Милосердие моего отца

      Брешь в стене заживала с неохотой, будто увальней плохо кормили. Мы даже не выловили всю дичь в окрестных лесах, и жаловаться на рацион было бы кощунством. Особенно этим крысам, после месяца голода!       «Мясо… Вы жрете настоящее мясо в бульоне, пустоголовая чернь! И хлеб…»       Замок Годари пал. Единение только-только отправило весточку о новых условиях мира, будто бы их участь не была предрешена месяц назад.       Мир. Как забавно порой люди называют полное поражение одной из сторон… С другой стороны, пока хотя бы один из Единения дышит, с ним можно подписывать договор. Полная капитуляция, Страшный позор или Бесспорное поражение звучали бы лучше. Честнее. Но на то и нужна была культура лицемерия: дикие звери, что пытаются стоять на задних ногах, изображая человечность. Будь то Восходы, Долы, или Эританские когорты…       Мне было плевать на то, как Пять Долов обойдется с пленными, какие земли получит, и каков вес контрибуции. Я не бедствовал. За чертовым хребтом Красных гор все еще жировал мой отец, а потому Пять Долов обязаны вернуть себе былое величие. На которое мне тоже совершенно начхать.       Я застрял здесь на две недели, не меньше. Оставалось только ждать и уговаривать, давить и покупать голоса Долов. Чтобы снова собрать войско и доказать достопочтенейшей мрази из моего рода, что я…       Доказать? Нет. Моему отцу невозможно что-либо доказать. Скорее выбить из него признание.       Но это будет не скоро. По крайней мере не так скоро, как мне того хочется. С каждым годом я становился все лучше, и почти научился терпеливо прогрызать скалы. Позволяя себе лишь немного глупостей на пути к цели.       Немного — это хорошее число. Всего несколько раз. Вот и сейчас я позволил себе одну, очень маленькую и совершенно безобидную глупость: побитую и едва живую.       Кажется, предвкушение расправы с Лэйном будоражило меня гораздо больше, чем повседневная работа. Как же первый мечник расплатится со мной? За две-три недели он не придет в форму, станет только хуже. Кажется, я и себе-то уже не смогу доказать, что превзошел его в честном бою.       Оставалось только хорошенько пройтись по нему, забрав хотя бы долю положенного мне. Нет особого ума и изящества запытать Лэйна. Его скулёж на мраморе не пробудил во мне ни одного теплого чувства: все одинаковы перед болью. К тому же, он долго и не протянет, в таком-то здравии. Так я потрачу свое везение на дешевый и черствый хлеб без зрелища. Нужно сделать что-то особенное, соизмеримое… Что-то, за что бы меня никогда не простил отец.       Озарение пронзило мой затылок. Моя фантазия не была лучшей в Пяти Долах, но кое-что я сочинять умел.       Лэйн предпочитал женщин: отец безмерно гордился этой чертой мечника, по крайней мере, на словах.       «Ах, какой пример для подражания! Не то что твой неблагонадежный сын, растливший десяток наёмников…»       Я сплюнул косточки винограда, поморщившись. У Лэйна наверняка завелось пару отпрысков, пока он победоносно гарцевал по городам со своей свитой. Цена обхождения с дамами.       Из всех слухов, что я распустил о мерзавце, один наверняка претил ему больше прочих. Каким же счастьем будет подтвердить его… К тому же, я любил пробовать красивых мужчин. Злодейка-судьба приказала мне родиться в крае, где таких днем с огнем не сыщешь. То ли дело Эритания, или Дальний Излом, откуда приплывают первые мечники…       «Намотать бы его волосы на кулак, и отшлепать животом по заднице» — сознался я сам себе и пожевал нижнюю губу.       Или нет, не так. Положить его боком на стол, оседлав бедро, а второе прислонить к брюху. И посмотреть, как опустеют его глаза, и скривится от омерзения лицо. Очень красивое лицо, не знавшее унижения.       Я проглотил ком в горле. Рановато пировать, еще ничего не сготовлено.       Эритания многому меня научила. Например тому, что есть вещи и похуже смерти. Мой отец лучше всех знал, как превратить чужую жизнь в ад. Смешно признаться, но даже у отца я научился чему-то полезному…       Похрустывая суставами пальцев, я спустился в темницу. Будто бы драться задумал, а не беседовать. Лэйна неплохо охраняли, как я и просил, и даже нашли одиночную камеру.       