7 жизней

1

      «Я не знал ни отца, ни матери, но с самого детства точно знал, что был для них всего лишь обузой. Люди, нашедшие меня, говорили, что я лежал на отмели у причала, продрогший и промокший, завёрнутый лишь в тонкую простыню, и тихо, почти неслышно, звал, бросившую меня умирать, бессердечную женщину.       Приютил меня один из рыбаков. По печальному стечению обстоятельств, тогда у него умер сын, и я для его несчастной жены стал спасением.       Нельзя было сказать, что поступок моей матери никак не отразился на мне потом, совсем наоборот: я пролежал большую часть своего детства, тоскливо глядя на то, как играют другие дети. Ко мне цеплялась любая зараза: множество раз родители думали, что я точно не переживу очередную болезнь, но я снова и снова выкарабкивался.       Но, лёжа в той комнате, ставшей мне темницей на долгие годы, я мог остаться один, наедине с мыслями. Иногда это правда полезно. Я научился многому, лишь прислушиваясь к тихому внутреннему голосу. Я всё обдумывал причины, по которым мать могла так жестоко со мной поступить, и даже придумал для себя красивую легенду, в которую долго верил, чтобы заглушить ту душевную боль.       Семья рыбака жила небогато, поэтому мне было удобнее думать, что отец мой мог оказаться зажиточным мерзавцем, а мать — красивой, молодой, но до жути наивной девушкой. Что, возможно, отец просто выставил её за порог, а родители от неё отвернулись. Она лишь от отчаяния оставила меня там, на отмели, у причала. Боялась, страшно за меня боялась и посчитала что смерть лучше, чем голодная жизнь с вечным позором. Ведь так?       Я женился (нет, меня женили) на девушке из совсем бедного семейства и я даже полюбил её, но отнюдь не страстью, а состраданием. Она же меня стыдилась. Никогда не говорила этого вслух, но всё читалось в печальном её взгляде.       Она быстро меня покинула. Умерла в родах, оставив мне маленькую дочь. До боли она была похожа на мать: те же глаза, тот же тяжёлый взгляд, но детская душа разожгла в ней всю ту ненависть ко мне, что так таила моя жена. Чем старше она становилась, тем презрительнее смотрела мне в лицо, без капли стеснения.       Она исполнила мечту своей матери, сразу как выдалась возможность: сбежала от меня, как только нашла богатого жениха.       Я вернулся к причалу. Постоял на отмели, поглядел на далёкую тонкую полосу горизонта и пошёл ей навстречу. Следующим утром прилив, и меня найдут на отмели у причала».       Юнги захлопнул записную книжку и устало потёр переносицу.       В эту несчастную книжонку он записывал всё, что мог вспомнить о своих прошлых жизнях. Он был действительно уверен, что жил когда-то и повторялось его путешествие сквозь время уже не раз. Этой жизни было суждено стать последней.       Почему же только семь? Такой вопрос он сам задавал себе ни раз, но не мог найти ответа. Просто красивое число? Нет, за ним точно что-то стояло. Возможно какая-то незыблемая истина, которую ему было не суждено постичь. Что-то мистическое, потустороннее, содержащее в себе некий сакральный смысл. Но он точно знал: семь — и конец. А бескрайняя ли тёмная бездна, рай или гиена огненная — тут уж кто знает.       Кто-то бы сказал, что Юнги слишком большого о себе мнения и не знает куда деть свое чрезмерное чувство собственной важности. Может, кто-то и прав, и у Мина просто крыша съехала от неоправданного самолюбия, но он оставался в полной уверенности, что жил когда-то. Его воспоминания не казались осязаемыми, но были столь яркими и подробными, что навряд ли их можно было счесть за фантазию. Они были с ним всегда, оставались неотъемлемой его частью, но также казались чем-то рядовым в роде воспоминаний из детства или хотя бы вчерашнего дня.       