Милосердие моего отца

      На деревянных ногах мы добрались до старого дома, где я озяб у камина, стуча зубами. Пришлось переодеться на глазах у старых слуг и охраны, как в детстве. Я был так голоден, что почти залпом залил в себя суп, едва слуги отпили из котла. И только потом признал запах баранины, от которой меня воротило.       — Ничего не меняется в этом поганом крае...       Я разогнал всех, кроме наемников. Пригрозился, что полезу в драку с любым, кто без достойной причины нарушит мое одиночество. Последние силы ушли на то, чтобы вспомнить, за какой из дверей меня ожидала лестница в подвал.       — Ослиные сопли, — я разбил бутыль с поланским молодым вином из белого винограда. Они бы не научились его томить и за полвека...       Следующей жертвой стал округлый сосуд, кислятину которого я чуял и сквозь стенки:       — Палёнка из западного квартала...       Едва завидев знакомые пробки, я уронил весь стеллаж: эта тягучая дрянь нравилась моему сводному братцу. Такая же густая и прогорклая, как его мозги.       Похоже, в этом доме я даже не мог напиться по-человечески: выпивку выбирали скоты, пили скоты, а еще скоты вынуждали меня умирать от трезвости...       Уж до бочек в другой конец усадьбы я точно не потащусь.       И тут меня спасла память: лучшее всегда таилось за ящиками, будто Соултри стыдились и крохи хорошего вкуса. Я провел рукой по пыльным доскам. Кажется, за этими.       «Да!»       Лимонная настойка, крепкая и точная, как арбалетная стрела. Может она лежала здесь с тех пор, как я удрал в большой мир.       Я взял сразу две бутылки, проверив сохранность пойла. К черту это все.       Тревога пронзила мои лопатки, и я дернулся. Вдруг этот подонок только и ждет, что я размякну, поверю ему, и...       Нет, нужно проверить еще кое-что. Идгис не мог бы удрать, оставив хотя бы одну из любимых вещей.       Переборов тошноту я поднялся по пыльной скрипучей лестнице, которую сколотили, когда мать еще была жива.       Прямо, двадцать шагов. Налево, за резную дверь. Знакомый запах ударил мне в нос, будто тараном. Я скривился и поставил настойку у проема.       И здесь ничего не изменилось: подвески у тройного ложа, два шкафа с одинаковым тряпьем, прикроватный стол.       Я перерыл все, вытряхивая ящики, срывая туники и портки с вешалок, крючков, выгребая их с полок. Пыль поднялась страшная.       Об пол стукнула брошь. И я сразу узнал ее — эта вещь отцу дороже собственной шкуры. Его мать прожила дольше, чем моя, и любила безделушки. Я поднял ее, чтобы не потерять.       И не сразу понял, что искал другое. Записку, письмо, хоть что-то. Для меня.       Ведь я знал его лучше других сыновей. Например, Идгис берег ветхий платок, вышитый его первой женой, которую он потерял, так и не получив ни одного отпрыска. Вот этот, с цветочной каймой, что «не положена мужчине», а потому спрятан под гроссбухом в столе...       Почему-то я прижал его к груди. И по ней разлилось тепло, пустая надежда, жажда любви и признания, связь... Все то, чего не было во взрослом мире. Все, чем обманывали меня поланские земли, пользуясь юностью и доверием.       В пальцах кольнуло, я разжал их. И на пол осыпались детальки застарелой броши, надломленные узелки сплава. Я потер ладонь — острые углы добрались под кожу, но боль быстро ушла.       Пусть будет больно кому и чему угодно, но только не мне! Я схватился за задник шкафа и уверенным движением завалил его на пол. Грохота и скрипа, которым взмолились доски, ударившись друг о друга, мне не хватило. И я пяткой доломал надтреснутый срез сосновой боковины. Давил старое дерево, опуская ногу, будто кромсал его топором. Боль ушла, чтобы снова вернуться, перетекла в другое место — стопу.       Я стиснул зубы, как привык смыкать их в детстве, едва что-то шло не так. И отступил назад, без раскаяния оценив испорченную мебель. Если все, что мне осталось делать — это портить, уж лучше разрушить целый мир, чем все время молчать.       Или делать вид, что меня не существует.       Разломанный шкаф принимал обратно ту пыль, что лежала на нем и ранее. Его цветастые потроха и щепь пусто смотрели в потолок. Моль прибилась к фонарю, отбивая крыльями зарево огня. И казалось, что комната сгорает во тьме, беспокойной и дерганой.       Вещи лежали, разбросанные по полу, кровати, столику и останкам шкафа. Так, будто отец в спешке убегал из спальни, не успев прихватить с собой...       