Я сдвинул засов и отворил дверь. Первого мечника посчитали за крысу — на него не тратили масло, оставив в кромешной тьме.       — Вы хоть убедились, что он еще в камере? — Прорычал я, подогнав олухов спасти мое зрение.       Лэйн молчал все время, пока слуга исполнял мой приказ, и я уж начал подозревать, что мечник скончался от кровопотери.       Две жалкие лампы заполыхали, оживив пространство. И я выдохнул с облегчением — Лэйн дышал и безразлично ожидал развития событий.       Его волосы спутались, и мечтали об уходе. Личная одежка куда-то делась, и я вспомнил о вороватости бойцов. Лэйн уже и не найдет элементы собственного гардероба: расшитого нитями, роскошно скроенного, и стоящего как год крестьянской жизни. Оставили на нем простую рубаху, да еще и размера не того. Сами того не зная, наемники начали мое возмездие, да забыли позвать. Наказать бы их, да только кого?..       Нос зачесался. Я и забыл, как пахнет в камерах даже новеньких замков. Сырость и запах мужского пота, плохо застывшей крови и стоялой воды. Привыкнуть к этому было невозможно. Я поморщился. Если бы не счастливая случайность четыре года назад, кто знает — на его месте я бы мог оказаться и сам.       — Приберитесь, — я кивнул стражнику, — задумали убить меня этой грязью…       Мы не прощались, и не здоровались.       Ожидая, пока мои люди в кои-то веки сделают свою работу до конца, я вернулся к прогулке. И успел стащить яблоко с кухни, поклявшись себе, что изобью их до ломоты в спинах, если не отмоют полы.       Те явно почуяли мою клятву. Через час, когда я спустился к камерам, стало гораздо чище.       Лэйн поднял на меня заспанные глаза. В них не оставалось никакого интереса, только грубая обреченность.       Мечника все равно приковали к стене длинной цепью, будто мужчина в его состоянии способен податься в бега. Я ухмыльнулся, и встал напротив питьевой воды, что оставили Лэйну. Точнее, уже давно осушенной кружки.       И приказал прикрыть дверь. Знал, конечно: все равно подслушают, такова природа серых и скучающих людей…       Разница в два года позволяла мне панибратствовать. Честь, традиции и предубеждения.       — Что за нравы, — я развел руками, — не слышу ни слова благодарности за спасение. И даже простой вежливости. — Ответом мне было молчание. — Любой бы пленник, осознав всю скорбь собственного положения, задался бы простым вопросом: чем же я обязан…       Лэйн перебил меня, сипло и вполголоса:       — Хорошо. Чем обязан?       Пусть кривляется, пока может. Скоро ему будет не до лицедейства.       — У меня простое требование, пока твои союзники еле ползут сюда черкнуть капитуляцию. Как ты сам видишь, я сохранил тебе жизнь. Но, все мы чем-то должны заслужить свой обед, верно?       — Что?..       Облизав губы, я подошел к нему, заслонив тенью.       — Первый мечник…или, вернее сказать, первая шлюха Единения, заработавшая звание через постель. Не так ли?       Я хорошо знал эти ноты: отвращение, презрение, злость. Так должен был смотреть на меня Лэйн, когда я выбил меч из его рук. Он не был глупцом и прекрасно уловил бы и тройной намек. Конечно, я мог бы сказать прямо, но в этом мало изящества.       Лэйн решил отыграться единственным доступным ему способом — молчать и тянуть мое время.       — Тебе ведь все равно, под кого ложиться, а, Лэйн? — веселился я, надкусив яблоко с громким хрустом.       Всего одного мига хватило мне, чтобы поймать этот голодный взгляд. И второго — чтобы Лэйн отвел его к стене, в попытке упрятать свой интерес.       Честно признаться, я даже не проверял, кормили ли его за эти сутки.       — Ну молчи, как знаешь. Я уж думал, первый мечник Единения — смышленый, разумный парень, что не подохнет из-за дешевки-гордыни…       — Мне есть, чем расплатиться за все неудобства, связанные с моим содержанием, — Лэйн отвечал прохладно и резко, как служивый из канцелярии. Речь шла о золоте.       И я не сомневался в его достатке: даже в Эритании найдется банк, который расщедрится по долговой расписке первого мечника. Не сомневался я и в том, что Лэйн оценивает свою жизнь весьма дорого.       