Мама, конечно, смеялась и называла Юнги фантазёром, когда маленький мальчишка рассказывал про каких-то рыбаков и причал, странную женщину с грустными глазами. «Тебе бы книжки писать!» — весело говорила она. Отличная была бы книжка, но в чём бы состояла мораль? Не всё же в жизни должно иметь смысл и иногда человеческая судьба — просто человеческая судьба, а драматическая смерть — просто драматическая смерть.       Юнги, как ни старался, не мог выучить для себя уроки из прошлых жизней. Куда больше его волновал день сегодняшний: родители, учёба и поиск себя в этом огромном неизведанном мире. Его прошлое никак не отражалось на жизни нынешней, оставаясь лишь странной данностью, с которой стоило бы смириться, если бы не загадочный вопрос.       Кто такой Чон Хосок? И почему его имя следовало за Юнги из жизни в жизнь, как и загадочная уверенность в лишь семи ему данных? Почему Мин не помнил своих прошлых имён, а имя этого загадочного парня наоборот? И если Юнги так звали в остальных жизнях, почему в последней всё так странно переменилось? А если это имя было лишь из одной, то почему именно оно? Что за выборочность, чёрт возьми?       Юнги помнил, что даже пытался искать Хосока, но никогда не находил. За такое долгое время с таким количеством попыток Чон Хосок успел показаться чем-то идеальным, возвышенным и непостижимым. Может быть он знает ответы на все накопившиеся у Юнги вопросы, понимает сам смысл? А может он и есть смысл? Мин привык, что у любой истории есть конец — плохой или хороший, тут уж не так важно. Может Хосок — счастливый финал интересной истории? Простая мораль, расписанная между строк в течение всего длинного тяжёлого пути?       Мама была права, Юнги и в правду сказочник: умеет придумать для себя красивую историю.       С каждым годом размышления о сути мироздания казались всё более смешными. Родители крутили пальцем у виска, друзья сочувствующе улыбались и предлагали хорошего мозгоправа, и со временем Мин успокоился. Он сам придумал себе терапию: завёл небольшую книжонку и записывал туда все воспоминания, а на любые вопросы отвечал, мол, сон интересный приснился (хотя ничего ему не снилось с самого детства). Это помогало ему не съехать кукухой окончательно, не потерять ощущение контроля над ситуацией. В этой жизни никто не смеет диктовать ему, как жить. Ни тот факт, что она последняя, ни чёртов Чон Хосок. Юнги настолько устал рыться во всём, о чём-то думать, что-то искать, теряя своё драгоценное время, а ведь оно скоротечно. Сыплется, как песок сквозь пальцы и надежды нет, что будет дан ещё один шанс. «Последний раз живём, так проживи жизнь, как ты захочешь», — написала мама Юнги на открытке на его восемнадцатый день рождения, и с тех пор открытка не покидала его кармана. Пускай она уже слегка помятая, выцветшая, но была и остаётся самой дорогой и любимой.       Интересно, наказывал ли себе Юнги не привязываться к людям? Наверное, наказывал и не раз, и не два. Но что с него взять? Он был ребёнком. Нет на свете ребёнка, равнодушного к матери. Родителей не выбирают, это правда. Есть родители алкоголики, наркоманы, садисты, но даже их дети их любят. Пускай где-то далеко, в самых потаённых уголках души, за мраком обид и унижений, но что-то светлое да остаётся.       Юнги понял это слишком поздно, уже когда мамы не стало. Любая встреча их до этого была полна слёз и обвинений, и Юнги даже не понимал, почему ему так срывало крышу.       — Почему? Почему ты не можешь просто от него уйти?! — Юнги стоял над матерью, до побеления костяшек сжимая спинку стула, и глядел на неё пылающим взглядом. Мать смотрела в стол, изредка кивая головой.       — Не могу, — пожала она плечами.       — Любишь его? Да от вашей любви ничего не осталось, даже если когда-то и было! Ты посмотри на него сейчас! Он пьёт, распускает руки! Мне себя не жалко, но он же тебя бьёт! Давай сбежим, я тебя прошу! — Голос начал срываться, к горлу подкатывал ком, а глаза защипало. — Ненавижу его всем сердцем! Всем сердцем, слышишь?       — Не говори так, — покачала головой мать, по щекам потекли слёзы. — Он твой отец. Он тебя любит.       — Любит?! — вспыхнул Юнги с новой силой. — Он так любовь свою проявляет? — Парень попытался схватить мать за руку, но та резко её отдёрнула. Сын знал, как сильно отец может избить. Когда Мин был совсем маленьким, будучи свидетелем любой драки, он несся со всех ног, чтобы защитить маму и часто получал не хуже её. Вечно ходил в синяках, с разбитым носом или ртом. Подростком учился не только защищать, но и защищаться, но, увы, безуспешно. Несмотря на невысокий рост и болезненно-худое тело, рука у отца была тяжёлая.       Однажды, в очередной раз стараясь защититься, Юнги ударил отца ногой ниже пояса. Никогда Мин не забудет его пунцового лица, вздутых на шее вен и выкатившихся, налитых кровью глаз. Дальше Юнги помнил лишь урывками, потому что отец несколько раз впечатал его лицом в стену. Помнил резкую жгучую боль в ногах и на голове, когда мужик, сжав копну чёрных волос в кулак, тащил его вниз по лестнице и бросил валяться на асфальте. Сопротивляться сил у Мина не было. Что уж там, у него не было сил даже позвать на помощь.       — У него трудные времена, понимаешь? — продолжала мать. — Он потерял работу. Мы все семья! Мы должны помогать друг другу! Мы должны…       — Никому я ничего не должен! Не занимал! — вскричал Юнги. Из глаз брызнули первые слёзы. — Не изменится он! Бежать нужно! Бежать, сломя голову!       — Изменится, — утверждала мама, — изменится, поверь мне.       — Не верю! И никогда не поверю! Себя не жалеешь, меня хоть пожалей! Мне больно, понимаешь, больно? Руки болят, рёбра болят, ноги болят, сердце болит! Мне больно, слышишь? Я же кричу тебе, почему ты меня не слышишь?! — Мать молчала. Юнги уже заливался слезами. — Мама, пожалуйста, мамочка! Я тебя умоляю, мама, хотя бы посмотри на меня.       Мама недолго подумала, посидела в тишине, приглушаемой лишь тиканьем часов, и только потом подняла на сына взгляд. Сжав губы в тонкую нить, она только смотрела на него, но в глазах читалась любовь и в то же время безграничная печаль. Её мальчик так вырос, а всё стоит, плачет, докричаться до неё пытается. Как бы ей хотелось, чтобы он никогда не плакал.       В сердце Юнги появилась слабая надежда.       — Пойми, мы семья, — прошептала мать тихо и попыталась обнять парня, но тот вырвался.       — Не нужна мне такая семья, ясно? — взревел он, опрокидывая стул так сильно, что от каркаса отлетело седалище. — Ни ты, ни он… видеть вас не желаю! Никто мне не нужен! Умру один!       Обычно, когда Юнги бился в истерике или сходил с ума от гнева, то мама всегда обнимала его. Он мог долго сопротивляться, верещать и даже кусаться, но со временем успокаивался и утыкался ей в шею. Только для неё он всегда оставался тем нервным зарёванным слабым мальчишкой, но сейчас всё, похоже, вышло из-под контроля. Она просто устала, как и он устал. Устал быть зависимым, слабым мальчишкой и действительно принял решение.       В тот вечер он собрал только необходимые вещи, пока мама стояла в дверном проёме, облокотившись о косяк. Он прошёл мимо неё, даже не попрощавшись. Симкарту из телефона он выкинул в урну у дома и не хотел никогда больше вспоминать о том, что пережил.       Мама всё равно его нашла вскоре. Через каких-то знакомых, наверное. Неоднократно пыталась вернуть сына домой, но тот отказался наотрез, но она продолжала ходить и стучаться в дверь, плакать; Юнги перестал открывать.       