Нет, даже если бы пламя схватило усадьбу, он бы сгорел вместе с ними, не сумев вытащить хлам из огня. Только меня он мог оставить, не попрощавшись. Не черкнув и скудного слова, даже если бы это было проклятьем.       — Скотина, — прошептал я, помотав головой. Я знал, что так и будет. И все равно не мог вытереть слезы так, чтобы они перестали лезть наружу, позорить меня окончательно.       Чем дольше я оставался в этой проклятой спальне, тем вернее подкатывала тошнота к горлу. А я очень устал страдать еще в середине пути.       «Пора бы проявить милосердие и к себе» — Я усилием воли отвернулся и на ватных ногах добрался до нижнего этажа. Тошнота отступила, и я рухнул в каминное кресло.       И удивился, как хорошо мое тело помнит важные вещи: оказывается, я видел ступени от того, что не забыл фонарь. И прижал подмышкой второй сосуд. Первый, как и положено уже был открыт в моей руке.       Пустой холл нравился мне своей безответностью. Он не осуждал и не навязывался, не давил гербом или мелким скарбом, сохранившим следы Соултри.       Сначала я пил из горла, как Альмиенский забулдыга после получки. Потом устыдился и нашел пыльную кружку. Сполоснул ее настойкой, выплеснул грязные остатки на...то место, где раньше лежал дорогой ковер.       Островками гаснущего рассудка, я успел сообразить, что мне пригодится стол. От чего я, Хорхе из Шести Долов, напиваюсь без приличной опоры?       — Я пью не за тебя, скотина, если ты и правда подох, — я пригрозился стенам холла.       Забвение — лучшая месть? Если бы я только мог...       Кружка двоилась, не подарив мне ни одного ответа. Я совершенно забыл, когда мог себе позволить вот так забыться. Никуда не спешить. Ничего не искать.       Не потому что, наконец, нашел. А потому что понял, что не найду.       — К дьяволу вас всех, — я прорычал в уже оскорбленные стены.       Распродать все нажитое, обменять усадьбу на пару игорных домов. Уплыть бы... да хоть в Дальний Излом! Где ни одна гнилая доска не напомнит о... да вообще ни о чем не напомнит! Соблазнить десяток красавцев: и смуглых, и тощих, и крепких, даже бледных как смерть.       Оставить бастард, и больше никогда не нуждаться в нем. Собрать вещи и показать задницу им всем: Долам, Лэйнам, гувернерам, отцовским землям. И никто меня не найдет ни за какие деньжищи...       Я барахтался, как мог. И выбился из сил, добравшись до берега мечты. Да только изначально греб не в ту сторону.       Кружка покатилась по столу, но в ней ничего не осталось. Как и во мне. Так мы и лежали, уткнувшись в столешницу: пустые и потасканные жизнью. ***       — Мог бы и убежать, — Лэйн собрал пыль пальцами и растер ее. Я присмотрелся: он был в перчатках.       — А? Какого хрена... Куда убежать? — Я так растерялся, что и не знал, о чем спросить в первую очередь.       — Я бы подсказал, да ведь ты отказался от моей помощи.       Пожевав губы, я брезгливо отвернулся: запах гнилых досок, отвергнутого пойла, горечи, соли... Я не узнавал холл Соултри — слишком пуст и одновременно переполнен мной.       Лэйн облокотился на стол и поймал мой взгляд.       — Ты был милосерден, и потому, я подарю тебе последнюю подсказку.       В чужой радужке мерещился зеленый лес перед равниной Покоса.       — Пора бежать, Хорхе.       Я потер глаза. Под столом лежали осколки битой настойки. Слишком много осколков.       — Куда?       — От меня, — почти нежная улыбка тронула уголки его губ.       Я хрипло засмеялся и покачал головой. Полная чушь. Особенно то, что я не видел его лодыжек под сапогами. Кажется, все происходящее было совершенно неправильным.       И я еще долго любовался манкими ногами, пока не вспомнил.       — Мать твою, — я дернулся, и шея несносно заныла: я все отлежал, вывернув ее, будто гусь.       Голова трещала, и казалось, что все ее содержимое я оставил на столе. Уж сколько раз я клялся себе, что никогда не буду так перебирать. Вот уж в чем точно не знал меры — если выпить, так до боли в затылке, тряски в коленях...       Сквозь щелки в досках шпарило солнце. Уже полдень?       Сердце перевернулось. Я почти забыл, что Лэйну должны вот-вот надрезать горло. Хоть я и цел.       Впервые за год я проспал, как беспомощный младенец. Полное счастье. Если бы не похмелье...       И не возвратившаяся память об отце, Кассе, разделенной армии, предателях.       «И такую радость все равно испортят».       Я поймал себя на том, что торопливо натягиваю сапоги и верхнюю одежду. Кто-то заходил в ночь, подкармливая огонь поленьями. И раздел меня? Оглянувшись, я одичало осмотрелся: еще и одеялом накрыли. Пока я плющил нос и брови об столешницу!       