздрями, придвинувшись чуть ближе к человеку. Жабры сирены влажно хлюпнули, закрывшись, но подросток не придал этому значения. — Мясом. Едой пахнешь, — чуть смущённо произнёс парень. Чонгук обидчиво-раздражённо нахмурился, выпятив нижнюю губу. — И всё? — Ещё немного… — сирена снова принюхалась, — …орехами и, наверное, печеньем. Ещё салоном автомобиля. — Салоном автомобиля? — удивлённо переспросил человек. Чимин утвердительно кивнул. — Да. Терпкий такой немного запах. Но вкусный. — Хотел бы меня попробовать? — с явной издёвкой и без капли серьёзности спросил Чонгук, специально проведя языком по нижней губе. Простой извращённый подростковый юмор, однако, на удивление для Чона, глаза Чимина вмиг вспыхнули, а сам он активно закивал, словно воспринял вопрос в самом прямом его значении, без намёка на пошлость или шутку. — А можно? — нетерпеливо произнёс парень, пододвигаясь непривычно близко, насколько было возможно при всех различиях в строении тел его и человека. Чимин оказался сверху, хвостом между ног Чона, ведя носом по шее ещё не осознавшего реальность происходящего юноши. Когда сирена уже мысленно отмечала место для укуса, Чонгук внезапно запаниковал и, приложив максимум силы, оттолкнул Чимина от себя, так что парень шлёпнулся спиной о гладь воды, обрызгав всего Чона. — Да я ж, блядь, не серьёзно! — вскрикнул Чон обозлённо, отползая подальше от берега, наплевав на мокрую одежду. — Ты снова за своё? Блядь, если ты меня сожрёшь, я сдохну, понимаешь ты это или нет?! Сирена испуганно уходит чуть дальше в воду, силясь найти в ней защиту, и пристыженно опускает голову, до первых капель крови закусывая пираньими зубами пухлые бледноватые губы. — Прости, прости! Я думал… думал, что можно… немножко. Кусочек. — Глупое создание, — рассерженно рявкнул парень, поспешно забивая карманы спутавшимися наушниками и треснутым смартфоном. — Мне пора, я уезжаю. Покедова. Увидимся. — Стой, Чонгуки! Ты вернёшься? — кричит вслед Чимин, на что Чонгук только угрюмо пожимает плечами, продолжая удаляться и твердить самому себе не оборачиваться. — Хер его знает. Озеро исчезает из поля зрения, а Чимин в который раз корит себя за глупость и посредственность, и уныло уплывает на холодное, тёмное дно глубокого озера, где в своём маленьком, поросшем водорослями уголке, в котором мягкий ил ложится постелью, а обглоданые кости одного человека и десятков рыб хаотично покоятся вокруг, парень опускается на собственную иловую лежанку и сворачивается клубочком, прикрыв глаза и снова повторяя про себя заевшее: «Снова ты всё испортил, Чимин. Снова ты виноват во всём. Глупое, бесполезное создание» А Чонгук отчаянно шагает в сторону дома вдоль леса, думая о сирене и мысленно карая себя за грубость. «Ты импульсивный придурок, Чон Чонгук. Чимин не виноват, что он такой, а вот ты виноват, и ещё как. Попробуй хоть раз не вести себя по-хамски с ним»

«Чимин даже не человек, и он попытался напасть на тебя. Ты всё сделал правильно, иначе бы сейчас покоился на дне озера»

Чонгук обвиняет себя и оправдывает, включает рок в наушниках и пытается выдворить сирену из своих мыслей, думая о завтрашнем школьном дне. Своего плотоядного знакомого он не увидит ещё как минимум неделю. Целую неделю Чимин проведёт в одиночестве. Убьёт ли он ещё кого-нибудь за это время? Может ли он забыть Чонгука? Чон надеется, что его забудут.