Оставалась одна проблема, и по счастью — не моя.       — Боюсь, нет такой суммы, которой бы я уже не обладал, Лэйн. Особенно, учитывая размер грядущей контрибуции, — я расплылся в самодовольной улыбке.       Лэйн бы не смог сделаться еще мрачнее, или совсем раскиснуть — выглядел он и так паршиво.       — Чего именно вы от меня хотите? — Первый мечник спросил с вековой усталостью.       Сварить тебя живьем в страшном унижении, сомнениях, отвращении и горе. Медленно, постепенно добавляя огня. Заставить тебя отдавать врагу все, что может отдать человек, теша надеждой на хороший исход. А потом отнять у тебя и это.       Зная все это время, что то, что для тебя — вопрос жизни и смерти, для меня — незамысловатое, пустое удовольствие.       Но, разумеется, сказал я совершенно другое.       — Чуть позже я принесу ужин. Думаю, тебе понравится. А ты пока умойся, кто же принимает пищу в таком виде…       Ухмылка сама расплылась на моем лице, едва Лэйн глянул на меня исподлобья.       — А если я откажусь?       — Твое право, Лэйн. Хотя, от мытья на твоем месте я бы не отказывался…       Закрыв за собой дверь на засов, я сказал достаточно громко:       — Не кормить его без моего дозволения. Ясно? ***       Я чувствовал странный подъем, не смотря на дурное заседание и переговоры в штабе. Хорошо, что я дал обещание: Лэйну — что вернусь, а себе, что поимею с него хоть что-нибудь. Сегодня же.       Предвкушая игру, я спустился к камерам: меня редко ждали. И только сытный ужин в деревянной тарелке делал из меня самого желанного гостя.       Как любое сомнительное счастье, я вошел без стука.       Стоило начать с малого. И даже дать что-то совершенно бесплатно, расположив к себе: например, проследить за тем, чтобы пленнику предложили ванну и уход. Как я и поступил до заседания.       Бесплатные дары Лэйн принял с удовольствием, пока я корпел над бумагами: волосы заблестели после мытья, как у породистого пса. И выбрить лицо он позволил, хоть до последнего мне не было дела: и так хорош.       Только благодарности первому мечнику хватило лишь на то, чтобы сначала посмотреть на меня, а уже потом — на ужин.       Мы не здоровались друг с другом, будто до сих пор продолжился поединок чести. В какой-то степени это было именно так, хотя Лэйн не мог об этом догадываться.       — Я долго думал, Лэйн, с чего бы нам начать близкое знакомство, — слова я подобрал отменно, первый мечник застыл, — ведь может так статься, что мне и не захочется его продолжать.       Бровь пленника изогнулась, почти выбивая из меня продолжение: я его заинтересовал. Точнее, усластил ложной надеждой.       — Потому… Сегодня я не потребую с тебя многое. Ты слаб, и я берегу здоровье собственных пленников…       — Говорите прямо: что вам надо?       — Мне нравится твоя деловая хватка. — Я источал благоразумие и вежливость. — Твоя плата за сегодня — позволить моим рукам изучить, подходит ли твой рот для работы…       Я еле сдержал улыбку — так выразительно он поморщился, отвернувшись.       — Это одна из традиций Пяти Долов? — Осторожно съязвил мой пленник.       — Нет, что ты. Мои союзники меняют убеждения, точно листья в сезон. Так что?       Первый мечник повернул голову к стене, показав свой заокеанский нос в профиль. Ровнехонький, изящный, будто и не ломали его в стычках. Хорош, негодяй. Интересно, как скоро его кончик уткнется в низ моего живота…       За дверью чесался охранник, бренча ключами. Лэйн молчал.       — Ну, нет, так нет — ты в полном праве отказаться. Я загляну завтра, в это же время, и…       — Подождите.       «Ха! Не так уж и крепка воля первого мечника»       Похоже, прав был Грым: знал я, как продавливать людей. Пока Лэйну дозволили помыться, он надумал себе худшее: будто бы я поимею его в первую же встречу. Легче согласиться на малость. А затем и сам не заметишь, как прижмешь пятки к чужой спине…       Я отложил его плату на самый край стола возле двери: и захочет — не дотянется. Всего пять шагов, и я уже стоял вплотную к Лэйну, протянув руку к его лицу.       — Так ты согласен?       — Вымойте их, — непреклонно, Лэйн начал со мной торговаться.       