Фальшивая трель Альмиена: забота, уют, гостеприимность...       Скривившись от отвращения, я добрел до коридора, пытаясь привести голову в порядок. Воды бы. Леденящей дух, свежей — и в закисшие потроха, и на запотевшую кожу.       — И куда я спешу? — Спрашивал я у ростового зеркала, заблудившись. Добрел до другого выхода, развернулся и показал этому неумытому поланцу кулак.       Неужто тороплюсь спасать свой трофей? Так же поспешно, как он предлагал мне спасение и помощь, будто позабыв о том, что я сделал с его телом, и не один раз...       Я посмеялся над своей опухшей головой: если уж Лэйн притворщик до мозга костей, то и его ненависти, и его жалости цена с медяк.       И зачем мне вообще оставлять его в живых?       Я посмотрел вниз и руки, напряженно схватившие ремень подсказали мне: я снова упускал что-то крайне важное. Лэйн трижды ошибался: неверно называть трусом того, чей страх оправдан.       Последние недели промчались перед моими глазами, и я вздохнул, нетвердыми ногами ступая по коридору. Та попытка побега, которую я оборвал. То, как Лэйн распалял мои подозрения в сторону Касса... С чего я вообще взял, что мечник подкупил только трех солдат, и только один раз?       Может из всех, с кем сговорился Лэйн, его сдал только один новобранец. Что, если Лэйн проверял их, отобрал самых надежных, и ждал, пока его оставят с...       — Проклятье...       Как же надо было спать на столе, чтобы отекли ноги? Я решил отомстить себе сам, неведомо за какие заслуги.       А вот и правильный выход — в сторону ворот: Боун поприветствовал меня. Уж не прождал ли он здесь всю ночь? Ведь наемники стояли сменами, верно?       «О-ох» — Я оплакивал свою голову, умывшись ледяной водой из колодца. И посмотрел на слепящее солнце.       Я так спешил разобраться с отцом, что и забыл оставить Лэйна с Боуном. Грым мог махнуть рукой и отдать его под слабый надзор.       — Все приходится делать самому...       Вчерашний день казался отголоском чьей-то чужой и странной жизни. Все переменилось. Я потер лоб: убивать Лэйна совершенно не хотелось.       «А ведь придется» — С досадой подумал я, умывшись еще раз.       Слишком поздно для милосердия. Не буду же я таскаться с ним, как жадный ребенок, что вцепился в трофейный нож и вот-вот порежется об него...       Как бы того ни хотелось. И если Грым не решил выполнить мой указ раньше.       — Как думаешь, он еще жив? — Я вздохнул, смахнув лишнюю влагу с бровей.       Боун пожал плечами, и только потом уточнил: «Кто, милорд?»       Действительно. Да кто он таков, чтобы еще и тратить на это драгоценные крупицы времени? У меня еще с две недели назад нашлись более увесистые проблемы. Теперь, когда земли отошли ко мне без кровопролития, у повесы остался только один способ поучаствовать в разделе: избавиться от меня.       «Скорее бы распрощаться с этим всем, и свалить как можно дальше...»       Я растерял остатки даже разумного страха, добравшись до казармы без приличной охраны. Опомнился только, когда переступил порог. Нужно было испугаться и дождаться Тони с его людьми, в итоге я и сам пришел к Грыму.       Похоже, не у меня одного была паршивая ночка: сотник жевал губу, и нетерпеливо отбивал пальцами ритм. Невпопад, коряво, как и положено с его чувством прекрасного и даром к искусству.       — Утро, — я хмуро поприветствовал ребят.       Лэйна не выволокли на встречу. Хотя где еще отсиживаться застуженному бойцу, как не в самой прогретой части казарм? И уж тем более, я поручил его лично Грыму.       Пожевав губы, я поискал взглядом пятна крови на полу, и не нашел их. Нет, а с чего я вообще взял, что его бы резали прямо здесь, а не на задворках? Может Грым смилостивился и свернул ему шею, быстрым и крепким движением...       — Грым, старина, куда ты потерял моего пленника?       Сотник ответил мне таким тоном, что положен самому лорду:       — А куда подевалась ваша верность клятвам?!       — А? — Я так опешил от дерзости, что грешным делом решил, что ослышался.       За моей спиной сошлись солдаты Грыма, перекрыв выход.       С тяжелой головой я обернулся к ним, чтобы убедиться: мне не примерещилось. Встали и сверкают глазами, будто я задумал обокрасть их семьи и скрыться через окно.       — Хм.       Грым не дал мне времени оформить разумный вопрос, и гаркнул:       — Вы перешли все допустимые границы...       Границы? Это воснийскую-то? О чем бредит этот напыщенный индюк в теле человека?       Боун тут же оказался рядом. Еще бы и Хаса, и у меня была бы надежда вырваться на улицу...       — Эй, Грым, потрудись объяснить, — я сохранял видимое спокойствие, хоть и рисовал кратчайший путь отступления: пихнуть зазевавшегося мальца с булавой, поднырнуть под ногами Чейна, выбить дверь плечом...       — И вы до последнего не стыдитесь, — Грым покачал головой.       Мои брови сами полезли вверх: благодаря пяти томам откровений наших священников, повод для стыда нашелся бы и у новорожденного. А я и тем более не знал, к какому греху причислен на этот раз. — Ваша клятва Долам...       — Какая из клятв? Не изводи меня!       — Я до последнего пытался вас отговорить, примирить с господином из Квинты и с вашей совестью, но вы...       Наверное, сегодня был самый необычный день: я понимал, как глупо выгляжу, но поделать с этим ничего не мог. Как и подобрать отвисшую челюсть. Настолько оторопел, потерялся и заподозрил Грыма в старческом слабоумии.       Его поток слов не нёс никакого смысла. Я молчал, не теряя надежды, что к концу тирады пойму, о чем речь. И Грым, если и выжил из ума на эти минуты, то вернулся к здравию на последних словах:       — Так мало вам одного наследства, вы и второе задумали получить! Предать и подставить слабейшего из Долов... И все ради чего — земель Квинты! Милсдарь, да я запятнан лишь тем, что ходил с вами в одни битвы...       Один из моих — теперь уже бывших! — солдат, сплюнул на пол.       — Предательство? Уж не спутал ли ты меня с другим?! — Я почти задохнулся от столь несправедливого навета. Грым имел полное право упрекать меня во вспыльчивости, кровавой расправе над врагом, хамству, тяге к мужчинам, в конце-то концов...       — Вам стоило по-хорошему поведать о наследстве и притязаниях на...       Когда я соединил клочки и обрывки его показаний, мое горло само взвыло от еще большего разочарования:       — Грым, не может быть! Ты что, думаешь, что я...       На меня вновь осыпались обвинения. Я и внимал им, вымаливая свою голову не упустить ни одной подробности. Хоть под веками и скрипел песок, а за глазами разлегся камень похмелья, грозясь выдавить их из орбит.       Грым раскраснелся, отчитывая и считая мои прегрешения. Это я, выходит, знал о смерти отца со времени осады. И я купил голоса лишь для того, чтобы сманить одного из Долов в резню, где заведомо бы одержал победу. Я же разделил войско и взял лишних наёмников, чтобы засесть в городе, подготовиться, и размазать остатки Долов на холме...       — Чушь, какая же чу... да кто вообще такое придумал?!       Я вестник резни, а не любитель хитроумных, бестолково-длинных вывертов. И уж точно не предатель.       Я бы засмеялся, если бы не обомлел от страха: Грым не шутил. Он верил в эту чушь так, как не верит и воцерковленный в двойное солнце...       — Долы, милсдарь. Большинством приняли решение еще в Квинте, когда прознали о вашей затее...       Прознали, как же! Не изобрели и не сочинили, запудрив мозги наивному индюку. Старые пауки, кровососы воснийские! Вот зачем голосовали, и вот зачем вся эта канитель с разведением войск.       — Так что же ты мне раньше-то не сказал, а? Грым, меня же подставили, как...       — Я узнал об этом вчера, пока вы стряпали свое темное дело с наемными...       Я снова закатил глаза к потолку. Индюк недоваренный. Значит, Грым так же не знал о решении Пяти, потому что повязан со мной долгие годы. Я ухватился за эту возможность, оправдываясь совсем молодым юнцом, тараторя слова быстро и сбивчиво:       — Письма, Грым. Об Идгисе! Они попали в чужие руки. Нас уже не было в Саоле, когда...       — Слишком поздно, милсдарь Хорхе. Я отправлюсь вслед за вами, если...       — О-о, — я выдохнул, вцепившись в пояс.       Шестеренки в несмазанном механизме моей головы туго вращались, цепляясь пазами друг за друга. Не теми сторонами, да не в том порядке.       «Ну же!» — Я закусил губу, и боль подстегнула, злостью разлившись по венам.       Индюк испугался за свою шкуру: сотнику не доверяли так же, как и мне. И поставили ультиматум: ему и моим людям.       Глупо рассчитывать на справедливый суд от подонков, что поимели с меня результаты всех побед, и затряслись, увидев как Шестой Дол отошел в мои руки без их согласия....       — Грым. Мы на моей земле, они ничего не смогут сделать — нас окружают крепкие стены Альмиена и вся стража...       Волной из неровного строя солдат повыскакивали клинки, и головы палиц. Я осекся: этот индюк без меня решил не только сдаться на помилование Долов, но еще и пустил чужаков в казарму?!       — Ты...