Happy end

Первые десять дней показались Гуанъяо адом. Он сидел в абсолютно темной комнате и не знал, утро сейчас или ночь. Ублюдки, мать их, сковали его руки за спиной и приковали к батарее. Они позволяли вставать ему два раза в день, чтобы Гуанъяо мог опустошить свой мочевой пузырь и поесть жалкую безвкусную похлебку. Каждый раз, когда его на негнущихся ногах выталкивали в коридор, Гуанъяо мучительно долго привыкал к резкому зеленоватому свету и едва ли мог идти самостоятельно: ублюдки пинали его, чтобы он пошевеливался, и толкали в тесную ванную комнату три метра на три. Кто-нибудь с пушкой всегда оставался рядом. Унизительно, как же это было унизительно и страшно. Яо приходилось иногда мочиться под себя и, наверное, на шестой-седьмой день плена его надзиратели не выдержали гадкой вони и дали Гуанъяо кусок хозяйственного мыла (он был весь в черных коротких волосах, как будто им терли мошонку, но Яо старался об этом не думать) и вылили на пленника ведро холодной воды. Он впервые переоделся и хоть как-то оттер себя от грязи. Ему всучили дырявую выцветшую тряпку, ужасно пахнущую уксусом, и велели отмыть «свою комнату». Тогда Гуанъяо впервые увидел при свете место, в котором он жил: абсолютно безжизненные темно-серые стены, старый линолеум и ржавая батарея. Гуанъяо предпринял всего одну попытку сбежать — у него забирали ведро и тряпку и отвернулись.  Пуля проскользила совсем рядом с лицом Гуанъяо — он замер удавом, зная, что если дернется, то его мозги останутся на стене. В наказание ему сломали пальцы левой руки. Через три дня Гуанъяо отчаялся. Какую такую сумму его похитители запросили у Цзинь Гуаншаня? Тот не отдаст за нелюбимого сына и один юань.  Им надо было тянуть ручки к Цзысюаню: он, в конце концов, наследник всего состояния рода Цзинь и великий предприниматель.  На десятый день Гуанъяо смирился, что за ним никто не придет. Он попытался дважды удавиться на цепях, но не хватило длины.  Мучители приносили ему очень мало пищи. Если Гуанъяо как-то проявлял непослушание — они переворачивали пластмассовую собачью миску прямо у него на глазах и предлагали есть так. Через три недели после похищения у Гуанъяо начался сильнейший жар: кожу плавило, а глаза горели. Лихорадка мучила бастарда Гуаншаня почти пять дней, и ублюдки стали давать ему чуть больше еды и запихивали в рот анальгетики. Через месяц заточения Гуанъяо впервые увидел человека без маски. Похитители всегда ходили в масках — прятали лица, пока пленник находился не в своей жалкой коморке. Увидеть чье-то лицо он даже не мечтал. В тот день включили свет. Гуанъяо очень плохо видел в освещенной комнате и очень болезненно реагировал на громкие звуки. Эти ублюдки принесли нового пленника. Мальчишка, смутно знакомый мальчишка. Светло-зеленые глаза сочились ужасом, страхом и жалостью.  — Господин Цзинь? Гуанъяо хотел спросить, знакомы ли они, но вместо членораздельной речи у него вырвалось неясное блеяние из несвязных звуков. Он почти не говорил всё это время. Но свет снова погасили. И беззащитный юноша стал говорить. Много, много говорить. Гуанъяо вспомнил его, когда мальчишка упомянул Не Минцзюэ — это же Не Хуайсан, младший сын четы Не! Минцзюэ деловой партнер Цзысюаня, но с Гуанъяо у них отношения не складывались. А сам Гуанъяо видел Хуайсана несколько раз на приемах, но кроме вежливых приветствий они толком никак не общались. — Минцзюэ за нами придет! — уверенно говорил Хуайсан и Гуанъяо почти смеялся ему в лицо. До них никому нет дела. Они умрут, их просто пристрелят за ненадобностью. К вечеру того дня у Гуанъяо снова поднялась температура.  Хуайсан уложил его грязную голову себе на колени и гудел о чем-то своем полночи — Гуанъяо не слушал, ему было плохо. А через три дня… за ними действительно пришли.