Хосписная девочка

На часах глубоко за двенадцать. Хидану глубоко похуй: он за береговой линией трезвости, времени оттуда не видно. — Хината не соразмерна твоему аппетиту, — голос Сасори — размякшей рукой сквозь клубные софиты, ревущие децибелы и дешевое пойло. — Побойся бога, приятель. Эта Хьюга для него — религия. — Эта религия что, сношаться запрещает? Свет льется фонтаном, заползая пятнами под веки. Басы разрывают сердечно-сосудистую: выблевать бы органы хоть частично, а то как балластом на мышечном корсете. — Думаешь, она отмажет тебя перед этим твоим? — Дейдара тычет сигаретой вверх, целясь в "рай" сквозь барный потолок. — Прости, чувак, список твоих грехов длиной с Ниагару — не сработает. — В отношении мудаков мало что вообще работает, — довершает Сасори. Хидан крепится локтями за выступ стойки, фиксируясь телом. Количество выпитого переваливает за десяток, стопки лоснятся жирным стеклом под эпилептикой дискошара. — Похоже, Хидана вновь нагнули, — Кисаме отслаивается от неоновой истерики, маркируя свое присутствие. — Как далеко отбросило на этот раз? — съезжает бутылкой по магистрали барной стойки, примостившись рядом. — Не дальше той задницы, где ты окажешься прямо сейчас, придурок. Хидану откровенно херово. Он проваливается в замызганные тела на танцполе: руконогое месиво в светомузыке засасывает, обгладывает и откидывает вновь. Желудок сводит непереваренным, но хорошо запитым; мысли сыпятся из привычно пустого в пьяно порожнее. — Похоже, недотрах обнуляет у тебя все человеческое, — кривым стежком по мозгам: Дейдара не желтый, он желчный. — И приумножает все животное, — Сасори — из той же категории. Хидан спотыкается о столбики выпитых шотов: не накрыло после пятого, значит, накроет после седьмого. Далее, восьмой-девятый, и вниз по накатанной — он этот спуск сам утрамбовывал. — Парни, будьте зайками — съебитесь, а? Дейдара хмыкает на бессвязный бред полусогнутого и отворачивается лицом к сцене. Клубное парево конденсируется на волосах и пальцах. — Съебаться от Хинаты надо было, когда возможность имелась, Хидан.

