О словах

      В библиотеку Вэй Ин не просто пришел вовремя, а уже ждал Лань Ванцзи. Стоило ему войти, как Вэй Ин разулыбался, будто вспыхнув изнутри светом. Лань Ванцзи строго посмотрел на него.       — Отлынивать от занятий запрещено.       — И в мыслях не было, гэгэ. Я сам к тебе пришел, по доброй воле.       Звучало это до ужаса неприлично.       — Тогда не проси пощады. — Он взял с полки толстую книги о строении слога. — Прочитай от сюда до сюда. После расскажешь.       — Опять занудство? Ну, хорошо.       Сказать по чести, это был самый ужасный урок в жизни Лань Ванцзи. Подражая дяде, он начал рассказывать о слогах и их образовании, но чувствовал, что делает что-то не то. Урок заходил не туда, Вэй Ин, конечно, внимательно читал, а после слушал и что-то писал у себя, хуже, чем курица лапой, но Лань Ванцзи чем дальше, тем больше чувствовал — он проигрывает. Истлело не меньше шести палочек для благовоний, когда Вэй Ин бросил задумчивое:       — Лань Чжань, я узнал все о слогах и их сочетании, но я так и не услышал ни слова на сучжоу.       Вместо того, чтобы признать поражение, Лань Ванцзи разозлился.       — Так положено.       — Не спорю. Но ты сам чего хочешь? Если мы с тобой будем век толковать о правильном значении слогов, то так никогда и не сдвинемся с места. Лучше скажи, ты никогда не думал, почему на сучжоу семь тонов, на диалектах синь и гуаньхуа — пять, а в ханьюй — всего четыре? И почему все тона звучат по-разному, и одни, например, ты, их слышат и различают, а я — нет? Может причина в том, что у тебя слух лучше?       Это был провал. Все, что оставалось Лань Ванцзи — это пытаться сберечь свое достоинство.       — В трактатах об этом ни слова.       — Но ведь все трактаты кто-то когда-то написал, а до этого они были чистым листом бумаги? И потом, сколько книжников похоронил заживо тот же Цинь Шихуаньди, а сколько их трудов сожгли, и сколько раз такое было… Как ты можешь ручаться, что в трактатах прежних времен об этом не было ни слова?       Вэй Ин словно пытался его поддеть, и Лань Ванцзи твердо решил не вестись на подначки. Вместо этого он бросил пренебрежительное:       — Знаешь историю — и делаешь вид, что неуч?       Ему стало обидно за дядю, вкладывающего бесценные знания во всех этих неблагодарных неучей, которые сидят в ланьши с отсутствующим видом или пялятся на мух и птиц. Хоть бы кто из этих остолопов задумался о том, сколь горек учительских хлеб! Вэй Ина его неудовольствие ничуть не устрашило, наоборот, он с наслаждением потянулся и не даже не пытался скрыть улыбку.       — Я знаю только то, что меня занимает, Лань-гэгэ. А твой дядя, ты уж меня прости, будто учит болванчиков и говорит о них же. Я бревно и меня надо обтесать, а после одеть в красивое ханьфу и усадить за стол. И ты бревно. И шиди бревно. И А-сан бревно. Скука.       Поразительная наглость. Подумать только, дядя взялся учить этого неблагодарного человека, у которого нет ни капли уважения к учительскому труду. Лань Ванцзи едва не взвился под потолок, но вдруг поймал себя на желании не швыряться тушечницей, а узнать, до каких пределов может дойти Вэй Ин.       — А как учат в Юньмэн Цзян?       Цзян Ваньинь говорил, что Вэй Ин днями и ночами бездельничает, и либо праздно шатается без дела, либо гоняет птиц, но как-то же он стал первым учеником, и научился бою на мечах?       — По-разному. Младших — через игру, кто постарше — через задачи и приключения.       