Может стоило бы поморить его голодом еще сутки, но я славился милосердием. Настроение мое было завидным, и я облил правую ладонь питьевой водой. Затем — левую. Хорошенько омыв руки несколько раз, я стряхнул капли на стену.       Каким же напыщенным и самодовольным индюком я был в его глазах, ха! От того лишь слаще морщится его нос.       — Спасибо, — неискренне и траурно отозвался он.       Я улыбнулся, предвкушая свою награду.       — Не за что, Лэйн. Я же не зверь какой-то.       Первый мечник не ответил, и я вернулся к нему, не опасаясь драки. Парень он смышленый и будет тянуть время до своей поправки, прежде чем попробует наглеть.       — Готов?       Прощально обласкав взглядом обещанный ужин, первый мечник сдержанно кивнул. И я взял его за подбородок, приподняв чуть выше. Лэйн распрямил спину, не расслабив плечи.       Он зажмурился так, будто я совал в него кинжал, а не мягкие пальцы.       Сжатые в тонкую полоску губы расслабились, и пустили внутрь. Оттянув нижнюю, я присмотрелся: какие же чудесные зубы подарила ему матушка. Целехонькие, ровные. Я скользнул языком по своему клыку, что отставал от ряда. Не так уж и важно у кого зубы ровнее, как выяснилось…       С хлюпаньем, два моих пальца — средний и указательный, проникли за его щеку. Удивительно, как хорошо тянется человеческая кожа у рта.       Хотелось спросить его: «И как тебе, Лэйн?» Но я видел ответ на его лице. И читал каждое ругательство в замершем стане его тела.       Я изучил рифленое нёбо, припухлость на десне у дальних зубов. И добрался до корня языка, чувствуя, как резцы касаются основания пальцев.       Да, это совсем по иному, когда разрешают. И терпят, боясь стиснуть зубы, чтобы не укусить.       «Бесподобно!»       Я добавил и большой палец, чтобы обхватить язык Лэйна. А затем грубо скользнул к глотке.       — Кх, — кашлянул Лэйн, подавив рвоту. И дернул головой в сторону.       «Ишь!»       Я не пустил его, прижав затылком к стене. Такого уговора не было.       Нет, ну до чего приятно, когда мышцы сжимаются кольцом вокруг пальцев. Будь то отверстие в женщине или мужчине. Никакой чертовой разницы.       А ведь отец так любил корить меня за пристрастия, сватая к дурным девчонкам…       — М-м, — промычал Лэйн, пытаясь отвернуться.       Слабовато для первой шлюхи Единения.       — Ну, ну. Разве так смотрят на клиентов, Лэйн?       Зеленые глаза поднялись на меня с ненавистью и презрением. Уже потом прищурились веки, добавив отвращения.       — И не так…       Хотя мне этот взгляд нравился в разы больше, чем продажная томность куртизанок борделя.       «Сколько искренности, и какая страсть!»       Интересно, сможет ли он обслужить меня этим языком хотя бы в четверть от того, что умеет своими руками?       Его рот наполнился слюной, то ли от голода, то ли от того, что я слишком долго издевался над ним, не позволив сглатывать.       И тут-то я понял, чем все закончится, начавшись с пальцев во рту. На том, как через пару недель Лэйн сам встанет в коленно-локтевую, прямо на этих досках. И, как я, если захочу, перепачкаю его потроха своим семенем. И, как только я наиграюсь вдоволь, его жизнь уже не будет важна.       Я любил побеждать. Суть игры состояла в том, чтобы это произошло как можно быстрее. А задача Лэйна — разгадать мою затею, и протянуть как можно дольше. Отец бы взбеленился от ярости, едва бы услышал о том, как я обошелся с его фаворитом.       Я расплылся в хищной улыбке. Пока утрясутся дела с переходом имущества города, назначением новых лиц, контрибуцией…       В Эритании я поступил хуже. Не столько в отношении тех наемников из когорты, сколько для себя. Тогда все закончилось слишком быстро и без особого изящества.       Терпение Лэйна подходило к концу: его тяжелый вздох отвлек меня от воспоминаний.       Я изучил абсолютно все, что мог: и крохотный скол на дальнем моляре, и истёршийся кончик клыка на нижней, слева. Даже приметил взглядом два тонких шрама, что были заметны только вблизи.       Только мне наскучило — я тут же захотел большего. И приструнил сам себя: рано. Пока рано.       Пальцы вышли из чужого рта, и я вытер их о его щеку. Не то чтобы меня смущала слюна другого мужчины — это был жест власти. Лэйн тут же брезгливо отвернулся, будто я перепачкал его грязью.       — Вот и все. Не так уж и страшно, верно?       Лэйн изводил меня молчанием.       — Кстати, откуда шрам? — Я кивнул на неровную полоску у его челюсти.       — Бритва соскочила, — соврал он мне, требовательно протягивая руку.       Я улыбнулся, изобразив признание. И отдал его оплату.       Лэйн пытался обаять меня юмором: рассчитывал на лучший исход, или простую человеческую симпатию. Как рыба в мутной воде, широко раскрывшая рот для наживки. Главное — не спугнуть. Пока острый кончик крючка не зацепит голову… А после — мне останется только подсечь его.       — Приятного аппетита, — пожелал я, про себя посчитав, сколько еще обедов ему осталось.       Не больше пяти. И то, если у меня будет очень хорошее настроение. ***       Как и положено, Лэйн нутром почуял мою игру. И упрямился сутки. Я питал надежду, что сегодня голод изведет его окончательно: поврежденное тело всегда требует еще больше сил и заботы.       Я зарекся навещать его больше одного раза в день — пусть знает, что решаться придется быстро, иначе останешься с голодом до утра. А еще, смотря в глаза кумира моего папаши, я и сам мог сплоховать, и поспешить.       Прогуливаясь по замку, я гадал: стоит ли повременить еще, или пора идти на кухню за оплатой для Лэйна.       Задумавшись, я услышал хруст под своей ногой. Какая-то соломенная кукла, которую бросила в коридоре чья-то девчонка. Я ненароком раздавил ее глиняные сапоги. За спиной послышался рев, и владелица побежала ко мне.       — Да уймись ты, — рявкнул я на нее. И девчонка опрометью затерялась в комнате.       «Кругом — одни наглые, лощеные баловни судьбы».       Мне не давали игрушек — отец считал, что это пустая трата времени: «Мужчина должен заниматься лучшим делом с ранних лет!». Я отнимал их у других детей и ломал до того, как наиграюсь: пока их не попытались вернуть обратно.       И выбрасывал. Чтобы не поймали на краже, и не достались другим.       Возможно, в Эритании я впервые понял, что могу их ломать только после того, как к ним остынут последние чувства. И что больше никто не придет отнимать у меня мои маленькие слабости. А даже если и придет, то вместо игрушки я могу сломать ему хребет.       Как хорошо, что сейчас у меня есть целая жизнь для игр и слабостей. И такая занятная игрушка в темнице.       Выпив самую малость лучшего вина из подвалов Годари, я расщедрился на обед для мечника: побольше мяса, хороших приправ и надбавка из хлеба.       Стоило умаслить его приветствием.       «Ведь мы действительно стали ближе» — усмехнулся я.       Тусклые лампы в знакомой камере встретили меня, заплясав неровным огнем. А зеленый огонь в глазах едва тлел, будоража во мне желание своим безразличием.       — Добрый день, Лэйн.       Первый мечник кивнул, не ответив взаимностью. Будто бы задумал открывать свой рот исключительно для отработки обедов.       — Как я и говорил вчера: мне понравилось. И я захотел большего — увидеть тебя без одежды.       Вчера на его лице играла внутренняя борьба, и я получил отказ. Сегодня он встретил мои требования с прохладцей.       — И все? Мне достаточно просто снять одежду?       — Ну, разве что ты сам захочешь большего, — я растянул самодовольную улыбку.       — Поверю вам на слово, — даже не скривился Лэйн, будто и не воспринял моего выпада.       Я произнес знакомое заклятье, что отделяло бестолковый день от хорошего зрелища:       — Так что?       Лэйн кивнул. Как я и думал, решение он принял еще в ночь. Пожалуй, первый мечник невыносимо устал голодать еще за месяц осады. Его образ заиграл новыми красками: парень действительно не прочь унижаться ради своей собачьей жизни. Было бы так, если бы мечник догадался, что его потуги лишь отсрочат расправу?       Я присел напротив него, вальяжно расставив ноги на стуле, и закинул левую руку на спинку. Один мой наглый, похабный вид призван был доставить ему чрезмерное неудобство.       Будто раскусив меня, Лэйн даже не поднимал глаза. Сидя на кровати, он прихватил низ рубахи и текучим, ленивым движением снял ее. Не для того, чтобы порадовать меня, нет.       