О словах

      Лань Ванцзи вспомнил о нем не сразу: слишком был занят вернувшимся из небытия Вэй Ином, который словно поставил себе цель узнать, где находятся пределы его терпения. Лань Ванцзи мысленно ел локву, гадая, что же Вэй Ин придумает еще.       Сам он был слишком счастлив, сердце его пело, а разуму, осторожно заметившему, что не годится тащить ничего не понимающего человека с собой, он временно дал отставку.       Вэй Ин пытался сбежать, применяя всю свою изобретательность, а Лань Ванцзи — ловил и не давал.       Больше всего это напоминало поединок.       Удар — и я буду вести себя как наглый обрезанный рукав и кривляка.       Удар — и вот тебе безумец с размалеванным лицом.       Удар — и я поставлю тебя в неловкое положение.       Но… но сцена на горе Дафань, но вопиющее поведение Вэй Ина, когда его настиг Цзян Ваньинь...       Вот уж кого не исправила не могила, ни Диюй, ни возрождение. Вэй Ин стал еще более дерзким и вел себя как шут, а не молодой господин из хорошей семьи, чего только стоило накрашенное, как у висельника лицо!       Лицо. И слова.       — Ай, глава Ордена Юньмэн Цзян, что вы прицепились к бедному, но честному юноше?! Ехал на ослике, любовался природой, и тут вы с кнутом!       В лунном свете лицо Цзян Ваньиня пошло пятнами.       — Да что ты несешь?!       — Себя несу! Нет, люди добрые, что делается: уже порядочному обрезанному рукаву жизни не дают и тянут загребущие руки! А я всего лишь хотел замуж и новое ханьфу, но нет в жизни счастья! Знаете что, вы не в моем вкусе. Мне, может быть, вообще нравятся такие мужчины, как Ханьгуан-цзюнь!       Неужели… неужели помнит? Сердце Лань Ванцзи пропустило удар, а перед глазами точно сверкнула молния.       — Ты сам этого сказал.       Произнеся это, на глазах у изумленных заклинателей и учеников Лань Ванцзи гордо и молча утащил свое чудовище в Гусу.        Цзян Ваньинь мог сколько угодно размахивать кнутом и сыпать угрозами. Добыча, которой он так жаждал сломать позвоночник и стереть в пыль все кости, ускользнула от него и скалила зубы, а сквозь цзиньскую миловидность проступали совсем другие черты.       Лань Ванцзи забрал Вэй Ина с собой, не слушая воплей и возражений, а после с большим удовольствием смотрел на все попытки сбежать. Только перед приходом брата наслал заклятие молчания. Не хотел проверять пределы любви Сичэня.       Но Сичэнь пришел к нему сам.       — Признавайся, ты привел молодого господина Вэя?       — Да.       Сичэнь чуть не разбил себе лицо.       — Дяде пока не говори.       — Брат?       Лань Ванцзи ждал увещеваний, попыток убедить его отдать Вэй Ина главе ордена Юньмэн Цзян, но… не понимал.       — Что, «брат»? Ты столько лет меня знаешь, и до сих пор не понял? Ванцзи, ошибиться может каждый. Это относится и к тебе, и к нему, но ничего, что человек тринадцать лет был мертв? Я лишь об одном прошу: пусть молодой господин Вэй смирит собственный нрав и завяжет узлом язык. Иначе он попадет в беду. Если правда вскроется, я ничем не смогу помочь.       Лань Ванцзи кивнул.       — Хотя это странно… человек воскресает после многих лет забвения, потому что какой-то безумец и недоучка захотел его руками рассчитаться со своими родственниками, и совершенно случайно в той же деревне оказывается рука лютого мертвеца. Так не бывает.       — Откуда ты знаешь?       — Я все же временами читаю отчеты. Ванцзи, дело темное.       Не говоря о том, что Мо Сюаньюй, тело которого занимал Вэй Ин, приходится Цзинь Гуанъяо единокровным братом. Еще одна линия на на чертеже, который Лань Ванцзи положил в мешочек цянькун.       — Не буду тебе мешать.       Ни о какой отдыхе не могло быть и речи. Вэй Ин будто не помнил своей жизни, не помнил того, что их связывало, не помнил слов Ванцзи после резни в Безночном Городе.       Бедные, бедные, несчастные юноши Гусу Лань, увидевшие представление в холодном источнике, бедный и ранимый Лань Цзинъи, которому пришлось все это слушать, и который почитал своего наставника образцом и примером.        