***

— Алло, Земля вызывает Чонгука! — Тэхён щелкает пальцами перед чужим лицом, и только так Чонгук возвращается в реальность. Друг заливисто смеётся, а Чон искренне желает хорошенько треснуть увесистым учебником литературы по чужой красивой, но очень наглой голове. — Задумался просто, — отмахивается парень, разваливаясь на парте. — О чём? — Тэхён тоже ложится на парту, устанавливая зрительный контакт с невыспавшимся, а оттого раздражительным Чонгуком. Последний щёлкает по носу Кима, усмехаясь, а Тэхён ойкает и в ответ даёт младшему подзатыльник. — Не твоё дело, придурок, — закатил глаза Чонгук. Тэхён бросил взгляд на тетрадь, на которую будто специально улёгся Чон, пытаясь в очередной раз спрятать свои каракули. — А это у нас что? — Ким без труда вытаскивает тетрадь из-под младшего, сразу же отворачиваясь и с удивлением разглядывая поистине красивый рисунок, пока Чонгук безрезультатно тянется через плечо друга за своим творением. На рисунке изображена сидящая на камне русалка, но, приглядевшись, Тэхён различает в существе мужские черты. Русал нарисован со спины, смотрящим на закат солнца, который бюджетно раскрашен красной ручкой. — Отдай, ты! Я сейчас Джина позову! — наконец, Чону удаётся отвоевать тетрадь, лишь с небольшими потерями в виде слегка помятых страниц. Парень сразу же прячет тетрадь в рюкзак, ворча и матерясь, а Тэхён выглядит очень впечатлённым. — Обалденно красиво! Ты прям талант! А почему именно русалка? — Не русалка, а сирена! Русалки людей не жрут! — уже во второй раз подобно Чимину, возмущается Чонгук. Тэхён даже немного пугается, распахнув глаза и выставив ладони в защитном жесте. — Ладно, ладно, сирена. Почему сирена? Увлекаешься? — Просто, нравится, — хмыкнул парень. — А подаришь? Мне понравилось, — внутренне Чонгука передёрнуло от чужой наглости и, по-видимому, Тэхён прочитал это по чуть исказившемуся лицу друга. — Могу тебе нарисовать другое, если хочешь, но это не отдам. — Хорошо, — удовлетворённо улыбнулся Ким и принялся кропотливо вырывать одинарный листочек из ненавистной тетради по алгебре. Как только листок был вырван, Тэхён с улыбкой протянул его другу. — Нарисуй мне ту же русалку, но с лицом. Сирену, вернее. Чонгук закатил глаза, но выхватил лист из чужих рук и запрятал между страницами дневника. — После уроков отдам. Уже с рисунком. — Вот и чудно, — Ким сверкнул очаровательной квадратной улыбкой и отвернулся к задней парте, заводя разговор с одноклассником.

***

Чон в очередной раз агрессивно дерёт лист бумаги обрывком ластика, выводя слишком тонкие губы Чимина с рисунка. Чонгук прекрасно помнит, как выглядела сирена, но перенести каждую черту на бумагу оказывается куда сложнее. Несчастный левый глаз парень стирал и перерисовывал порядка пяти раз, но в итоге добился желаемого результата. Здесь ситуация аналогичная, однако результаты вновь и вновь оказываются неудовлетворяющими, вынуждая приближаться на шаг ближе к роковой натёртой дырке в листе, из-за которой, вероятно, весь рисунок придётся переносить на другой холст. Со стороны доносится восхищённое «ва-а-ау», не отвлекающее от работы. Тэхён подсаживается к другу и с упоением наблюдает за движениями карандаша, но не понимает, почему Чон внезапно останавливается и резко хватается за ластик, нещадно стирая нарисованное. — Я не могу нарисовать эти грёбаные губы, — шипит сквозь зубы парень, заточенным кончиком карандаша с усилием нажимая на подушечку собственного пальца, вызывая отрезвляющую боль. Тэхён непонимающе склонил голову в бок. — Раз не получается, почему бы их не рисовать? Вот, смотри, — Ким пододвигает к себе чужой рисунок и достаёт карандаш из своего пенала, мимолётом поглядывая на часы. До конца обеда ещё восемь минут, им вполне хватит. — Можно стереть половину лица и сделать его выглядывающим из воды. И губы рисовать не придётся. Тэхён чертит по линейке ровную линию через весь лист, очерчивая водную гладь. Первые мгновения гнева Чонгука сменяются удивлением, постепенно перерастающим в изумление и озарение. Самая простая идея в представлении Кима оказалась весьма неплохой и даже очень оригинальной. Кувшинки, камыш, водоросли в волосах, глаза-полумесяцы при улыбке, — всем этим можно разнообразить рисунок, не заостряя внимание на злополучных губах. — Спасибо, а теперь можешь идти. Я буду творить, — забрав рисунок и вернувшись к работе, произнёс Чон. Тэхён пожал плечами и, закинув на спину рюкзак, поплёлся к класс, оставив художника-интроверта завершать своё творение.