Я поморщился: досталось первому мечнику крепко. Я даже увидел потемневший след от своего сапога. Не удивительно, что Лейн тогда скривился — попал я ровно в глубокое рассечение. И края разошлись.       «Плохой шов или хороший удар?» — задумался я.       — Только повязки не отдирай, — разрешил я, облизав губы.       Лэйн не ответил.       Привыкнув к следам чужой боли, что первым делом собирали внимание, я смог оценить и остальное.       Тусклая лампа подсветила рельеф грудных мышц, и я чуть прикусил нижнюю губу.       Темная кожа сосков, что затвердели на прохладе. Голод, что содрал остатки здоровой упитанности под кожей, что положена в нашем деле. И давно зажившие полосы, узоры, разрывы, хранящие историю моей новой игрушки.       Судьба и здесь сделала из него фаворита — шрамов на вид было меньше. То ли чертовка берегла его сильнее, чем меня, то ли и правда Лэйн не изменял званию первого мечника.       Тазовые косточки его призывно торчали там, где завершалась талия. И манили мой взгляд ниже, дразня холщовой тканью. Сколько же на нем лишней одежды…       Лэйн застопорился, будто ощутил, как я обгладываю его взглядом. И я приподнял одну бровь:       — И всё?       Со штанами, хоть это и были простые холщовые, прямого кроя, Лейн провозился дольше. Оберегая свой торс и конечности от чрезмерной суеты. Я был милосерден и на этот раз, не поторопив первого мечника.       Его правое запястье чуть опухло — сломано или отбито. Если бы не эта деталь, Лэйн вполне мог разорвать меня второй керчеттой.       Он почти никогда не смотрел мне в глаза, расплачиваясь за обед. Будто бы раздевался и размыкал губы в полном одиночестве и только для себя. Выходит, это оберегало те крупицы гордости, что остались в нем после полного поражения.       Когда его стопа стряхнула брюки на пол, я запечатлил в памяти и это мгновение. Теперь добавился новый штрих — припадал Лейн на левую ногу неспроста. Перевязка уже испачкалась, и ее следовало сменить. Эти олухи не способны выполнить и простых поручений…       — Встань, Лейн. Я ничего так не увижу.       — Я разделся, как вы и про… — Начал торговлю первый мечник, но я оборвал его.       — Просьба была увидеть тебя без одежды. Ну же, давай не будем усложнять.       Закатив глаза, Лейн сдался. И плавно нашел опору в собственных ногах, придержавшись за стену. Голова его, стало быть, сильно кружилась.       Так действительно стало лучше. Я невольно ухмыльнулся, рассматривая ладные ноги, заросший лобок и мошонку, поджавшуюся на холоде.       Лэйн умел будоражить воображение, не прикладывая к тому никаких усилий. Как хорошо, что я не убил его там, на глазах у Ирены… Будет настоящим грехом выбросить это тело, не наигравшись с ним вдоволь.       — Повернись, будь добр, — мой голос почти не плыл.       Мало кто видел эти ямочки Лэйна, и две родинки над правой ягодицей. Разве что родная мать в детстве.       Чего его мать точно не увидит, оставшись за океаном, так это свежий порез на спине, от правой лопатки до низа левой. Резали, конечно, неумело — кто же так целится, добравшись до тыла? И ведь не прикрыли. Плохих союзников ты себе выбрал, Лэйн. И, сам того не зная, нажил одного смертельного врага…       Кажется, на этот раз я больше наказывал сам себя, чем первого мечника.       Я ощутил то же, что и в Эритании. Нетерпеливость, ребяческое желание брать то, что хочется, не думая о последствиях. Не успел и опомниться, как левая рука ухватила соблазнителя за плечо, а вторая уже прильнула к ямочке под ягодицей.       И меня остановили, перехватив одну из рук.       — Об этом речи не было, — осадил меня Лэйн, повернувшись боком.       Будто бы я не могу заломить его и потрогать в тех местах, где родная мать застеснялась бы.       Я цокнул языком.       Успеется. Прошло всего несколько дней, а Лэйн уже отработал дважды. Суть игры не в этом. И слово стоит держать.       Отдышавшись, стряхнув наваждение и чужую хватку, я отступил.       — А мне казалось, тебе так больше нравится, — съязвил я.       Он должен преподнести себя на блюдце, чувствуя, что пожалеет об этом. И понимая с каждым витком голода, что выбора у него давно нет.