О словах

      Солнце горело высоко в небе, заливая все вокруг нестерпимым жаром и светом, а Лань Ванцзи чувствовал себя дураком.       Сердитым и растерянным дураком, чего уж там.       Умный, дурак, какая разница. Все это лишь наваждения. Все они лишь тени в чужом уме.       «Пусть пять красок волнуют взор, пусть глаза не смотрят; пусть пять звуков притупляют звук, пусть уши не внемлют; пусть пять вкусов волнуют уста»…       Но глаза его все равно смотрели и видели все подробности, а уши слышали каждое слово. Лань Ванцзи хотел видеть, хотел слушать и хотел прикасаться.       Сутры не помогали. Он вновь и вновь терял лицо и будто расшибался головой о железное дно.       Причина его унижения стояла чуть поодаль.       Вэй Ин, невыносимый человек, с удовольствием, аж за ушами трещало, ел локвы, сиял ярче солнца на небе и спрашивал, будто дразнясь:       — Ты ведь говорил на диалекте Цайи в детстве, Лань Чжань? Научи меня ругаться! И не стой же, как бедная сирота, присоединяйся! Локв на всех хватит! Сестренка, у тебя ведь есть еще?       — Для вас что угодно, молодой господин!       Девушка-торговка заливисто рассмеялась и заговорила еще нежнее. Да что там, почти томно, будто предлагая вкусить дикого меда.       — Если молодой господин Лань вам откажет, я вас сама поучить могу. Это не сложно, было бы желание.       И хотя Лань Ванцзи вовсе не волновали эти глупости, он разом ощутил обиду и досаду, будто кто-то посмел стащить с его огорода и цветы, и капусту… и даже висящее на веревках исподнее!       — Ты не знаешь иероглифов.       Девушка-торговка с укоризной посмотрела на него.       — Так, молодой господин, я же не писать собралась учить, а говорить.       — Просили не тебя, — резче, чем хотел бы, ответил Лань Ванцзи.       Торговка смутилась и скользнула в спасительную тень росшего неподалеку дерева.       До Лань Ванцзи дошло, что он сказал.       К ушам и шее прилила кровь, перед глазами замелькали мушки.       Он бы точно провалился сквозь землю, но на выручку пришел старший брат.       Ничуть не смущаясь, Сичэнь взял у Вэй Усяня локв на двоих и сказал, что такое рвение к изучению языков весьма похвально, но молодой господин Вэй, чтобы ругаться по уму, а не как матрос, нужны безупречное владение языком, хороший вкус и уместность.       У Лань Ванцзи локва таяла на языке.       Вэй Ин разулыбался сильнее. Старший брат благожелательно наклонил голову (кто, спрашивается, просил Сичэня лезть?!), солнце стыдливо прикрылось облаками, а Цзян Ванинь толкнул Вэй Ина в бок: ты чего творишь, не зарывайся, поимей хоть каплю совести.       Вэй Ин не обращал на своего шиди внимания и смотрел на Сичэня во все глаза.       Что он там нашел, на старшем брате что, растут деревья и цветут цветы?       Следующий вопрос прозвучал отвратительно двусмысленно.       — А вы владеете, молодой господин Лань?       Брат сделался еще доброжелательней.       — Я только учусь, молодой господин Вэй. Это особая техника нашего клана. Неужели вы думаете, что мы так запросто откроем ее первому встречному?       Шутке брата рассмеялись все, даже вечно хмурый шиди Вэй Ина. Сам Вэй Ин и не думал униматься.       — А за две секретные техники Юньмэн Цзян и заговоренную удавку для гулей?       Терпение Цзян Ваньиня иссякло. Вэй Ин непременно получил бы веслом по голове, но расхохотался, увернулся и показал, между прочим, будущему главе своего ордена — язык.       От этого Цзян Ваньинь рассвирепел еще больше.       — Замолчи, тупица, прекрати нас позорить!       — Я не позорю, я договариваюсь на взаимовыгодных условиях!       — Да я тебе голову оторву! Да мы из-за тебя останемся голые и босые!       — Да-да, конечно, а еще беременные и простоволосые.       Лань Ванцзи стало вдруг невыносимо жарко, и не в силах сносить этот позор, он развернулся и ушел. Вслед донеслось робкое:       — Они вовсе без узды и ленты в своем Юньмэн Цзян...       — Совсем бешеные.       Лань Ванцзи остановился. Закаменел.       — Сплетни запрещены.       