Хосписная девочка

У нее стерильно, как в операционной: слово скажешь — замараешь пол и стены. — Он скоро сдохнет, Хината, — Хидан трясет пачку сигарет, пока последняя невыкуренная не выпадает из лунки. — А ты держишься за этого придурка, как за ниспосланного богом. Он нервно прокручивает колесо — раз, второй, — пытается выжать пламя из зажигалки и прикусывает фильтр. — Поверь мне, никто тебе лишние метры в раю не подарит, даже если ты сможешь вытащить этого терминального с того света, — сигарета во рту корежит слова; ревность сдавливает челюсть до сколов в зубах. Хината опирается локтями о подоконник, высовываясь в окно по пояс: солнце опаляет плечи и волосы, запечатавшись в водянистых радужках. Хидан хмурится: плевать он хотел на небо, солнце и звездочки. Он за приземленную практичность. — Может, это знак? — То, что я не могу прикурить? — Хидан делает очередной заход. — Да что за блядство?! — холостая зажигалка летит на стол, делает прокат до центра и тормозит у вазы с фруктами. — Нет, — Хината вертит головой, приподнимается на мысках и свешивается вниз, — то, что я влюблена в безнадежно больного. Хидан откидывается на спинку стула, ломая сигарету большим и указательным. Заебись, начали за здравие, закончили Учихой Итачи. Хотя, погодите, начинали они с него же. — Блять, Хината, ты что, из средневековья вылезла? Какие нахер знаки? У этого твоего проблемы с имункой, а у тебя — с логикой. Хидан зол до трясучки в коленях: она ведь точно из сказок вышла, где каждой принцессе по идеальному мужику с королевством. Только вот в этой фольклорной плоскости он не принц, а тварь с зубами, которую прикончить надо к концу книги. — Хидан, пожалуйста... Хинатовское "пожалуйста" разделывает хирургически по сухожилиям. Он трет шею задубевшими пальцами, стирая духоту, и поглядывает на нее: в прошлом году знакомый в пьяном угаре выпал из окна и растекся органикой под окнами многоэтажки. С тех пор от окон Хидан держится на учтивом расстоянии — плюс-минус метр с его глазомером. — Засунь себя обратно в квартиру, пожалуйста. Не хочу соскребать твое тело с асфальта. Прибит к ней карабином, словно псина какая-то, — ни загрызть, ни вырваться. Хидан забирается руками в тоннельный карман толстовки и шлифует Хинату покадрово: спиной — иллюстрируй в романах, в профиль — чекань на монетах, в анфас — тони, блять, в своих влажных мечтах или учись плавать по-человечески. Словно за витриной: смотреть, но не трогать. Растиражировать бы, чтобы и на него хватило, вот только масс-маркетных он на дух не переносит. Потому что сам как распродажный. — И давай сменим тему. Этот Учиха — по самые гланды уже, — Хидан ставит ладонь поперек горла, помечая уровень заебанности засечкой на уровне миндалин. Хидан уверен: сам он Хинате нужен, чтобы стирать пыль с верхних полок и до кукурузных хлопьев в магазине дотягиваться. Человек-стремянка? Табуреточный, как минимум. — Знаешь, — Хината склоняется над пальмой в миниатюре, пропуская слова сквозь, — комнатные растения благотворно влияют на психику. — И сколько мне их нужно сожрать, чтобы успокоиться? Хината смеется; Хидан залегает в толстовку по подбородок. — Нет, я о том, что, может, возьмешь себе одного в качестве соседа по комнате? Он бы взял в качестве соседа ее. Или просто взял без "качества соседа". Он охуеть как ее хочет: до треморной трясучки в пальцах и метадоновой ломки в нижнем поясе. — Зашибись, и что мне потом делать с этим зеленым? Курить на досуге? Хината опускается перед ним, балансируя глиняным горшком на коленях, и придерживается рукой о край столешницы. Хидана передергивает, он приваривается к стулу основательно. Хината — эскалатор в подземке, но только вниз, хотя, казалось бы... — И все же возьми, — голые участки кожи на ее теле кричат уязвимостью: он зажимает уши. — Меня волнует, что ты совершенно один в своем доме. Он и сейчас один: Хьюга рядом лишь номинально оболочкой, нервами же и прочим — в девятой палате, которая, как она выразилась, "несчастливая". Хидан в ответ, помнится, огрызнулся, сказав, что несчастливая она, а не цифра. Про себя добавил, что неплохо бы, если Итачи сдохнет в окружении всего девятизначного: на девятый день девятого месяца, в девять часов утра, в окружении девяти врачей и девяти близких. У Хидана, к слову, даже девяти родственников не наберется. — Лучше бы своему умирающему отнесла. Он там по-любому дохнет от недостатка кислорода и избытка твоей любви. Хината — фарфор: красив, когда в статике, безобразен, когда битый при падении. И он знает: разобьется ведь и цепанет ударной волной. Поэтому и смерти этого принцеобразного ждет с тревожным предвкушением: вдруг выкинет Хинату на сушу, а легкие отпали уже за ненадобностью? Ведь дышит она исключительно этим ублюдком. Господь дал ей глаза, но не сказал, как ими пользоваться. Только учиховское и воспринимает — заебись кругозор, ничего не скажешь. — Пойду я, — резко встает, отслаиваясь от стула и придерживая зеленое в горшке. — В твоем доме ломаются сигареты и слетают зажигалки. Хината все еще сидит перед ним, следя за игрой кадыка снизу вверх. Хидан проглатывает ассоциации: ее голова сейчас аккурат на уровне его ремня — готовый сценарий для порноролика, не иначе. Только вот незадача: у его ног сейчас не та навсесогласная из квартиры сверху, а Хьюга Хината в белом сарафане и глазами цвета непорочной святости. Он не знает, как эта святость выглядит, но что-то с Хинатой общее имеет, определенно. Хотеть ангела расценивается как богохульство? — Не накосячь тут без меня, Хината. Навесить бы на нее что-нибудь бронированное: тонкая такая, почти насквозь. А он непробиваемый и живучий всем на зависть: нихуя не будет, а Хидан будет. Он всегда будет. — Хидан, — голос придерживает его у входно-выходной двери. Он одной ногой во внешнем мире. — Ммм? — Раз в два дня — запомнил? — Принимать? — улыбается. — Поливать, Хидан. Поливать его раз в два дня. — Да понял я, — он поддевает дверь ногой, увеличивая размах угла и выскальзывая в коридор. — Еще посмотрим, кто протянет дольше: твой Итачи или это зеленое.