И к чему это привело? Кому вообще пришло в голову, что на учебе можно развлекаться, а не работать в поте лица?! Но говорят, глава ордена Юньмэн Цзян склонен к вольнодумству и учит девушек с юношами вместе, нарушая мыслимые и немыслимые запреты и правила приличия.       Каков опекун — таков и воспитанник.       Стоит ли удивляться, что Вэй Ин, которому потакают во всем, такой несобранный и не умеет себя вести и делать, что должно.       — Здесь не Юньмэн. Никто не обязан танцевать возле тебя.       — Так я и не прошу. — Вэй Ин поднялся со своего места. — Не хочешь меня учить, Лань Чжань, так и скажи. Я не дурак и вижу, что тебе люди вроде меня в тягость и хуже, чем чирей на глазу.       Вэй Ин пошел к выходу, но Лань Ванцзи перегородил ему дорогу и крепко схватил за рукав.       — Урок еще не кончен.       — И что?       — Садись и слушай дальше.       — Нет. Не хочу.       Проклятье, это что, был еще один способ поиздеваться и поставить в глупое положение?! А он, дурак, если поверил, что может быть иначе.       — Садись.       Глаза Вэй Ина сузились и нехорошо заблестели.       — Нет. Я уйду. А ты, если хочешь, попробуй мне запретить. Или молодой господин Лань не умеет слышать слово «нет»?       Слово за слово, Лань Ванцзи сам не заметил, как повелся и почти ввязался в драку. Однако Вэй Ин неожиданно разжал его пальцы и сел обратно.       Лань Ванцзи сжал его запястье. Руку будто крутым кипятком обварило.       — К чему ссориться на ровном месте? Так и быть, досижу. Но ни одно из ваших правил, Лань Чжань, не запретит мне уйти как выйдет время и найти ту барышню. Что-то подсказывает мне, учит она много лучше тебя. И уж всяко приятнее.       В груди разгорелось бешенство. Да как Вэй Ин смеет говорить такое! До него что, до сих пор не дошло, что учение — это тяжелый труд, наполненный кровью, потом, страданиями и слезами?!       — Ищущий в учебе удовольствий не знает ничего.       Ответ прозвучал ядовито и дерзко.       — Да. Разумеется. И помру я на помойке, и съедят меня собаки. Принять, что ли, перед смертью крысиного яда, чтобы эти твари отравились? Это что же, я целый год одним ядом питаться должен буду, как медовый человек?       — Желать смерти живому существу запрещено.       — Правило двести восемнадцать, я помню. Скажешь что-нибудь еще?       Лань Ванцзи рвало от множества противоречивых чувств, имени которым не дали бы и семь мудрецов. Он очень хотел отплатить Вэй Ину той же монетой, чтобы с него слетело всякое самодовольство, но это означало бы признать, у этого человека есть власть над ним.       Нет уж, Лань Ванцзи не станет терять лицо, как в истории с весенней книжицей. Он придумал другое.       Мудрецу, узнавшему, как одолеть нечестивого демона, полагалось улыбаться, но Лань Ванцзи заговорил очень тихо и очень быстро:       — Слоги существуют открытые и закрытые…       Напоследок он оставил Вэй Ину не двойное, как раньше хотел, а вчетверо большее задание, не надеясь, что он справится или придет на урок через два дня.       Вэй Ин ушел, сказав напоследок «спасибо», и за это его хотелось убить. Оставшись один, Лань Ванцзи опустился за столик и закрыл лицо руками. Это был худший, да что там, самый ужасный урок в его жизни. А Вэй Ин точно пойдет по кривой дорожке, он же не уважает никого, кроме себя?       И каково приходится дяде, год за годом переживать ядовитое неприятие от приглашенных учеников? Все эти наглецы уверены, что уж они-то знают лучше, что учитель глуп, скучен и годится лишь на то, чтобы тайком осыпать его насмешками и поношениями. Но все это делалось тишком и за спиной, высказываться от себя никому не хватило духу.       Никому. Кроме Вэй Ина.       