Она ушла в начале января, сразу после Нового года. Пока Юнги обнимал белого друга, мать лежала под капельницей. О том, что мама в морге, он узнал на какой-то очередной тусовке, когда до него каким-то образом дозвонились врачи. Она ждала сына неделю.       После кремации легче Юнги не стало. Он не попрощался с ней по-человечески. Он просто бросил её и эти мысли отразились настолько тупой нескончаемой душевной болью, что он забыл обо всём. Он и не задумывался, сколько раз уже переживал подобное, не пытался вспомнить, как он справлялся. Ему было легче утонуть в своих переживаниях, уйти под лёд, закрывшись от всего мира. И там, на тёмном дне бескрайнего океана своего горя, он в очередной раз задумался: «А страшно ли… умирать?».       Если бы кто-то спросил его: «Что там после смерти?» — Юнги бы затруднился ответить. Он не помнил ни тоннеля, ни лица Его, ни странных мостов, лестниц в рай, кругов ада… Ничего. Жизнь просто угасала. Теплилась, мерцала последним угольком в потухшем костре, но угасала. Свет схлопывался перед глазами, словно вселенная вернулась к точке до Большого взрыва. А дальше ни надписи «Le Fin», ни титров в традиции чёрно-белых артхаусных фильмов. Мин не помнил больше ничего. Наоборот, было бы странно, если бы он помнил. Никто ведь не помнит своего рождения.       Но страх… Страх пробирал его. Страх гнетущей тёмной неизвестности. Что же там? Что? Это не книга, не фильм, не сказка, но финал близок. Сердце стучит всё медленнее и медленнее, дыхание прерывается, ты погружаешься в темноту… совершенно один.       «Умирать страшно, — твердил Юнги, — страшно умирать, ей было страшно… Умирать страшно…»       Умирать страшно, но всё должно иметь конец. Всё в мире имеет свойство заканчиваться. Вот и его жизнь — его последний шанс — тоже когда-нибудь закончится. Кто знает, случится это завтра, через десятки лет или даже сейчас. Мир непредсказуем, так зачем же дрожать перед ним в страхе?       

      

«Последний раз живём, так проживи жизнь, как ты захочешь»

      

      Музыка долбит так, что голова пухнет. Ди-джей басов не пожалел. Мысленно Юнги уже поставил для себя галочку не доверяться выбору Джуна, а особенно в плане клуба. Он привёл их в какой-то прокуренный тёмный полуподвальчик с крайне скучной и примитивной выпивкой. Юнги мог бы сострить, но он не хотел портить другу праздник.       — Что же, за мой выпуск! — торжествующе воскликнул Намджун, подняв повыше коктейль. Сегодня он наконец выпустился из универа, где они с Юнги когда-то и познакомились ещё двумя перепуганными первокурсниками. И хоть на третьем курсе (как только мама умерла) Мин и бросил учёбу, общаться они не перестали.       — И за удачный выбор профессии в будущем! — добавил Сокджин — единственный школьный друг Юнги. Уже два года он работал «офисным планктоном» и никому не желал такой невероятно скучной участи.       Они чокнулись и залпом выпили всё. Джун попросил удвоить.       — Ты хочешь нас споить? — смеялся Джин. — В какой раз мы удваиваем?       — Сегодня я могу напиться в асфальт, завтра всё равно никуда не надо, — отмахнулся Нам, пододвигая к себе стакан. — Напьюсь и буду танцевать.       — Не убей никого, — пробормотал Юнги, отхлебнув виски. Джин прыснул от смеха.       — Да я говорю тебе, я случайно! — раздражённо прошипел Джун, отсылаясь на ситуацию, когда чуть не сломал Сокджину нос. Крови было столько, что пришлось ехать в больницу.       — Чего-то ты кислый, Юнги-я, — улыбаясь, говорил Сокджин. — Плохой день?       