Перед глазами у него скакали огненные лисы. Проклятая жара, это она во всем виновата, иначе чем объяснить слабость, когда Вэй Ин улыбнулся ему после спасения, истому и помутившийся рассудок?       Дома он долго стоял в ледяном источнике.       Брат нашел его вечером.       — Ты расстроился.       — Я устал.       Вместо того, чтобы уйти, брат сел рядом.       — Ванцзи, если ты хочешь добрых отношений с людьми, научись шутить.       — Болтать запрещено.       Сичэнь тяжело вздохнул, будто пытался переубедить дядю.       — Ванцзи, жизнь за стенами Гусу отличается от той, что ведем мы. Погляди на молодого господина Вэя, он ведь хочет подружиться с тобой и добиться твоего расположения. Он же легкий и остроумный человек. И в его шутках не было зла.       — Пустомеля.       Лань Ванцзи хотел поставить этого наглеца на место, а вовсе не его дружбы. И хорошим манерам научить. И чтобы Вэй Ин вел себя, как положено бедному сироте, притесняемому мачехой, а не как злоязычный смутьян.       Вэй Ин, однако, не спешил соответствовать предписанной роли.       Брат вовсю веселился.       — Разве?       — Докучать людям зря — это дружба?       — Дай подумать. Веселье — это дружба. Доверие — это дружба. Взаимная склонность и приязнь — это дружба. Когда тебе есть, что разделить с человеком, и горе, и радость, — это дружба. А теперь скажи, за что ты рассердился на меня? Неужели за шутку про наш диалект? Ванцзи, — брат крепко обнял его и сразу стало спокойнее, — я вовсе не хотел тебя обидеть. Но и ты, прошу, не стреляй из всех луков по воробьям.       Лань Ванцзи отстранился.       — Я не стреляю.       Это Вэй Ин не умеет себя вести. Точнее, умеет, но творит возмутительные вещи, будто так и надо.       — Сдается мне, ты по нему скучаешь.       От негодования Лань Ванцзи забыл все слова.       Да разве можно скучать по настолько надоедливому и прилипчивому человеку?! Выходит, не одному ему солнце голову напекло!       И улыбаться так зачем, и сидеть с видом, будто Сичэнь все понимает?!       — Да, скучаешь. В библиотеке ты постоянно ищешь его взглядом, тебе словно чего-то хватает. Но это поправимо.       — Как? Новым наказанием?       Еще один месяц переписывания правил Лань Ванцзи не выдержит. Брат вовсю потешался над ним.       — Если бы мне нравился какой-то человек, но я не знал, как привлечь внимание к себе, я бы постарался сделать так, что со мной искали встречи. Я бы предложил сокровище и ценность, которой обладаю, и делился бы ею частями, постепенно добиваясь взаимности.       Вот уж глупость, Вэй Ин — не юная дева.       — Вздор.       — Стратегия. Ванцзи, прочитай уже «Искусство войны». Подумай вот о чем, месяц ты был для молодого господина Вэя надзирателем...       — Он расстроил дядю.       И молол чепуху при всем классе, и смущал неокрепшие умы и неискушенные души… то есть, делал то же, что и всегда.       — Но, если ты хочешь, чтобы к тебе пришли сами и доверились — покажи, что власть не только у тебя.       Власть? Да Лань Ванцзи месяц мечтал очутиться в тишине и покое, подальше от чужой наглости. Потом, правда, оказалось, что в библиотеке слишком тихо, но, если бы брату подсунули похабную книжицу, Сичэнь заговорил бы иначе!       Как жаль, что правила запрещают ненависть.       Брат продолжал увещевать и перечислять возможные выгоды.       — Подумай еще вот о чем: молодой господин Вэй талантливый заклинатель и достойный человек, хотя и слегка легкомысленный. Подумай, как сильно бы на него мог повлиять добрый и безукоризненно честный друг?       Вот на это убожество?! Хотя....       — Ванцзи понял. Но разве, — у него вспотели ладони и разом сел голос, — разве нам не запрещено....       Брат приложил палец ко рту.       — Никто не узнает.       Да Вэй Ин разболтает через час всем Облачным Глубинам, ему черепаху в коробочке доверить нельзя!       — Общие тайны сближают.       — Но правила....       Брат рассмеялся, и от этого стало еще обиднее.       — Ванцзи, запрещено то, что может навредить. Какой вред от общего учения? Дяде, ты меня прости, давно пора пересмотреть свои взгляды, некоторые из них весьма неудобны.       — Праведность неудобна.       — А здравый смысл? Нефритовая заколка — это хорошо или плохо?       Лань Ванцзи не понимал, куда брат клонит. Не понимал и злился.       — Это красиво. И удобно.       — Но наши шпильки достаточно острые, чтобы убить человека. Можно вонзить ее в шею или ухо. Если...       — Если, — перебил Лань Ванцзи. — Шпилька — всего лишь средство.       — Язык — тоже. Ты устал, я совсем тебя заговорил. Отдохни.       Лань Ванцзи выбросил бы этот разговор из головы, даром, что наказание и порка из-за вина не прибавили ему любви к Вэй Ину. Он вновь пошел в холодный источник, но спасения не было и там, среди камней и прохлады. Вэй Ин вносил сумятицу даже здесь и вел себя бесстыже, а ночью Лань Ванцзи приснилось такое, что он уверился — небеса устроили ему проверку на святость.       Во сне Вэй Ин висел у него на шее, приставал, говорил непристойное и уговаривал выпить «Улыбки императора».       Надо ли говорить, что они были совершенно голые, и их волосы переплетались в холодной воде, и капли воды, бегущие в лунном свете по плечам и груди, превращали Вэй Ина в соблазн наяву?       Лань Ванцзи будто горел заживо.       — Тебе понравится, гэгэ.       Невозможно. Неужели нельзя выучить приличное «сюн»? И зачем так непотребно пить вино, высоко запрокидывая голову?       — Твоя улыбка лучше, — сказал он в отчаянии, до крови укусил Вэй Ина за нижнюю губу...       И проснулся, свалившись с кровати.       Неужели из-за строгого устава Гусу Лань его собрались искушать красивых наглецом? Это уж слишком! Вэй Ин хоть раз в жизни думал, как выглядит его поведение со стороны?       Как наглый и вызывающий флирт и чуть ли не предложение себя.       Счастье, что Лань Ванцзи не волновали подобные мерзости.       Видят боги, однажды он не выдержит и… и что? Придушит Вэй Ина подушкой? Поцелует на глазах у всех Облачных Глубин? Да дядю удар хватит!       Любопытно, а губы у Вэй Ина такие же мягкие, какими кажутся на первый взгляд?       В досаде Лань Ванцзи ударил подушку. Что за наваждение и напасть?! Ему что, так хочется остаться сиротой?       На занятиях от Лань Ванцзи шарахались ученики, один Вэй Ин подмигивал, лукаво улыбался и вел себя как лисица, учуявшая добродетельного отшельника, только что девять хвостов не распустил.       «Ты можешь потрогать, гэгэ, тебе ведь нравится»...       Изыди.       Лань Ванцзи сбежал в библиотеку, где окончательно уверился, что сошел с ума. Он честно перечислил все признаки, положенные безумию и искажению ци: участившиеся дыхание, взволнованный ум, рассеянность, звон крови в ушах, несуществующие голоса, навязчивые мысли, видения, желание совершать глупые и необъяснимые поступки — и нашел их у себя все.       Самое время сдаваться целителю. Может, ему даже помогут.       Постойте.       Разве у мудрецов Запада не почиталось особой доблестью вывести на путь истинный прекрасных танцовщиц и драчливых музыкантов, соблазнявших их одним своим видом? Если благодаря его влиянию Вэй Ин вспомнит о скромности и послушании, если будет уважать старших, то что в этом плохого?       Разве это не почетно, вернуть человека на стезю добродетели?       «Научи меня ругаться»...       Лань Ванцзи замер у библиотечных полок.       Вэй Ин был прав. В детстве они с братом, как и все дети Гусу, говорили на певучем и мягком диалекте сучжоу, пока в один прекрасный день человек, покинувший их орден больше двадцати лет назад, не написал непристойнейший из романов Поднебесной.       Главная героиня — веселая распутница, соблазнившая ученого из вражеского царства, говорила на диалекте сучжоу. Зная, что нужный ей человек любит непорочность и целомудрие, она сделала все, чтобы угодить его вкусам.       Книжку эту сразу смели с прилавков, а речь на сучжоу зазвучала во всех публичных домах Поднебесной и стала почитаться за особо утонченный разврат.       Дядя узнал об этом, пришел в ярость и объявил, что на сучжоу говорят необразованные люди, а молодые господа из хорошей семьи должны следить за чистотой и красотой своей речи. И они с Сичэнем послушались.       Но разве язык виноват в бесстыдстве? Он — самая пострадавшая сторона, это им воспользовался человек низкий и неблагодарный!       