Вэй Ин всеми силами рвался на свободу и хотел сбежать подальше от великих орденов, а потому с наслаждением топил собственную репутацию, вернее, ее жалкие останки.       Лань Ванцзи не мог его винить, но не собирался упускать подаренной небесами возможности на счастье.       В конце концов, на горе Дафань никто его за язык не тянул. И не то, чтобы Лань Ванцзи возражал против такого бесстыдства, но… но пользоваться человеком, который не желает тебя, а ищет способы спастись, было по меньшей мере некрасиво. На меньшее, чем на горячее и деятельное согласие, Лань Ванцзи бы не согласился.       Поэтому Вэй Ин и получил обездвиживающее заклятье в поясницу.       Спать в одной постели с человеком, которого любишь больше двадцати лет, и не иметь возможности хотя бы дотронуться — этого Лань Ванцзи не пожелал бы никому.       Даже Цзян Ваньиню.       Утро началась с долгого гонга и внезапных объятий. Вэй Ин обнял его со спины, прижался всем телом и спросил своим самым обычным голосом:       — Ханьгуан-цзюнь, а ведь ты учил меня диалекту сучжоу. И шлялся со мной по Цайи и Гусу.       — Следил за общественным порядком.       От ушей Лань Ванцзи можно было поджигать сухую бумагу, тело будто окатило горячей волной. Вэй Ин прильнул к нему крепче и зашептал в самое ухо.       — Врешь.       Его вдруг повело и захотелось того, что Лань Ванцзи представлял себе годами, но не мог не выразить, ни тем более сделать. Одно Лань Ванцзи знал точно: больше он Вэй Ина не отпустит.       — Веди себя прилично.       — А это как?       Блестящий и веселый молодой господин, темная тварь с горы Луаньцзан, вернувшийся с того света насмешник — все это был Вэй Ин.       Для Лань Ванцзи не изменилось ровным счетом ничего.       Нет, изменилось. Он чувствовал, что падает в пропасть, и чем дальше, тем больше увязает.       — Лань Чжань, — теперь Вэй Ин смотрел с беспокойством и печалью, — что случилось в эти тринадцать лет? И что с твоей спиной? Это ведь дисциплинарный кнут? Я надеюсь, ты не полез защищать меня при всех?! Лань Чжань, я того не стою. Никто не стоит, и….       Лань Ванцзи перехватил узкое, такое не похожее на прежнее, запястье, и пророкотал угрожающе:       — Это мне решать.       Увы, настырность родилась раньше Вэй Ина.       — Расскажи, что случилось.       Лань Ванцзи почувствовал себя загнанным угол.       — Не сейчас.       По счастью, в гонг ударили в третий раз, а после рука из деревни Мо начала буянить, и им пришлось отправиться в странствие, чтобы собирать останки по частям и понять, что же произошло на самом деле.       Странствие на многое открыло глаза.       И на историю Сяо Синчэня, пострадавшего из-за собственной доброты и самоотверженности, и на преступления Сюэ Яна. Тоже человека Цзинь Гуанъяо. Это он взрастил выродка без чести и совести, ручного убийцу.       Как знать, кого еще убил Сюэ Ян по приказу тогда еще наследника главы ордена Ланьлин Цзин?       Голову Сюэ Яну Лань Ванцзи снес быстро и чисто. Если бы не Вэнь Цюнлинь и обращенный в лютого мертвеца Сунь Лань, им всем пришлось бы туго. А пока ему второй раз в жизни настолько хотелось напиться от безнадежности и помять трех не самых плохих человек.       Призрачный генерал шел с ними, и Лань Ванцзи даже научился не раздражаться на несчастного брата Вэнь Цин, у которого в жизни не осталось ничего и никого.       Никого, кроме Вэй Ина и Сычжуя.       Чем больше они с Вэй Ином разбирались в этом деле, тем больше ему казалось, что за происходящим стоит немалый ум и злая воля человека, который решил идти до конца.       Случившиеся в башне Кои все расставило по своим местам. Лань Ванцзи нес раненого Вэй Ина на мече (сын его старшей сестры имел полное право на злость) и решил, что нет. Благородные заклинатели могли подвинуться и отрезать себе языки.       