***

— Ма-ам, я дома! — Приветик, Чонгук-и! — донёсся ласковый женский голос с кухни. Младший закрыл дверь на ключ и прошёл в столовую, объединённую к кухней, откуда доносился манящий запах жареного мяса. Мама стояла возле плиты, переворачивая плоские кусочки свинины на сковороде, и улыбнулась сыну. — Как успехи? Как оценки? — Всё окей, — бросил парень, умолчав о тройке по ненавистной информатике и откинув рюкзак к столу. — «Пять» по химии за самостоятельную, «четыре» за работу у доски по корейскому. Я спросить хотел, когда мы за город поедем снова? — Не знаю, — протянула женщина и подлила на сковороду немного оливкового масла. — Скорее всего, поедем на этих выходных. Дедушка твой просил отца помочь ему с чем-то, мы можем составить им компанию. А зачем тебе туда вообще? — покосилась Чон на сына, совершенно не думая о злых намерениях Чонгука, каких в принципе не имелось. У младшего уже заранее был придуман веский ответ на этот вопрос. — Просто на природу хочется. Там закаты красивые, и рисовать приятнее. — Хорошо, значит, поедем, — улыбнулась женщина и поймала ответную улыбку сына, который, поцеловав в щёчку и оставив негромкое «спасибо», стащил печенье и выскользнул с кухни, прихватив брошенный рюкзак. Парень закрылся в комнате и оставил сумку под столом, вынув оттуда только дневник с вложенным внутрь рисунком сирены, на котором запечатлен был Чимин таким, каким запомнил его Чонгук. Почти завершённый, рисунок действительно походил на настоящий профессиональный арт, и раскрашивать его Чон не планировал, боясь оплошать и испортить идеальную серую гамму простого карандаша. Чимин выглядывает из воды, вокруг него стройная трава и камыши, лягушка сидит на камне, а на заднем плане виднеется русалочий хвост. Глаза чуть сощурены, походя на два тёмных полумесяца, как случается, когда Чимин улыбается. Чонгук результатом своих трудов остался очень доволен. Наутро завершённый рисунок был в руках восхищённого Тэхёна, который на протяжении всего школьного дня хвастался друзьям о том, насколько талантлив и щедр его лучший друг.

***

Когда пейзажи бескрайнего неба и редких деревьев с распаханными полями за окном автомобиля сменились густым разнородным лесом, Чонгук внезапно почувствовал острый прилив энергии. Невыспавшийся, угрюмый, парень в момент выпрямился и, вытянув шею, пригляделся к дороге, желая поскорее высмотреть знакомый дом бабушки и дедушки. Стойкое неприятное ощущение так же внезапно поселилось в груди, и классифицировал его Чон как беспокойство в смеси с предчувствием чего-то плохого и страхом неизвестности. Чимин пробыл в одиночестве больше недели, не имея никакой возможности связаться с единственным, кого хорошо знал и не боялся (Намджуна сирена всё ещё побаивалась). Что, если кто-то узнал о Чимине за эту неделю и причинил ему вред? Что, если Чимин снова кого-то утопил и сожрал? Ладно, последнее Чонгук даже готов был простить, ведь такова природа парня. Недолгий ужин в компании родителей и бабушки с дедушкой закончился для Чонгука невнятной причиной уйти из-за стола пораньше и выйти на прогулку. Надев невысокие отцовские сапоги, Чон выскочил из дома и понёсся в более отдалённое от жилых домов место, скрытое высокой травой и деревьями. Пусть озеро и отличается удивительной глубиной, то же сказать о его размере можно с трудом. Отнюдь, это неплохо, поскольку о существовании этого водоёма в принципе знают немногие. Абсолютно ровная водная гладь не подаёт признаков присутствия живых существ, даже маленьких рыбёшек. Чонгука это настораживает. Подойдя к краю небольшого пирса, сооружённого когда-то давно самими сыном и отцом Чон, подросток опустился на колени. Ничего не произошло. — Чимин? — неуверенно позвал Чонгук. Полминуты ожидания забили в душе парня тревогу. — Чимин! Это я, Чонгук! Я вернулся! Но ничего не случается вновь. Шумная природа, крики птиц, голоса лягушек и стрекот сверчков — всё живое, подвижное, кроме озёрной воды. Словно никого там и нет. На мгновение Чонгук допускает страшную мысль о том, что Чимина, на самом деле, никогда не существовало; что сирена, кроткому нраву которой противоречит безжалостная