День у Мина и вправду был неважный. Его подружка наконец определилась в своих желаниях и, благополучно с ним расставшись, нашла нового ухажёра. Конечно, не в тот же день (в это бы поверил только дурак), а это значит, что все долги, в которые Юнги влез из-за неё, ложились на его плечи. А денег и так у парня было не так много. Тысячу раз он уже занимал у знакомых, с которыми до этого почти не общался, пару раз просил у Сокджина. Тот, по доброте душевной, конечно, помогал другу и даже придумывал предлоги, под которыми Юнги мог и не возвращать деньги, но само ощущение, что Мин пользуется чужим радушием, заставляло его стыдиться.       — Звёзд с неба не хватаю, — просипел Мин и поднял стакан. — Зачем же всё обо мне? Давайте выпьем за нашего выпускника!       — Ой, да ну тебя, скрытный ты наш, — хитро прищурившись пропел Сокджин. Сам по себе он и так был шибутной, а как только напивался, то сразу начинал говорить своим странным громким писклявым голоском, жуликовато улыбаясь. — За тебя, мой милый друг! — обратился он к Джуну.       Они снова выпили. И снова. И ещё разок. Нам дошёл до той стадии опьянения, когда начинаешь бормотать себе под нос несусветную чушь, но для тебя самого это звучит как смысл мироздания. Джину становилось скучно, но он не сводил глаз с Намджуна. Их с Юнги друг всегда был тем неудачником, что засыпал на любой вечеринке самым первым, и они оба об этом прекрасно знали.       — Ну так что? — сказал Джин своим этим странным писклявым голосом, помешивая трубочкой в уже пустом стакане. — В чём ваша проблема, мой милый друг? — Некая манерность в нём тоже проявлялась только когда он надирался.       — Всё тебе покажи да расскажи, — усмехнулся Юнги. Они с Джином — небо и земля, но это никак не мешало их дружбе. «Плохо тем людям, у кого нет друга, как Сокджин», — думал Юнги иной раз. Сокджин был понимающий парень, в какой-то степени скромный, со странным чувством юмора, правда. Но ему всегда можно было довериться. Когда пару лет назад Мин был в ужасном раздрае, Джин так и вовсе возился с ним, как с ребёнком, чуть ли сопли за ним не подтирал. И именно он помог развеять мамин прах. Юнги как сейчас помнил: март, лёд только сошёл, они вдвоём на мосту в тёплых пальто; в одной руке Джин держит урну, в другой — ладонь Юнги.       — Не сказать, что непривычно, но неуютно смотреть на твою кислую мину, — с долей кокетства в голоске сказал Сокджин и слицедействовал, пытаясь показать лицо Юнги со стороны.       — Ты же меня знаешь. — Сокджин пожал плечами, мол, не поспоришь. — Я безработный человечишка, каких тысячи. Что во мне могут найти девушки, верно?       Джин нахмурился, обдумывая слова, сказанные другом, и понемногу понял, что он имел в виду. Он и до этого знал, что эти отношения закончатся (как и все остальные) — то был лишь вопрос времени.       — А ты не ищи долгосрочных перспектив, — сказал парень с видом всезнайки.       — Если ты забыл, но проститутка тоже стоит денег, — саркастически подметил Юнги. — И если ты о них — то сразу нет, мне противно.       Сокджин, совсем разулыбавшись, поиграл бровями и игриво продолжил:       — А ты попробуй провести, так сказать, эксперимент.       — Ты к чему клонишь? — недоверчиво спросил Мин.       — В двадцать первом веке живём, дорогой мой друг! — всё с тем же горделивым видом парировал Джин. — Почему бы и не попробовать с парнем, например.       — Ты пьян! — чуть ли не взвизгнул Мин, глядя на приятеля перепуганными глазами. Поняв, о чём подумал друг, Сокджин расхохотался так, что чуть не упал на молчащего всё это время Джуна.       — Прости, конечно, но это, — Сокджин развёл руки и окинул себя взглядом снизу-вверх, — только для личного пользования и красивых девочек. — Он подмигнул, доведя ситуацию до абсурда. — Я говорю… — Он бегло осмотрел толпу на танцполе и, щёлкнув пальцами, указал на небольшую компашку молодых парней, столпившуюся где-то в уголке, — о вот тех ребятах.       — Хочешь сказать, что на взгляд определил, что все они голубые? — фыркнул Юнги, крутя в руках стакан.       — Прости, такой сверхспособностью не обладаю, — ухмыльнулся Джин. — Всё что у меня есть — только красота.       Мин отмахнулся и закатил глаза, мол, иди ты, но Сокджина это только раззадорило.       — А что такого? Просто подойдёшь, поспрашиваешь, потанцуешь. Может понравится кто. Откажется — хрен с ним, согласится — удачных экспериментов.       Что ударило Юнги в голову, он не знал. Может виски, может дурное влияние приятеля, но мысли Сокджина показались ему отличной идеей. Он оглянулся на компашку, допил последние капли на дне стакана и снова посмотрел на весёлого хмельного Джина.       — А вы что делать будете? — Юнги бросил взгляд на Джуна, подпёршего лицо руками.       Джин только собирался оглянуться, как его кто-то пихнул. Оказалось, что Нам всё то время, что они болтали, мирно себе посапывал на барной стойке, и сейчас у него разъехались локти, а он даже не проснулся.       — Я донесу его тушку, — успокоил приятеля Джин. — Бармен! Удвойте пожалуйста, — он придвинул стакан. — Только приму немного допинга. — Очередное кокетливое подмигивание.       Недолго подумав, Юнги решился. Потрепал себя по волосам, помотал головой, чтобы мало-мальски привести себя в чувства, и на ватных ногах направился к компашке.       Даже издалека он заметил, что как минимум двое уже были страшно пьяны. Эта парочка стояла у стенки, и даже так покачивалась из стороны в сторону, с дебильными улыбками на лицах. Один из них был достаточно высокий, патлатый и широкоплечий. В длинных пальцах он сжимал стакан с каким-то напитком. Другой был полной его противоположностью: маленький, но рельефный, повис у друга на плече, пытаясь выхватить маленькими и на удивление пухлыми ладошками стакан из рук приятеля. Их Юнги сразу решил не тревожить.       Рядом с парочкой, в тёмном уголке, стоял совсем уж мальчишка. Юнги не был уверен, что ему и восемнадцать-то есть. Тоже высокий, носатый с большими блестящими глазами, как у кролика или оленёнка. Смотря на друзей, он слегка лукаво улыбался.       Оставался только один парень — тот, что стоял к Юнги спиной. Одет он был так, словно и не в клуб пришёл вовсе, а стоял сейчас у танцпола со стаканом в руках по нелепой случайности: белая футболка, серый кардиган и капри, завёрнутые до середины икры. Он не был коротышкой, но и особо высоким тоже. О полноте речи не шло, как и болезненной худобе. Издалека он казался тонким, как велосипед, но, увидев парня поближе, Юги сразу понял, что его тело — результат долгих тренировок, а значит, за собой он следит. Хоть он и был слегка пьян, тёмные волосы были опрятно уложены.       Будь Юнги трезвым, то вообще на такую бредовую затею не повёлся бы, а если бы и повёлся, то точно крутился бы вокруг них минут пять, не зная, как подступиться, но пара-тройка стаканов виски сделали своё дело. Пьяному, как известно, море по колено.       — Привет, — вышло как-то громче, чем планировалось. Мальчишка в уголке аж немного дрогнул.       — Чем-то могу помочь? — вырвалось у опрятного парня, очевидно, на автомате. Услышав самого себя через секунду он уже рассмеялся. До жути громким и заразительным смехом. Услышав его, Юнги почему-то хотелось улыбаться.       Коротышка, до этого висевший у друга на плече, сощурившись поглядел на Юнги.       — Мы знакомы? — нахмурившись, выдал высокий парень глубоким низким голосом.       — Нет. — Юнги перебарывал в себе дикое желание плюнуть на всё и просто убежать, но не имел права (хотя бы перед собой) жаться, как смущённый восьмиклассник. — Просто хотел пригласить кого-нибудь из вас потанцевать.       Коротышка, похоже, мыслил здраво, поэтому ухватился покрепче за приятеля и странновато зыркнул на парня с заразительным смехом. И мальчишка, и патлатый паренёк последовали его примеру, и вскоре их друг стоял под прицелом уже трёх насмешливых взглядов.       — Ох, я… — он немного задумался, помялся на месте. — Я совсем не против. — Он улыбнулся, и его лицо сразу засияло. Он отдал глазастому мальчишке свой стакан и неловко-выжидающе посмотрел на Юнги. Тот слегка скованно взял его за руку и увёл в глубь толпы.       Кое-как они протиснулись примерно в центр. Юнги центр ненавидел почти так же сильно, как ненавидел весь танцпол. На любом празднике, в любом клубе Мин первым делом искал бар. И расценивал его даже не как место для знакомств, а как свой личный островок одиночества.       Но вот парнишке тут, похоже, нравилось. Пускай со всех сторон их кто-то постоянно пихал, кричал в ухо, да и жарко было, как в парилке, с его лица не сползала улыбка. И нельзя было не отметить её красоту. Она была такой светлой, такой искренней и тёплой, что, хочешь не хочешь, а заворожишься ей. Даже жаль становилось, что этот улыбчивый парнишка только на один вечер.       Началась новая песня. Как и вся клубная музыка, она почти не имела смысла, а слова скакали с тона на тон, превращаясь во что-то тягучее, но цикличное и зажигающее. Постепенно ритм нарастал, вдалеке показались макушки первых рядов. Вскоре уже скакали все вокруг парней. Юнги знал, что стоять на месте в таких случаях чревато травмами, поэтому он не отпускал чужой тёплой руки. А подняв глаза, он увидел перед собой по-детски восторженное лицо парнишки. Его глаза стали похожи на два горящих счастьем полумесяца. И увидев их, Мин впервые за вечер по-настоящему искренне рассмеялся.       Спустя какие-то жалкие мгновения, они просто скакали вдвоём в толпе, крепко держась за руки, чтобы не потеряться в захлестнувшей их с головой волне эндорфина, странно пахнущей потом, сигаретным маревом, алкоголем и самой что ни на есть страстью. Эмоции прокатывались по телу Юнги электрическими разрядами, сердце било в такт музыке, а дыхание всё учащалось. Он задыхался. Задыхался от счастья, от ни с чем не сравнимого чувства эйфории. Ему было так хорошо, что он боялся проснуться в любой момент от этого чудесного сна. Потому что в жизни таких чувств не бывает, он в бреду, он во сне! И он может быть счастливым без чёртового Хосока, без глупых поисков, ха!       Толпа вокруг них немного расступилась. Юнги не стал ничего спрашивать, ничего говорить. Он схватил парнишку за затылок, быстро притянул к себе и поцеловал так, как никого не целовал раньше: мокро, страстно и жарко, ни о чём не задумываясь. Парнишка сопротивляться не стал, всё пытался деть куда-то руки, боялся прервать всё и потерять все те ощущения, будоражащие его до трясучки, до подгибающихся коленей. В лёгких кончался воздух (надо же! Мин даже не дал им отдышаться), и им пришлось оторваться друг от друга.       Парнишку ещё немного потряхивало. Из-под подрагивающих ресниц он смотрел только на Мина, на его круглое, бледное лицо в свете люминесцентных ламп.       Хватило одного взгляда в глаза, чтобы всё понять.       — Пошли, — шикнул Юнги, снова схватив парнишку за руку.       — Нет-нет, постой, — кое-как промямлил он. — Давай поедем ко мне?       В такси они не могли оторваться друг от друга: спрятавшись в уголок, они целовались, сплетали пальцы, утыкались друг другу в ключицы, тёрлись о шею. На улице шёл дождь, и капли глухо разбивались о стёкла, за которыми проносились тёмные улицы, освещаемые тусклым светом фонарей. Выл ветер, грозно шелестя чёрной листвой громадных деревьев. Сверху на всё воззрилась холодная безликая луна.       Прошмыгнув в квартиру, они уже ни о чём не думали и ни на что не оглядывались. Думать головой уже было невозможно. Паренёк пятился по тёмной комнате, утягивая за собой Юнги, и уже тогда он почувствовал будто что-то резко переменилось, но решил не придавать этому значения. Кардиган упал с плеч парнишки на пол, Мин повалил любовника на диван. Опять странноватый вздох.       