Язык — всего лишь средство, как музыка, как меч или шпилька, о которой упоминал брат. Все зависит от чистоты намерений, хочешь ты убить, спасти жизнь или просто заколоть волосы.       Лань Ванцзи прошел вдоль полок и, не глядя, снял с самой высокой «Беседы нефрита и яшмы в покоях внутреннего дворца».       — Мне для изучения техник, — строго сказал он сонному библиотекарю.       Тот кивнул и попросил вернуть книгу через месяц.       Лань Ванцзи почти не лукавил. Он в самом деле хотел изучить описанные там техники дыхания, увеличивающие выносливость.       Он твердо решил знать своего врага в лицо.       На утреннем занятии он сложил птицей записку с просьбой о встрече и, стоило дяде выйти, кинул ее Вэй Ину.       Тот поймал не глядя, а после урока подошел, недоумевая.       Лань Ванцзи пошел на опережение.       — Ты хотел изучать диалект сучжоу?       Изумленный до печенок, Вэй Ин сначала приоткрыл рот, а затем кивнул.       — Приходи послезавтра. В библиотеку, в час петуха.       В это время в библиотеке никого, и можно спокойно заниматься, им никто не помешает и не потревожит.       — Раньше никак? — Спросил Вэй Ин тихо.       — Никак. Возьми прибор для письма и бумагу.       — Хорошо, Лань Чжань.       Улыбаться так мечтательно зачем?       — Не смей бездельничать.       Эти слова задели Вэй Ина за живое.       — Гэгэ, ты меня обижаешь. Я ведь сам попросил, какое безделье? Или тебя удовлетворит только тысяча песен на флейте? Да я губы в кровь переиграю.       Как можно говорить непристойности среди бела дня?!       Стойте. Это на сучжоу непристойность и двусмысленность, а на диалекте Юньмэна это всего лишь «замучаться до смерти, выполняя тяжелую работу».       — Тысячи не надо. Хватит десятка.       Кажется, у него получилось пошутить. Вэй Ин расплылся в улыбке.       — Ну и мстительный же ты человек, Лань Чжань. Впрочем, для тебя десятка песен не жалко. Может, ты от этого подобреешь.       И ушел, чрезвычайно довольный собой. Лань Ванцзи дернул себя за покрасневшие уши и отправился читать роман.       К концу он не знал, куда девать себя от стыда.       Во-первых, сочинитель пообещал написать четыре книги, и только поэтому вероломная шпионка осталась живой и непобитой.       Во-вторых, этот бесстыдник написал ее женщиной, горячо любящей свою покоренную родину, готовой ради ее освобождения на все. Плотские утехи героиня тоже любила, тащила в постель все, сколько-нибудь красивое, и флиртовала так умело и бесстыже, что опускались руки. У каждой ее реплики было с десяток оттенков и умолчаний.       Совсем как у Вэй Ина.       В-третьих, героиня, конечно, творила вещи безнравственные, но была смела и бесстрашна, и описывалось это таким живым блестящим языком, что не поддаться ее обаянию было невозможно. Особенно когда она просила и умоляла на диалекте сучжоу. Лань Ванцзи представил, как должны были звучать такие мольбы, но… Но слышал он вовсе не женский голос.       В-четвертых, сами непристойные сцены были выписаны до того красиво, что даже Лань Ванцзи оценил. Ему было и совестно, что такие романы существуют и развращают неокрепшие умы, но Лань Ванцзи гордился, что сочинитель состоял с ним в одном ордене и из любви к языку и родному краю написал настолько великое произведение, пусть и набитое сладострастием от первого до последнего иероглифа.       А ночью... Ночью ему снова приснился Вэй Ин, теперь выгибающийся в его руках, прося овладеть им. От ласкового голоса, от того, как умоляюще звучали знакомые слова, можно было сойти с ума, не говоря уж о разрешении делать все, что хочешь.       И Лань Ванцзи делал.       Проснулся он в четыре утра, несчастный и униженный. Постельное белье пришлось менять. В последние два года с ним порой случалось такое, но никогда прежде Лань Ванцзи не видел во сне живых людей. Успокоиться не выходило, не помогала даже стойка на руках. Проклиная все на свете, Лань Ванцзи пошел в холодный источник.       Когда муть в душе улеглись, он решил спрашивать с Вэй Ина очень строго, как с самого себя.       И пусть не жалуется.