плотоядная сущность, является лишь плодом больного подросткового воображения, но чётким и категоричным «нет» Чон отбрасывает прочь все сомнения. Он помнит чиминову кожу, нежную, всегда влажную и немного склизкую, помнит каждую чешуйку большого серого блестящего хвоста. Помнит широкую острозубую улыбку и распахнутые в восхищении глаза, выдумать которые просто невозможно. Чимин реален, и сомнений в этом нет. — Чимин! Чимин, пожалуйста, покажись! Чонгук зовёт до хрипа, но признаков присутствия жизни в озере как не было, так и нет. — Дьявол! — парень обозлённо ударяет ногой воду и, не тратя сил и времени на раздумья над верностью своего поступка, ступает дальше в воду, увереннее с каждым шагом. — Чимин! Чимин, мать твою, где ты?! Чи... Блять! Что-то грубо схватило Чона за ногу и с огромной силой потащило под воду. Не успев вдохнуть воздуха, парень набирает полный рот и нос отвратительной озёрной воды, бьётся как бабочка в паутине в непривычной среде и ощущает, как с каждым мгновением всё глубже оказывается в воде, всё дальше от воздуха и ближе к собственной смерти либо от утопления, либо от... «Проклятая сирена!» — осознание приходит к подростку ударом под рёбра, и именно в этот момент он, собрав оставшиеся силы для одного действия, неслабо ударяет сирену сапогом, и плевать куда. Главное, что это срабатывает: хватка с ноги исчезает, а Чонгук выплывает наверх, безразборно двигая руками и ногами, к спасительному кислороду. Оказавшись над поверхностью воды, вдохнуть не получается — вода в лёгких никуда не исчезла. Ведомый адреналином и инстинктивным, животным желанием жить, даже лишённый дыхания, Чонгук добирается до берега и вылезает на сушу. Он кашляет, выплёвывает песок и воду, не замечая получеловеческий хриплый голос, шипение и тянущуюся к нему перепончатую когтистую руку. Чонгук, не до конца избавившись от дряни в лёгких и кое-как переведя дыхание, оборачивается и видит Чимина, только того Чимина в нём не узнаёт. Выброшенный на берег, парень скалит острые треугольные зубы, тянется к добыче и шипит от отсутствия воды и невозможности выдавить из себя хоть что-то, подобное человеческим звукам. В Чимине едва ли осталось что-то человеческое. Его взгляд нездоровый, хищный, а зрачки сужены до предела, того и гляди пропадут. Голос сирены охрип; лицо, и до этого бледное и худое, осунулось ещё больше. Чимин лишь отдалённо напоминает ту сирену, которую Чонгук знал, видя перед собой лишь вожделенный кусок свежего, аппетитного человеческого мяса, и практически обессиленно бросаясь на него, готовый живьём вспороть когтями человеку живот и утолить голод чужим сердцем или печенью, а после обглодать и всё тело до костей. — Блять, больной ублюдок! — орёт во весь севший голос Чонгук и с размаху ударяет сирену ногой по лицу, оставив на щеке кровоточащий розовый след. Ещё один удар по руке, по плечу, ещё, ещё и ещё, пока Чимин не перестаёт озверело кидаться и сворачивается в комочек, защищая руками голову и лицо. Лишь поняв, что парень не представляет больше угрозы, Чонгук отходит на безопасное расстояние нескольких метров и видит, как живой комочек, побитый и исхудавший, разворачивается и поднимает на человека взгляд опухших, заплаканных глаз. Болезненный укол совести пронзает чонгуково сердце. Чимин настолько побледнел и исхудал, что, найдя его в таком состоянии, Чон бы и не подумал, что он может быть живым. Тощее тело полно кровоточащих расцветающих гематом, на щеке рана истекает кровью, когти на небольших ладонях местами поломаны и тоже кровоточат. Те самые глаза, что смотрели на Чонгука с изумлением, восторгом и самой искренней радостью, сейчас полны наливающихся слёз, страха и голода, не поддающегося контролю. Чонгук чувствует вину и делает шаг ближе, но Чимин отползает назад, к воде, не поднимая печальных глаз. «Прости меня, Чонгуки» — читает на сухих искусанных губах Чон перед тем, как сирена скрывается в воде и больше не показывается на поверхности. *** Чонгук ждал. Ждал до заката солнца, после заката солнца. Звал, пока не лишился голоса, но Чимин исчез и не собирался показывать себя. Убаюканный размеренным стрёкотом сверчков