Ученики Гусу Лань знали почтение и вежество, попробовали бы они поставить под сомнения слова и методы дяди, он бы живо…       В том-то и дело! На время обучения в Гусу у дяди была почти родительская власть над жизнью и смертью этих наглецов, но стоило подумать об этом применительно к себе и Вэй Ину, как на Лань Ванцзи накатила досада. Вовсе он не хотел на Вэй Ином родительском власти, а чего?       Перед сном, уже в цзиньши Лань Ванцзи сел за гуцинь, сыграть себе мелодию умиротворения. То ли инструмент расстроился, то ли он не мог сосредоточиться, но вместо покоя получались сплошь жалобы неупокоенного призрака.       Лань Ванцзи подошел к окну.       «Я бревно, и ты бревно, которое надо обтесать», — вновь услышал он проклятый голос, и это было как зубная боль.       Урок не получился. Мудрецы бы сказали, что поражение следует любить больше победы, ведь оно показывает нутро человека до самого дна.       Лань Ванцзи мудрецом не было. Его, второго молодого господина Лань, лучшего ученика своего дяди глодал невыносимый стыд. И хотелось бы прислушаться к голосу внутри и согласиться, что Вэй Ин — бездарный и ученик, начисто лишенный прилежания и достоинств, и вовсе дикий зверь, взятый из прихоти и милости в хорошее общество…       Но чувство справедливости возразило, что нельзя всех учить по одной мерке. Что Вэй Ин внимательно слушал и вникал и в записи в книгах, и в речь самого Лань Ванцзи. Что, желая подражать дяде, кто-то проявил самоуверенность, не подумав ни о целях своего ученика, ни о том, как строить урок. Что занятие, само собой, вышло ужасным, хоть сейчас привязывай к позорному столбу или росткам молодого бамбука, но на Вэй Ине лежит лишь половина вины. Что попрекать людей своим или чужим благодеяниям низко.       И что это за учитель, готовый опускать руки после первой же неудачи?       Через несколько лет дядя уйдет на покой, и что же, доживет до того, что негодный ученик за год развалит то, что создавалось поколениями?       Вэй Ину нельзя доверить черепаху в коробочке, ну а Лань Ванцзи? Ведь учить много сложнее, и ответственность неизмеримо больше.       Лань Ванцзи бы хотел, чтобы Вэй Ин не пришел на следующее занятие, избавив его от тяжести выбора, но утром перед уроками Вэй Ин протянул ему пачку исписанных листов.       — Я все сделал.       Почти против воли Лань Ванцзи припомнил, что за весь вчерашний день Вэй Ин впервые за свое пребывание к Гусу Лань не нарушил ни одного правила. Хоть здесь вышла польза.       Лань Ванцзи быстро просмотрел записи. От вида каракулей Вэй Ина у него едва не потекла кровь из всех семи цицяо. Да, как назло, Вэй Ин не сделал ни одной ошибки, настрочив из вредности рассуждения мелким почерком.       И это первый ученик ордена Юньмэн Цзян! Хотя бы младшего брата попросил помочь, нельзя же так издеваться над людьми и оскорблять лик богов.       Вэй Ин ждал, напустив на себя самый беззаботный вид. Наконец, Лань Ванцзи нашел ошибку. Три ошибки, сделанных, он был готов спорить на что угодно, только затем, чтобы его позлить.       — Скажешь переписать работу вдоль и поперек?       Каждое слово сочилось вызовом. «Смотри, смотри, — говорил каждый жест Вэй Ина, — я докажу, что ты ничем не лучше своего дяди».       — Последние три страницы.       — Всего лишь?       Остальные ученики уставились на них во все глаза, будто видели ученого гуся. И хотя это было мелочно, Лань Ванцзи не удержался.       — Почерк — крайнее убожество. Цзян Ваньинь, проследите за вашим братом.       