какой же ты наивный болван, — я просипел эти слова, показывая, что в руке нет оружия. Не здесь. Если и бороться, то не здесь...       Вот уж сейчас бы помощь этого болтливого Лэйна мне точно пригодилась! Да только, кажется, и правда поздно. Если бы попросил о ней раньше, прислушался к нему — стало бы иначе?       Нас переиграли. Вдвоем ли, по отдельности... Под моими ногами качалась лодка, которая вот-вот затонет, и, кажется, только по моей вине.       «Дырявая ты голова, соображай. Пьяница, недоносок...»       Я пересилил себя, проглотив назойливый ком слабости. Такие слова мне давались с наибольшим трудом:       — Помоги мне, Грым. Я, кажется... ни черта не понимаю. Как ты мог предать меня, если...       Сотник дернул щекой, и я почти почуял, как появилась надежда. Чувства. Даже у самых уродливых из людей оставались чувства!       Я продолжил давить на жалость.       — Все, что у меня было... Я не скупился и был щедр с тобой. Не просто как с солдатом, верным слову... но с другом.       Грым заторговался с совестью и осыпал меня теми крохами благодарности, что все-таки жили в его огромной туше:       — Милсдарь, если вы не виновны, Долы не допустят...       — Конечно не виновен... Да я и пальцем не тронул никого из них! Очнись же, разве ты не видишь...       — Все. Прекращайте! Я хочу уйти на покой честным, верным клятве солдатом, и больше не видеть войны. Я поклялся себе перед этим походом, что выхожу последний раз...       За предательство высшего чина в военное время приговор один.       — Тебя казнят вслед за мной, Грым. Плевать им на правосудие — это же Шестой Дол.       Солдаты утратили терпение. Еще бы — на их глазах я оскорбил Долы трижды: за сговор, клевету и поругание справедливости.       — Кончайте с ним, — прорычал один из особо оскорбившихся воснийцев. Остальным надоело впустую держать оголенные мечи, и тягать вес прочего арсенала.       Боун молчаливой тенью вышел вперед, встав между мной и Грымом.       Я осекся, голова не соображала. Дурнее, чем поланские земли, пахла только ситуация, в которую я угодил.       — Боун, — Грым вздохнул, и мое сердце пропустило удар. Не отпустят. — Отойди в сторону, ты не виновен...       Я не успел остановить его. Мой последний охранник вытащил охотничий нож, и солдаты Грыма бросились на него с трех сторон.       — Сто... — Я окликнул их, но Боун уже подрезал того, что сунулся слева. Под горлом.       В него вонзили копье, поднырнув с правой стороны. Не задумываясь, я бросился на помощь, и крепкие руки схватили меня за ворот. Ткань затрещала: я не успел.       Воснийский скимитар подрезал ногу Боуна, и тот высоко вскрикнул, завалившись на спину. На его руке уже красовался сапог, и нож, спасенный Лэйном, упал без дела.       Меня заломали, выбив кинжал из рук: Кол и Чейн.       Боун захлебывался и хрипел на полу, и я впервые увидел его чувства во всей красе: боль, сожаление, страх. Владелец копья ругался, пытаясь вытащить лезвие, застрявшее в ребрах.       — Не издевайтесь же, ну, — Грым напомнил всем о милосердии к павшим соратникам. Боун и не посмотрел на меня, когда чей-то скимитар избавил его от мучений, хрустнув в груди.       Я замер, забыв как дышать. Я подставил и Лэйна, и себя. Первым за мои ошибки расплатился Боун.       Если бы я только переборол свое недоверие, прислушался, попробовал его помощь...       Стало бы иначе?       — Грым, что ты сделал с Лэйном?       Сотник шмыгнул носом и брезгливо высморкался, утершись краем накидки.       А я, как последний идиот, надеялся, что у мечника получилось.       «Хоть бы удрал. Хоть бы я не доглядел за ним тогда...» — В голове лихим пламенем плясала бестолковая, бездарная чушь.       — Прощайте, милсдарь. — Этот индюк не смотрел на меня, будто чуял, что я по взгляду могу обнаружить ответ. — Ну, чего встали, канальи! Уводите...       Вот тебе и верность. Вот тебе и опора до седины, вместо сыновьей опеки.       — Сколько земель тебе обещали, чирей раздутый?! — Я скривил лицо и дернулся, как рыба в сетях.       Мир пошатнулся — меня потащили обратно. За волосы, меховой край плаща, взбухшие мускулы у плеч. Уже впятером. Я не сдавался, взывая к разуму сотника:       — Тобой подотрутся, идиот... — Кол хряснул меня в поддых так, что я поперхнулся слюной. Ноги подкосились, и темень застила комнату.       Плевать им на мою невиновность, а Грым... индюка порубят в суп, как только Долы убедятся, что он сыграл свою роль.       — Я оправдаюсь, ублюдок. Моей вины здесь нет. Вы все, паршивые змеи... — Уверенным хрипом я грозился бывшим союзникам.       