и кваканьем лягушек, Чонгук уснул на мягкой траве, совершенно не думая о том, что родители дома сходят с ума, не представляя, куда мог деться их ребёнок. Чон проснулся на рассвете, под нежное птичье пение, чувствуя себя отвратительно не только физически (спать головой на камне и на мокрой траве было не лучшей идеей), но и морально, вспоминая, как вчера, в порыве ярости и страха, жестоко избил Чимина. «Чимин плотоядная сирена, а ты — тупой импульсивный идиот» — твердил парень себе под нос, возвращаясь домой, пиная камни под ногами, будучи совершенно разбитым и озлобленным на самого себя. Родители заваливали вопросами, но на все из них Чонгук отвечал упорным молчанием, переждав крики отца и отчитывания матери. Благо, все Чоны люди не злопамятные, а потому об инциденте все забыли уже к вечеру. Да и к тому же, у Чонгука на уме были совершенно другие мысли. *** Четыре утра — время, когда спит вся семья, но за окном уже светает. Даже бабушка Чонгука, любительница вставать по утрам для ранней молитвы, проснуться должна не раньше пяти часов. Чон направляется в курятник, откуда слышится крик петуха. Обычно делать в этом пристанище пернатых нечего, но сегодня для этого есть крайняя необходимость. Хлипкая дверь со скрипом открывается и парень заходит внутрь, изучая взглядом полумрачное помещение. Запах сена, куриного помёта и перьев, но надолго Чонгук здесь задерживаться не планирует. Если всё пройдёт как нужно, у него уйдёт всего несколько минут. Одинокая Хвангым в самом углу кажется самой удобной жертвой, хоть и одна мысль о её смерти полосует душу острыми когтями. Но у Чонгука есть более глубокие раны, исцеление которых не терпит отложений. Парень подходит сзади и двигается молниеносно, затягивая провод наушников вокруг шеи курицы. Хриплое кудахтанье стихает за пару минут, а пара ран от острого клюва не кровоточат, следовательно, с их обработкой можно повременить. Чонгук кидает труп курицы в пакет, стараясь не заострять внимание на содеянном. Оно. Стоит. Того. Со второй курицей, имени которой Чон даже не помнит и вспоминать не хочет, всё проходит так же идеально. Эта особа когда-то знатно напугала маленького Чонгука, а после никогда не позволяла подходить к себе близко, поэтому парень её и невзлюбил. Два куриных трупа, два пакета, две руки — всё, вроде как, вполне правильно. Пусть бабушка с утра и задастся вопросом, куда же запропастились две курицы, подкоп под дверью и выщипанные перья не оставят сомнений в том, что всё дело клыков стаи бездомных дворняг, обнаружившейся на днях в окрестностях. Чонгук бежит к озеру, поправляя спадающий из-за ветра капюшон. Вода по-прежнему тихая, никаких признаков того, что Чимин выплывал на поверхность. — Чимин! — кричит Чон, вновь надеясь, что его услышат и ответят. — Чимин, прости меня, пожалуйста! Пожалуйста, покажись! Отчаявшись, парень смолкает и подходит к краю пирса, держа за шею тушку курицы. Если и это не сработает, то Чонгук, как самый настоящий самоубийца, обязательно сам поплывёт за Чимином и, вероятно, уже никогда не выплывет на повехность. Сирена его сожрёт, он уверен. Заслужил. — Чимин, я знаю, что ты голоден, — Чон опустил курицу костлявыми ножками в воду, выводя ею на поверхности одному себе понятные узоры. — Ты всегда голоден. Я понимаю, что ты зол на меня, но прими хотя бы это. Не хочу, чтобы ты сдох от голода или убил кого-нибудь. Внезапно Чон выпустил тушку из рук когда почувствовал, как её резко потянули под воду. Парень не сомневался, что это Чимин, и в последний момент увидел до боли знакомый зеленовато-серебристый хвост, мелькнувший и скрывшийся вместе с едой в мутной воде. — Ну, что ж. Я рад, что ты не объявил мне бойкот, — усмехнулся Чонгук. — Посижу здесь, пока не соизволишь выплыть и поговорить. Час ожидания парню больше не кажется бесконечным. Что-то тёплое и мягкое — по ощущениям похожее на молоко с мёдом — приятно разливается в груди. Кажется, так чувствуется прощение. Готовый проиграть самому себе вот уже семнадцатую партию в «крестики-нолики» на песке, Чонгук слышит долгожданный всплеск воды и поднимает взгляд, цепляясь за неуверенно выглянувшего из воды