А Цзинь Гуанъяо — покладистому человеку с безупречными манерами и гладкими речами — в скором времени предстояло на своем опыте узнать, что это такое: платить по счетам не другими людьми, а собой.       Сколько бы интриг ты не плел, как не делал все тихо, но однажды настает конец, и о голове названного брата, спрятанной в тайной комнате, узнают все.       Как и о сыноубийстве.       Вэй Ин после ранения сделался странно рассеянным и отвечал невпопад, и норовил коснуться лишний раз по незначительному поводу, а для Лань Ванцзи будто вернулись годы их юности, но без войны. Это было в высшей степени глупо, однако он будто заново влюбился. Все эти годы он любил память о Вэй Ине, которая убрала все плохое, что было между ними. Лань Ванцзи успел позабыть, насколько невыносимым человеком умеет быть Вэй Ин, особенно если сам того хочет. За один день, да что там, за один час его хотелось и любить всеми возможными способами, и придушить на месте.       Теперь они знакомились заново. И это было хорошо и страшно одновременно.       Долго оставаться в Гусу Лань не стоило. Перед уходом брат, на котором не было лица после известий об изменении мелодий, сказал всего три слова:       — Желаю удачи. Уходите.       Путь их лежал к горе Луаньцзан, а время играло против. И все же, несмотря на сжимающиеся вокруг кольцо, Вэй Ин находил время шутить. На сеновале крестьянской семьи, где они скрывались от погони, между ними завязалась шуточная потасовка, похожая на возню детей. Вэй Ин оказался сверху и крепко прижал его руки.       — Слезь сейчас же.       — Нет.       — Не испытывай мое терпение.       Лань Ванцзи будто раздвоился: часть его желала уронить Вэй Ина в стог и сделать все, чего давно хотелось, ну или хоть зацеловать, как на горе Бэйфэн, а другая голосом дяди напомнила, что сено — колючее, на хвосте погоня, пропали дети и Цзинь Гуанъяо сделает все, чтобы подставить их под удар и обелить свое имя.       Вэй Ин знакомо рассмеялся.       — Я еще и не начинал.       И поцеловал Лань Ванцзи так, что в ушах зашумело, а сердце чуть не выпрыгнуло из горла.       — Ты…       — Я это, я. Что я могу с собой сделать, Ханьгуан-цзюнь, ты мне очень нравишься. А теперь признавайся: это ты был той прекрасной заклинательницей на горе Бэйфэн и даже помогал ее искать? Знаешь, кто ты после этого?!       Лань Ванцзи оцепенел. Неужели его позорное поведение раскрыли? Вэй Ин помрачнел лицом и отстранился.       — Прости. Не смею себя навязывать. Забудем об этом.       — Вэй Ин…       — Что?! Будешь смеяться? На минуту я решил, что нравлюсь тебе, но видно, благородному Ханьгуан-цзюню отставные чернокнижники не по нра…       Со словами у Лань Ванцзи всегда было плохо, поэтому он сделал первое, что пришло в голову: сгреб Вэй Ина в объятия и принялся целовать, пока в легких не осталось воздуха.       — Не нравишься.       — Ага. Так не нравлюсь, что Ханьгуан-цзюню не терпится продолжить!       В этот раз все получилось лучше, и обошлось без столкновения носами и укушенных губ.       Лишь возвращение хозяев дома спасло их от того, чтобы потерять голову окончательно. Гора Луаньцзан не ждала, и произошедшее на ней чуть не стоило им обоим если не жизни, то седых волос.       С души будто свалилась огромная тяжесть: они не только вытащили своих учеников из смертельно опасного переплета, нет.       Сам Лань Ванцзи наконец прилюдно поступил так, как считал нужным с самого начала: защитил Вэй Ина. Остальным пришлось смириться и смотреть на дело рук своих, на то, как на их защиту вылезали мертвецы из кровавого озера.       Благородные заклинатели сделали вид, что все идет, как должно, что они с самого начала знали правду.       Но не Цзян Ваньинь, который не смирился с поражением, с тем, что человек, которого все ненавидели много лет, вновь живет и радуется.       