Я проклинал их, пока меня тащили на улицу. Брыкался и скреб землю ногами, но Кол и Чейн — два пустых лба — уродились здоровыми ребятами. Им стоило прирезать меня здесь же, рядом с Боуном.       — Гля, не успел наследство цапнуть, теперь сам завещает, — хихикнул Чейн.       Алдыш и Цимер неплохо позаботились о Долах. Только забыли, с кем имеют дело. Город все еще подчинялся мне, а наёмники не получат чек от мертвеца...       Люди Грыма спешили, а сотник струсил, оставшись в казарме.       В голове прояснилось. Еще никогда в своей жизни я не решал вопросы бегством. Нападение давалось мне лучше всего.       Я усмехнулся, оставляя борозды в сырой земле, будто телега на извозе. И увидел место расправы.       Будь вечно блаженны те, кто затеял моду вешать предателей и убийц!       — Еще поиграем, — прошипел я себе под нос, заметив знакомые лица. ***

В десяти днях пути от Стэкхола, пригород Раф. Три года спустя.

      Явно пришлый бард, что принес с собой в город кроме трехструнки еще и море долгов, пел на удивление ладно. Хоть и не узнал от мастеров, что такое рифма.       Агния спорила так громко, что я и не сразу расслышал, над чем надрывается этот юный певчий, покрывшийся заплатками так же ровно, как и прыщами. Велес — восьмилетний сын плотника — проиграл в перепалке, показав кукиш своими маленькими пальцами, и тут-то я узнал балладу:       — ...и юноша стравил заклятых врагов, владея всего одним сокровищем...       Я поперхнулся потеплевшим на жаре пивом и отодвинул его на край стола.       Агния и Велес дурно переглянулись, и тут же утащили кружку, сражаясь за право первым хлебнуть запретную пакость. Я вздохнул, с тоской попытавшись припомнить имя поэта, что отравил мою новую жизнь в Изломе. Люди научились убивать друг друга даже искусством...       — ...незримое сокровище, что можно было спрятать прямо под носом у воснийских псов!       Забренчала трёсхтрунка, разлаженная до неприличия.       — Знание сразит и горы! Будь они Красными, Сизыми или... — Бард подзабыл слова, но не растерялся, продолжив. — Любыми! Младший сын благородного дома, третьего по счету в Стэкхоле... узнал о смерти отца! Да не своего, а...       Мой кулак сам уткнулся в лоб, и я прикрыл глаза. Действительно, хуже теплого пива могло быть только воспоминание о войне за Шестой Дол.       — Идгис мертв! Всего два слова, о которых не знал ни один из врагов — и хромой стратег обвел их...       «Хромой?! Что за злая шутка...» — Мне становилось дурнее от каждого слова.       — ... воснийцы, восхищенные смекалкой нашего Лэйна, покорились ему, проводив до первой гавани содружества...       Я едва слышно проворчал:       — Вранье паршивое...       Умничка Агния толкнула меня, устроившись по правую руку. И затараторила, надменно покрутив завиток возле крохотного уха:       — Конечно, вранье! Зачем бы злому воснийцу возить с собой врага, кормить его...       Я потрепал Агнию по кудрявым волосам, что растрепались и торчали диким репьём.       — Было у Лэйна и кое-что еще, — я ответил тихо, и сын плотника прибился ближе, распахнув пухлые губы. Он почти перестал морщиться от горечи хмеля.       — Ну-у-у? Что, что? — Агния чуть не столкнула меня со скамьи.       Я ухмыльнулся и отнял у них кружку, хоть и не собирался допивать эту гадость.       — Расскажу, как подрастете.       Дети затребовали подробностей, но я остался непреклонен. Через три столика от нас пил Кагар: неотрывно следил за мной, хуже сердобольной наседки. Только слепой еще не заметил, как они подсиживают меня с Таври, разгоняя сельчан бандитским видом. А уж с каким боем я прогонял остальных из охраны: они бы еще наняли сотню наемников, чтобы таскаться за мной среди темных заулков пригорода... Лучше маскировки и не придумать!       Агния уткнула руки в бока, точь-в-точь как ее старшая сестрица, что обожала кидать на меня косые взгляды. Будто подозревала во мне страшного вора и пройдоху.       — И ты тоже врешь, ну! С врагами не обедают...       — Но ведь это были очень глупые воснийцы, верно? — Я прищурился и прижимал монету к столешнице, пока помощница не приняла плату.       Агния перебила Велеса, расправив гордые плечи:       — Ха! Не удивительно, что им нужен король!       Я улыбнулся и стал подниматься со скамьи. Ребята подождали меня у выхода, придержав двери, будто я был невыносимо пьян или совершенно беспомощен.       — Спасибо, — я шутливо склонил голову в знак благодарности, хоть и не нуждался в заботе.       