одиними только глазами Чимина — именно так, как изобразил его парень на рисунке для Тэхёна. Чон, не медля, подбегает к воде, от чего сирена слегка отплывает назад, всё ещё боясь, что человек не отошёл от гнева. — Чимин, нам нужно поговорить. Не уплывай, пожалуйста, — просит Чонгук как можно менее враждебно, и вновь чувствует болезненный укол вины, когда Чимин, вынырнув из воды по шею, обнажает рану на щеке, оставленную чонгуковым ботинком вчера. Сирена выглядит подавленно и, вероятно, боязливо, от чего подросток старается говорить предельно мягко и, на всякий случай, не совершать резких движений. — Прости меня, — Чимин стыдливо прячет глаза. — Я мог и собирался тебя убить, но я был не в себе и видел в тебе только еду. Прости, пожалуйста, Чонгук-а. У парня от жалости сердце разрывается. Это он должен извиняться, а не Чимин, который и без того природой награждён одиночеством и голодом. А смотрит сирена так жалостливо, что, кажется, вот-вот снова расплачется. Чонгук никогда бы не подумал, что в этом дружелюбном, самом безобидном существе, о котором только заботиться нужно и оберегать, живёт такая дикая и кровожадная сущность. — Конечно, но это я извиняться должен, Мини, а не ты, — отмахнулся Чонгук, неловко улыбаясь. Чимин, услышав своё первое в жизни и единственное ласковое прозвище, тоже чуть приподнял уголки порозовевших губ в улыбке. — Я повёл себя, как полный мудак. Я испугался, конечно, но… чёрт, избивать тебя было лишним. Я действовал на эмоциях, я очень импульсивный. Прости меня, пожалуйста. Я сожалею. — Что ты, Гуки, — улыбнулся парень и подплыл ближе, оказавшись не более чем в метре от стоящего на берегу человека. — Всё хорошо, я в порядке. Обещаю, больше я не буду доводить себя до таких состояний. — А что вообще с тобой случилось вчера? — внезапно задался вопросом Чон. Чимин неловко помялся и вздохнул, явно отвечая с нежеланием. — Пока тебя не было, я вообще ничего не ел. Не убивал никого: ни рыбу, ни птиц. Ни тем более людей. — Почему это? — изумился Чонгук. Он присел на песок, и Чимин тоже сел рядом, оставив в воде лишь плавник хвоста. — Я не хотел, чтобы ты считал меня отвратительным, — негромко произнёс юноша. — Я знаю, как ты относишься к убийствам, и поэтому подумал, что, может быть, если перестану есть и перейду, например, на водоросли, то стану немного более приятным для тебя. Похоже, я ошибался. Без мяса я просто умру. — Господи, какой же ты глупый, — беззлобно вздохнул Чонгук, улыбаясь. Чимин недоумевающе взглянул на его умиротворённое лицо. — Может быть, сначала мне было немного неприятно от осознания того, что ты питаешься человечиной, но мы ведь долго дружим. Я успел привыкнуть. Да и к тому же, ты ел человеческое мясо всего раз в жизни. А рыбу и птицу люди тоже едят, поэтому ничего в этом страшного нет. Глупенький ты, — потрепал сирену по волосам подросток. — Кстати, насчёт еды... Чон указал пальцем на лежащую на траве невдалеке тушку курицы. Глаза Чимина вмиг загорелись жадным огнём, и он неосознанно кинулся к потенциальной добыче, оказавшись на берегу без доступа к воде. Инстинктивно Чонгук оттащил его за склизкий, но, признаться честно, приятный на ощупь хвост назад к воде, полагая, что без неё парню может прийтись несладко. — Ты всё ещё хочешь есть? — Чимин в ответ полуосознанно кивнул головой несколько раз, не сводя взгляда с куриной тушки. — Сейчас принесу, ты не рыпайся только. И поешь на берегу, пожалуйста. Не хочу снова оставаться один. Чимин вновь кивнул (Чонгуку показалось, что тот делает это, даже не задумываясь о сути слов) и Чон перенёс курицу ближе к воде. Сирена моментально накинулась на неё и, отвернувшись, чтобы Чонгук не видел и не чувствовал отвращения, Чимин принялся своеобразно разделывать добычу, первым делом без проблем вспарывая птице брюхо острыми когтями и вырывая из груди маленькое сердце. Отложив сердце, парень продолжает копаться во внутренностях без толики брезгливости, но вот Чонгуку, на самом деле, тошнотно лишь от одних звуков того, как Чимин копается в чём-то мягком и склизком. Но Чонгук об этом не скажет и стойко перетерпит всё, что только пожелает его друг.