Эти слова наконец-то задели Вэй Ина. Поручить младшему глядеть за старшим, даром, что у них разница в пять дней, отдавало унижением.       — Вот еще, я сам за собой присмотрю!       Цзян Ваньинь дернул его за шкирку.       — Молчи, тупица! Я тебе предлагал переписать этот ужас. Красивым почерком, а ты напустил на меня опахало!       — Между прочим, мое, — встрял молодой господин Не, — мне, конечно, для тебя, Вэй-сюн, ничего не жалко, у меня в Цинхэ их целая комната… но птичка в чем виновата?       Остальные держали лица и тихо, из-под рукавов, захихикали. Вэй Ин спросил, ничуть не растеряв довольного и беззаботного вида:       — Шиди, а что лучше: истина, написанная вкривь и вкось, или безделица, выведенная красивым почерком?       — Да….       Прозвонил гонг и в класс наконец вошел дядя. Огладив бороду и приняв поклоны от учеников, он объявил новую тему: укрощение демонов-пересмешников, способных принимать облик жертвы. Демоны эти славились тем, что ловили доверчивых путников и исполняли их самые тайные, самые отвратительные желания, высасывая жизненные силы и соки.       Дядя долго и обстоятельно рассказывал об их происхождении, о том, что они предпочитают оборачиваться красивыми женщинами, но своего облика не имеют.       — Самые сильные из них превращаются в птиц цзюфэн, но скорее можно встретить цилиня, чем по-настоящему могущественного пересмешника с девятью головами. Обычно они охотятся на молодых и легкомысленных господ. Сто лет назад в Сычуани сын городского столоначальника, повздорив с отцом и проявив вопиющую неблагодарность, ушел из дома, и больше его не видели. Посланные по следу сыщики нашли полумертвого старика, впавшего в детство. Он ничего не помнил. Подобная участь ждет всех, кто не ищет легких удовольствий и не думает о долге. Вэй Усянь, почему это ты зеваешь? Ты невнимательно слушал мои слова? Ну-ка повтори!       И Вэй Ин, с прежней своей насмешкой, повторил историю о юнаньском старике почти слово в слово, с той же самой интонацией, что и дядя. Но почему-то в его изложении слова дяди звучали мерзко, как крики чаек, у которых отобрали еду.       Лань Ванцзи не знал, что делать с этой наглостью.       — Не поймите меня неправильно, учитель Лань, но прошла почти целая стража, однако мы до сих пор не узнали, как бороться с пересмешниками и противостоять им. Кроме того, здесь так душно…       Дядя стоял довольный, как никогда.       — Раз душно — открой окно.       Вэй Ин повиновался, отворил створки и собрался было сесть.       — Стой. Я не давал тебе разрешения занять свое место. Ты непочтительный и дерзкий ученик. И кроме того, смеешь сомневаться в знаниях старших. Цзян Фэнмяню должно быть стыдно за тебя. Впрочем, у тебя же, Вэй Усянь, нет матери, чтобы научить тебя должному поведению.       Вэй Ин молчал и улыбался, будто не желая оправдать себя. У Лань Ванцзи заболело под лопаткой.       — Учитель сам знает, что и когда ему говорить, что и чему учить. Ты, Вэй Усянь, считаешь себя лучше, выше и умнее других, считаешь, что в праве судить, где истина, а где ложь. Ты понесешь наказание за свой проступок. В течение недели будешь перебирать мешок риса и отделять хорошее зерно от чечевицы, мака и мышиного помета. Ванцзи, проследи за этим.       — Будет исполнено.       Ученики в классе замерли. Ссылка на кухню и перебирание риса считалось самым унизительным наказанием, ведь благородный муж не должен касаться ножа. Вэй Ина эти слова ничуть не огорчили.       — Рис так рис. Первый раз, что ли?       Дядя молча указал на дверь.       — Вон.       Ни о каких занятиях диалектом сучжоу после этого не могло быть и речи.