Дети ощерились в искренних улыбках и тут же принялись спорить о том, пойдет ли сегодня дождь. Тучи высились над частоколом, вызывая смятение и отгоняя людей из леса к городу.       Один шаг. Другой. Моя левая рука давно перестала болеть, утыкаясь в жесткий каркас опоры.       Терпеть не мог, когда меня таскали и возили по городу, как поклажу с рынка. Отбывая из Стэкхола в последний раз(как казалось тогда!), я решил, что мне все по плечу. И не обманул себя: я справился.       Я шел медленно и без изящества. Главное, что сам. Мне потребовался год, чтобы научиться не падать в грязь.       Опора на правую — там, где протез. И затем — на оба костыля.       Во рту пересохло, и я привычно облизал нижнюю десну. Пока рано: придется ждать еще неделю. Я сам виноват, что так долго цеплялся за санхал — теперь мы будем дружить до смерти. То есть, не так уж и долго.       «...до пяти лет» — Огласили мне приговор. Только не судья, а лекарь. И не за сговор с врагами содружества, а за санхал и кривородку. Половина корня, и четыре листка на дозу. Я снова прикусил губу и вздохнул.       Пять лет — это больше, чем две недели. И дальше, чем до Красных гор.       Хоть и, честно признаться, вероятнее потонуть в ванной, если приступ дойдет до меня там. Я давно переодевался и даже мылся без слуг. Лучше захлебнуться, чем снова остаться нагим наедине с другим человеком.       Детвора распрощалась со мной, услышав первые раскаты грома. Все-таки будет. Неужели опять придется искупаться в грязи?       Я не стал шевелиться быстрее — не мог. Спешил только ветер, наводя тучи на пригород, и мечтая промочить меня насквозь.       — Бывало и хуже, — я ответил стихии, сохраняя спокойствие.       Молния сверкнула над макушкой часовни, чудом не угодив в навершие.       — Гораздо хуже, — я покачал головой.       И ведь не солгал. Крайне устал от бесконечного вранья.       Было хуже, когда я получил последний дар от Ирены за службу, узнав от охраны про смерть Идгиса... и совершенно не представлял, чем мне может помочь эта бестолковая весть.       Хуже было и с санхалом, хоть без него я бы не прожил первую неделю, а на второй — точно свихнулся.       Паршиво было и ночью, пока я колебался: не всадить ли острие в это чудовище, используя случай? Моя затея могла раскрыться, так и не начавшись, если бы проверили слуг.       Тяжело было и потом, когда запугал Касса, извел эту поланскую свинью, стравил их: то привлекая внимание к своим попыткам побега, то отводя подозрения. Я успокоился только перед Квинтой, едва Касс получил подтверждение моим словам. Тогда штаб Долов невольно выручил меня, и сменил маршрут, уверовав в то, что Хорхе поставил засаду на старом торговом пути...       Плохо было, когда улыбался, держался ровно и не дышал, чтобы не выдать своих чувств. Еще хуже, когда понял, что война завершилась, а я разучился открыто показывать их.       Или, когда так и не решился испортить Сьюзи жизнь, вернувшись в Воснию. А потом передумал в порту Стэкхола, но было уже поздно...       Для содружества и пустоголовых мечтателей все это казалось легкой партией в финку.       И потому, старанием бардов, от меня каждый раз ждали чуда. Подлинным же чудом было бы окончательно растолковать им, что и самый плодоносный урожай растет из всхожего семени, а не по воле одного семинариста.       Гроза переполошила всех: в доме навзрыд заревел чей-то младенец, а охранный пес заскулил. Я и бровью не повел: всякий грохот лучше, чем ход мелкозубчатой пилы. Той, что не по дереву.       В глазах привычно потемнело, и я облокотился на угол хижины. Испуганный пес лениво тявкал, пока я не отсчитал три сотни ударов под ребрами, и мир не вернул свои краски.       Таври обеспокоенно зыркнул из-за поворота, но тут же исчез, и, похоже, не по своей воле. Вот уж за что я уважал Кагара — тот не чах надо мной, как обезумевшая наседка. И уберегал Таври от этой глупости.       Я добрался до конюшни у старых ворот и снова прислонился к стене, дав телу отдых. Зашелестели капли дождя, но я уже опередил их, встав под навесом. За низким забором, весело гогоча, пробежали прядильщицы, груженые хлопковым сырцом. Успели.       Кагар не спешил, помня о том, что я выпросил у него свободу до обеда.       Никого. Только я и безразличные ко мне животные, что привязаны к стойлам за стеной.       Легкость разлилась по лицу, убрав застарелую маску.       Что может быть лучше одиночества? Не нужно изображать бесстрашие, вечную благодарность содружеству, боевой энтузиазм, страсть к успехам морского флота...       