***

Хидан темнее Итачи оттенков на десять, а Хината темное не любит: туфли может купить иссиня-черные на осенних скидках, футболку с принтом ночного неба, но чтобы надеть — не наденет. Отполирует до блеска, выгладит до тканевой глянцевости и спрячет до лучших времен. Вот он тоже такой — припрятанный до лучших времен. — Хидан? — Впустишь, принцесса? Его путь к ней пролег через три улицы, два ноговывиха и пять ушатанных шевроле, ставших амортизаторами его падений. — Ты ведь обещал, — придерживает несущей стеной, ведя его к кровати. — Звезды так сложились, представляешь, родная? — Хидан машет рукой, изображая что-то необъятное. — Так и сказали, эволюционируй, мол, в беспозвоночное и ползи к Хинате через пятую улицу. И он эволюционировал — только не в беспозвоночное, а, блять, в бесхребетное. Звезды складываются в осмысленное каждую пятницу: их в месяце по четыре. Хидан не говорит на эльфийском, но верит, что те благословляют его на священную попойку в кругу если не близких, то таких же грань не знающих. — Стабильность — признак мастерства? — он выколупывает пуговицы из проймы. — Или свойство тотальной ебанутости? — смеется, сбрасывая ботинки и путаясь в рукавах распечатанной рубашки. Хината говорит ему что-то назидательное, "такнеделай-ное" и "тыженетакой-ное", а Хидан хочет вздернуться на месте. Или врезаться в фонарный столб на полной скорости, сорваться с парапета крыши, сдохнуть в кокаиновой ломке — она ведь тогда оплакивать его будет, наверное, а он упьется ее сожалением о потерянном. Хидан падает на матрас, вжимая пружины до хруста; Хината падает в четырехчасовой предрассвет — не отоспаться уже. — Я лягу в гостиной, Хидан. — Я с тобой хочу, кис. Увлекает за собой, вынуждая ее лечь рядом и одернуть задравшуюся одежду. Хидан сползает ниже, клюнув носом в солнечное сплетение и осознав, что ее ночная рубашка длиннее списка его принципов раза в так в три — больная аналогия. — Люблю тебя, Хината, — сдавливает ее в кольце онемевших рук до полувыдоха. — Хидан, ты ведь знаешь... — ... что давно проебался? — расслабляется в бессилии. Хината приобнимает за плечи; Хидан прикусывает ее рубашку зубами, прижимаясь плотнее, — дальше ведь все равно не пробраться. — Я ведь второй на очереди, правда? — вопрошает в пьяном предобмороке. — Сразу после него? Хидан проглатывает имя Итачи прямо перед соскоком с губ. Точно второй? Не третий, не седьмой и не десятый? Может, в голове ее уже перестройка и он съехал по конвейеру вниз, откуда не подобраться к ней в ближайшие лет триста? Ему что, вымаливать бессмертие, чтобы дождаться? Хината смотрит мягко, но бесконечно устало. Что-то дрифтует внутри, прижимая мысли к обочине: она решает сменить тональность. — Ты был мил с ней? Клубное остаточное втерлось в Хидана запахом паленого виски и оргазмирующих стонов, вобранных задними сидениями его машины. — С кем? — поплавок мысли проклевывает ватерлинию; Хидан отстраняется, глядя на нее исступленно. — С той, что пахнет вишней и носит красную помаду, — Хината улыбается, смаргивая сон. Стирает губную печать с его плеча и смотрит вопросительно, пытаясь сдвинуть фокус внимания. Так всегда проще — просто отвлечь. Обцелованный, но нелюбимый? — Не знаю, — льнет сильнее, словно впитываясь. — Помню только, что блондинка и что ногти как у рептилии. Хидан на имена одноразовых память свою не растрачивает. Все забито уже в нем хинатовским: кличка первой собаки, любимый чай и количество бусин на браслете — по одной на каждого спасенного, он уверен. Тех же общепитовских, помогающих снять паховое напряжение, он стирает без сожалений. — Ты запутался, Хидан, — Хината проводит ладонью по спине, очерчивая пятирубцовый след "вишневой блондинки". — Очень сильно. Его помечают регулярно: впитываются помадными поцелуями, засосными гематомами и фруктовыми запахами, но он всегда возвращается к ней. — Распутай меня, а? — шепчет ей меж ребер. — Ты же одна из этих, которые из пиздеца вытягивают? Она запускает ладонь в его волосы, разбирая попрядно, и молчит. Хидан вслушивается напряженно, но пьяно: даже если не сказала "нет", то выстукивает это тахикардийно азбукой морзе, он же знает. Пунктиры на радио-часах складываются в пятый час утра. Хината выдыхает, продолжая гладить; Хидан бессвязно стонет, продолжая падать. Комфортить его, пока дискомфортит он? — И что мне с тобой делать, Хидан? Риторические вопросы на рассвете путают лишь сильнее. Он засыпает на отзвуке собственного имени и двадцатом ударе ее сердца. Она опускается ниже, вглядываясь в лицо: так редко видит его в статике. Хината не знает, что связывает их — поняв, может, приняла бы частично. Но Хидан не говорит ведь: требует безапелляционно, бьется в агонии и загоняет ее туда же, опуская аргументы. Они складываются во что-то страшно неразрешимое. — Боюсь, твоей любви не хватит на нас обоих, — шепчет словно себе, натягивая одеяло по его плечи. Солнце ложится на паркет световой выкройкой, касаясь изголовья кровати. Хината опирается подбородком о голову, примостившуюся на груди: она ведь, кажется, обещала Итачи разделить с ним сегодняшний завтрак.