Ссора вспыхнула в храме предков, куда Вэй Ин привел Лань Ванцзи поклониться своему воспитателю и его супруге. В гневе Цзян Ваньинь не знал удержу, а от его ненависти оплавлялись стены.       — Знаешь, что, — сказал Вэй Ин, — ненавидь меня, имеешь полное право. Но Лань Чжаня не трогай.       — Да вы ведете себя, как парочка обрезанных рукавов, из-за тебя убили моих родителей и сожгли Пристань Лотоса! Из-за тебя — и Лань Ванцзи!       Цзян Ваньинь нарывался на ссору и поединок, и Лань Ванцзи бы нашел бы способ ответить, не роняя достоинства и не устраивая кровопролития, но Вэй Ин оказался быстрее.       Он страшно разозлился, и первый раз на памяти Лань Ванцзи настолько вышел из себя.       — Следи за языком. А если ты, Цзян Ваньинь, не умеешь себя вести, пообедай жабами и гадюками!       И прежде, чем лишиться чувств, швырнул в лоб названному брату талисман, который тут же вспыхнул лиловым.       Цзян Ваньиня скрутило в три погибели прямо у поминальных табличек. Вэнь Циньлюнь, забыв застенчивость и робость, рассказал о том, кто и как восстановил золотое ядро главы ордена Юньмэн Цзян.       Все стало на свои места. Лань Ванцзи забрал бесчувственного Вэй Ина и сел в лодку. Вэнь Циньлюнь греб и отвечал на вопросы.       Вэй Ин в который раз совершил невозможное и немыслимое, отдав названному брату золотое ядро, но вот уж воистину говорят, что ничто не развращает людей сильнее, чем безнаказанность и самоотверженность.       Впрочем, эта пропасть оказалась воистину бездонна.       Как же ему, наверное, было больно.       Вэй Ин дремал в его объятиях, а проснувшись, предложил пособирать лотосы. Это занятие хоть как-то отвлекало от мыслей о близком и неизбежной развязке, о преступления Цзинь Гуанъяо.       О том, что старший брат до сих пор в его руках.       Но нет, если и было что-то для этого человека святым, так это благополучие Сичэня. Цзинь Гуанъяо никогда бы не посмел причинить ему вред. Может и так, но ведь никакая любовь не помешала ему устроить самоубийство жены подходящим оружием.       Возможно, Цзинь Гуанъяо любил и свою несчастную жену, и Сичэня. Только власть он любил больше.       Лань Ванцзи помог Вэй Ину выбраться из лодки и после, когда они остались в комнатах гостиницы одни, спросил:       — Ты пойдешь со мной по тропе самосовершенствования?       Вэй Ин молчал, и это, пожалуй, было самое долгое молчание в жизни Лань Ванцзи, от которого спина покрылась холодным потом.       — Дай подумать. Разве мы не уже? Или ты, Лань Чжань, смеешь утверждать, что не лез вместе со мной в самые густые дебри, не пытался понять вместе со мной ваш язык? Если не это совместный путь, то я даже не знаю, что назвать им…       — Вэй Ин, да или нет?       Этот невыносимый человек расхохотался и, скинув сапоги, залез на кровать.       — А сам как думаешь? Лань Чжань, я столько пытался обратить на себя твое светлейшее внимание, но у тебя в голове….       Лань Ванцзи посчитал это за «да», и больше ни о чем не спрашивал, а больше делал и радовался взаимности. Тому, что между ними не осталось недомолвок.       Бочка для купания этого не пережила. Кровать, в общем, тоже.       Хозяйка гостиницы — воистину святая женщина — пришла ругаться вместе с залитой постоялицей, но увидев их более чем красноречивый вид остыла и просто выставила счет. И заставила убрать причиненное безобразие, но это Лань Ванцзи как раз сделал спокойно и обстоятельно, как и все в своей жизни.       — Все как с ума посходили, — хозяйка жевала кусочек коры успокоительного дерева, — еще и в нашем бордельном храме…       — Каком бордельном храме, — перебил ее Вэй Ин, разом став похожим на собаку, взявшую след, — что за храм, тетушка?       — Да где раньше был бордель, но он сгорел. Потом на его месте поставили храм. С утра дым коромыслом, всех оттуда гоняют, двор разрыт… Впрочем, у нас всегда все разрыто, простите старую дуру, молодые господа. Вот, давеча, я на рынок шла и чуть ногу не сломала…       Но Вэй Ин уже выскочил из гостиницы и на ходу принялся объяснять:       — Это земля принадлежит Цзинь Гуанъяо, я видел бумаги. Означает ли это, что сейчас он там?       — Идем.       В храме Гуанинь дым стоял столбом, а Лань Ванцзи постиг полный смысл выражения «вчуже стыдно».       — Я не виноват! У меня не было другого выбора!       О, разумеется.       Цзинь Гуанъяо изворачивался угрем, переваливал свою вину на других и почти заболтал и своих подручных, и тех, кто пришел по его душу.       На его слова не повелись лишь трое: Вэй Ин, знавший все обстоятельства дела, Лань Ванцзи и Не Хуайсан.       Остальные позволяли вертеть и управлять собой, будто марионетки. И Цзинь Гуаньяо, даже загнанный в угол, даже лишившийся руки, прекрасно играл на чужих слабостях и чувствах, и не сдавался до конца. Он изумительно владел словами, путал события и выворачивал смыслы себе в угоду.       Не учел только одного: Вэй Ин владел речью не хуже.       Цзинь Гуанъяо так и не понял, что время его лжи вышло, что он давно взвешен на весах и найден очень легким. И уж тем более ему не стоило недооценивать своих противников.       Противника. Не Хуайсан так сильно ненавидел убийцу старшего брата, что не постеснялся вломиться грязными сапогами в палаты Яньло. Он даже мертвому Не Минцзюэ дал наконец возможность добраться до своего убийцы и утащить с собой.       Крышка гроба захлопнулась с грохотом.       По углам храма богини Гуанинь ползали жабы и совокуплялись гадюки.       Злой и зеленый Цзян Ваньинь требовал снять с себя жабье проклятье, потому что позор и поношение, но Вэй Ин оставался неумолим:       — Через сутки пройдет. Кроме того, глава ордена Юньмэн Цзян, подумайте вот о чем: если бы не змея, извергшаяся из вашего рта, Цзинь Гуанъяо и Чифэн-цзунь не поскользнулись и не упали бы в гроб. Гордитесь собой, вы помогли добродетели восторжествовать над пороком.       Цзянь Ваньинь мрачно пообещал оторвать кому-то ноги и вновь схватился за живот.       — Ну ты и скотина, Вэй Усянь!       — Будто ты этого не знал. Может хоть это научит тебя следить за языком. Змейки, к слову, очень милые. И не скажешь, что это — воплощение твоей злости.       — Убью!       — Господа, — влез насмерть перепуганный Не Хуайсан, — не в святом же месте!       Лань Ванцзи ничего не сказал о своих подозрениях, слишком уж был благодарен главе ордена Цинхэ Не, с которого дал себе слова не спускать глаз.       Впрочем, Не Хуайсан, в отличие от Цзинь Гуанъяо всегда знал, где находится чужой нос. Не говоря уже об умении просчитывать риски и вовремя останавливаться.       На Сичэня было страшно смотреть. Семнадцать лет его жизни обернулись враньем и обманутым доверием. Теперь ему предстояло учиться жить заново.       Сам Лань Ванцзи понял, что сыт по горло всеми этими интригами и драками цикад, чижей и богомолов, и предпочел сбежать с Вэй Ином, напоследок наказав Сычжую присматривать до его возвращения за кроликами.       Остальные могли сами разобраться со своей жизнью.       Лань Сычжуй — Вэнь Юань, обретший потерянного дядю — согласно закивал, пообещал заботиться, чесать, кормить самой лучшей морковкой и любить хвостатых и ушастых. Лань Ванцзи знал, что не пройдет и двух дней, как Сычжуй притащит орденскую малышню, которая вешалась на него гроздьями, презрев все правила.       Они с Вэй Ином впервые за много лет… за всю жизнь оказались предоставлены друг другу и уж, конечно, своего не упустили, наверстывая потерянное время и пугая добрых обывателей видом связанного старейшины Илина.       Связанного лобной лентой самого Лань Ванцзи.       Что и говорить, в Гусу Лань действительно жили затейники.       Домой они вернулись лишь через четыре месяца, завернув по дороге в чайный дом пересмешника.       — Я же говорила, что он вернется, а второй молодой господин Лань мне не верил.       — Мгм. Я не говорил.       — Сестренка-оборотень, а налей-ка нам чаю и расскажи, как идут дела в Гусу?!       — Ох, даже не знаю, с чего начать. Облачные Глубины стоят, как прежде, чего им сделает. Все по-старому, и все очень плохо.       Лань Ванцзи ощутил укол совести.       — Брат?       — Брат твой ушел в затвор и это ожидаемо, но, — пересмешник прикрыла лицо рукавом, — твой дядя после случившегося изобразил еще полторы тысячи правил на Стене! Места не хватило, весной сделают пристройку. Я честная женщина и торговка, но и мне тяжело дышать! К тому же…       Прежде чем заговорить, пересмешник выпила лучшего чаю.       — Неделю назад заходил твой дядя и рассказывал о том, какая я безнравственная и гнусная женщина!       — И что ты сделала?       — Как что, наслала летучемышиный сглаз и пригрозила поколотить скалкой. По-моему, почтенный Лань Цижэнь хотел купить чая для твоего брата и сладостей, но увидел, как из моего дома утром вышел гость…       То есть очередной любовник.       — Разозлился и давай рассказывать про мою распущенность и невоздержанность. А я беру скалку, верчу в руках и спрашиваю: «Лань Цижэнь, старый ты трутень, ты что, мне свекор, что ли?! За своим нефритовым столпом следи». Что вы оба на меня так смотрите, мы в Юньмэне камня за пазухой не держим и сразу все говорим, как есть.       Вэй Ин закашлялся, вспомнил, должно быть, что на гуаньсу трутень очень похож на кукушку. Он часто в последнее время вспоминал.       — Ох, сестренка-оборотень, с тобой не заскучаешь!       — Смеяться, молодой господин Вэй, лучше, чем плакать!       У ворот ордена их встретил грустный и недовольный дядя: брат ушел в затвор, а все дела передал ему.       Сичэнь затворился на окраине Гусу Лань. В доме с горечавками, где жила их мать, и ожидаемо никого не хотел видеть.       Для Лань Ванцзи он сделал исключение.       Когда они с Вэй Ином, постучавшись, вошли, Лань Ванцзи поразился, как осунулся и исхудал брат за прошедшее время.       Сичэнь им обрадовался, хотя и попенял, что их долго не было, а после спрашивал о том, что творится на землях Поднебесной, поил чаем и показал растущую орхидею на окне.       Рядом лежала четвертая книга «Бесед нефрита и яшмы», повествующая, как уже знал Лань Ванцзи, о разрушении буддистской обители и о тщете всего сущего.       Пройдет все, и боль, и радость, и отчаяние, ведь каждой вещи под небом отмерен свой срок, и несть числа обольщениям. И как знать, любишь ты по свободному выбору, или потому, что некто свыше толкает тебя в объятия нужного человека.       Лань Ванцзи не нравился этот урок. Лучше бы сочинитель по-прежнему сочинял истории о войне. Или по крайней мере весенние сцены, которые удавались ему особенно хорошо.       — Можем ли мы что-нибудь для вас сделать, Цзэу-цзюнь? — спросил Вэй Ин, садясь рядом и будто украдкой хватая Лань Ванцзи за пятку.       Брат достал из шкафа рисовые колобки.       — Мне нужно это все пережить.       «Я пока горюю, — услышал Лань Ванцзи, — и не представляю, что делать».       — Брат всегда может рассчитывать на нас.       — Разумеется.       Сичэнь сел рядом, а потом в его глазах будто зажегся огонек.       — Это прозвучит очень глупо, но… Ванцзи, молодой господин Вэй, прошу, расскажите мне о том, как говорят в тех землях, где вы были.       — О. — Вэй Ин не нашелся, что сказать. — Не думал, что…       — Вы не думайте. Вы говорите. А я послушаю.       Лань Ванцзи кивнул и переглянулся с Вэй Ином. В дни, свободные от преследования нечисти, они, как и прежде, задавали вопросы о природе языка, ничуть не приблизившись к пониманию его сути.       — Хорошо. — Вэй Ин кашлянул. — В землях Сянцзян, что лежат на границах Поднебесной, жители на концах слова оглушают звуки и используют много заимствованных слов…. Мы полагаем, дело во влиянии наречия варваров, который происходит от совсем другой ветки языкового древа.       На окне, повернув венчик к свету, распускалась орхидея. Гусу Лань и домик, где весной и летом цвели горечавки, медленно укрывал снег.