Кто бы сказал мне, что я, ранее тосковавший каждый день по беседе и ораве гостей, вернусь в Излом, мечтая остаться отшельником?       Пусть эта тишина, спокойствие и трель дождя длятся вечно.       В сенях позади меня скрипнули новые сапоги, подминая солому.       — Как дела, Лэйн?       Я узнал этот голос. В глазах потемнело, и я прошипел:       — Твою мать, Йон, я тебе сотню раз повторял, не смей обращаться ко мне по имени... И уж тем более спрашивать, как мои чертовы...       Этот соглядатай, приставленный ко мне содружеством, соблюдал все пороки молодости: вспыльчивость, пренебрежение, легкомыслие. И птичью память.       — Боги, да каждый десятый наречен схоже, ну, — Йон неумело оправдывался. А может и извинялся особым, придворным способом.       Я догадывался, что Йон не врет: особенно учитывая усердие изломовских бардов. А еще я знал, что за бравадой он прячет страх. С тех пор, как я вернулся из Воснии, даже последний пьянчуга, признав меня, ожидал коварной интриги — и потому обходил по широкой дуге. А я был и рад подыгрывать — другого оружия у меня не осталось.       «Нужно ли стать чудовищем, чтобы одолеть другое? Даже если только в чужих глазах»       Йон любил внимание и пустую болтовню. Он помешал моим мыслям и в этот раз.       — Я прождал тут с самого утра, — юноша поморщил нос, выказав пренебрежение аромату сеней.       — Не помню, чтобы приказывал тебе сторожить коня...       Тут-то притворство и заполнило меня. Стоило бы сказать Йону, чтобы он свалил прочь, и дал мне насладиться последними минутами одиночества. Но вместо этого я улыбался: с прохладцей, слабо и бесчестно.       Йон отвернулся, обиженно сложив руки на груди. И мстительно пробормотал: «Ладно, пора». Уверен, что Кагар и Йон разводят руками, когда Синхара требует объяснений моим прогулкам по пригородным сёлам. И, особенно, отдыху в захолустье Раф.       Если бы я сказал, что люди здесь на удивление добрее, чем в термах покойного короля — меня бы вышвырнули на улицу за плохое вранье. К тому же, я устал притворяться. В предместьях мне не нужно было доказывать свое положение, остроту ума, глубину кошелька и поддерживать светскую беседу о всходах и войнах. Только не называть свое имя и одеваться попроще, избегая внимания. А потому — лучше отдыха и не найти. Даже среди детей, которые по обычаю, почуяв чужую слабость, готовы закидать тебя камнями.       Конечно, ни Агния, ни Велес не могли заменить моих дочерей, что остались в Стэкхоле. Еще несколько месяцев я не смогу вернуться в город, пока содружество не выжмет из меня последние силы. Из первого мечника в первые калеки, а затем — в советники. По стопам Финиама, да только ползком.       Я мог надеяться лишь на одно, что буду достаточно хорошим отцом за оставшиеся годы. С этого мира хватит чудовищ.       «Кто бы еще подсказал, как сделать счастливыми четырех девчонок одновременно!» — Я усмехнулся.       Йон нервно озирался и молол отборную чепуху. И я сразу понял, что ему поручили держать язык за зубами.       — Кстати, что там с поланцами?       — А? — Он поискал помощи у стен, поперхнувшись от резкого вопроса. — Разве консул Синхара не рассказала ва... то есть, тебе?       Путается в обращении, прячется за чужим авторитетом, еще и залился пунцом, будто я впервые предложил ему заскочить в бордель... Дело дрянь.       — Опять мятеж? И снова — законный наследник?       Йон побледнел. Ничего не умел прятать за своим лицом. Зато моя охрана в кои-то веки незаметно прошмыгнула в конюшню.       — Да ну, что вы, — Кагар так и не осмелился перейти на «ты», хоть я разрешил ему это год назад. — Вам повезло не застать ту резню, что устроили Долы. Не было там выживших. Каждый божий сезон в Поланки назревает мятеж, вы ведь и сами...       Стоило только Шестому Долу укрепиться в Альмиене, и среди поланских земель обнаружились десятки законных правителей, со схожим именем.       — Ему точно хана, — чистосердечно поддержал меня Таври. Интересно, знает ли он, за что у меня счеты с поланским чудовищем?       Содружество верило, или надменно божилось, что с Хорхе и его семейством покончено. Но вера и медяка гнутого не стоит, пока не убедился лично. Меня надсадно утешали, что даже если Хорхе и не погиб, то мыкается на отшибе, лишенный звания и всех земель.       Конечно, я и носа не суну на материк, проглоченный воснийцами.       Я и без личного визита выясню, что за наследник бередит хрупкий мир Шестого Дола. И, быть может, на этот раз окончательно уверюсь, что доделал то, что воспевают в паршивых балладах.