И как только при попытке стащить футболку Юнги услышал обиженный, почти отчаянный писк, то понял, что стоит остановиться. Он зажёг близстоящую лампу и проницательно поглядел на сконфузившегося парнишку.       — Что-то не так? — спросил он тихо и сам удивился от глубины своего голоса. — Мне нужно что-то…?       — Нет-нет, что ты! — залепетал тут же парень, краснея до кончиков ушей. — Ты… очень хороший! Это я… Это я просто немного… Немного не готов, прости. Боже, так глупо!        — Тут не за что извиняться, — ответил Мин, выдохнул и присел на край дивана. Хоть он и старался не подавать виду, но он был разочарован. С другой стороны, идеи Сокджина никогда хорошим не кончались. С чего бы Юнги слушать его советы сегодня?       В комнате повисла долгая, гнетущая своей немотой, пауза. Изредка Юнги чувствовал на себе чей-то взгляд, но оглядываться не стал. Он понимал, что ему стоит уйти, но не будет ли он выглядеть слишком глупо? Что вообще стоит делать в такой ситуации? Мин был в ступоре.        Парень поднял с пола кардиган и долго-долго разглаживал рукава, с каждой секундой багровея всё больше. Со стороны это наверняка выглядела как сцена из французской комедии, и для полного абсурда не хватало лишь вопроса «Не хотите ли чаю?»       — Может… чаю? — послышалось в комнате, как по желанию. Юнги рассмеялся, а оглянувшись, увидел искренне недоумевающее лицо.       — Не откажусь, — ответил Мин. Всё равно абсурднее ситуация точно не станет.       Раскрасневшийся до невозможности парень просеменил в кухню. Вот же как неловко получилось… Юнги сидел на диване, потрепал волосы и потёр усталые глаза, представляя, как весело ему будет завтра, когда он будет валяться где-то на полу своей малюсенькой комнатки на окраине города и умирать от сушняка. А потом севшим голосом будет отвечать арендадателю, что да, он непременно скоро заплатит, заработает, уж не сомневайтесь, хотя денег у него не было и в помине. А отдал ли он Джину деньги за тот дешёвый виски, что он выхлебал? Хах, конечно нет… Очередная монетка в копилку его долгов.       «Стоп, о чём я думаю?» — одёрнул себя Юнги, потирая переносицу. Чтобы отвлечься он решил осмотреться. Похоже, квартирку паренёк снимал не один. Может даже с теми приятелями, которых Юнги видел в клубе. Мебели было не так много, в основном б/у или что-то скучное и дешёвое. Стоит признаться, что в полумраке это было даже очень заметно. Но оживляли комнатушку разные по-детски несуразные яркие вещи вроде гор плюшевых игрушек и пластмассовых статуэток с бегающими из стороны в сторону глазками. На стенах висели какие-то плакаты с красочными птицами, хипстерскими надписями и эмблемами хиппи. Но в каких-то уголках царил беспорядок, например, стул не был заметен под грузом чёрных маек и брюк. Но в этом диссонансе таился свой шарм.       Из кухни показалось личико парнишки, взглядом приглашая на кухню.       Кухня оказалась уютнее, чем гостиная. На стенах висели подсдувшиеся воздушные шарики, холодильник был облеплен со всех сторон магнитиками с названиями разных городов и их достопримечательностями, под некоторыми из них торчали фотографии ребят, которых Юнги видел ещё в клубе: тут и коротышка на какой-то улочке в окружении толстобрюхих кошек, и большеглазый мальчишка в заснеженных горах, и высоких парень с глубоким голосом улыбается квадратной улыбкой, держа в руках торт, утыканный свечками, и даже опрятный паренёк с неприсущей ему серьёзностью уставился куда-то вдаль. В раковине стояла недомытая посуда, рядом, как жаба, валялась разбухшая мыльная губка, а у шкафчика под раковинной пристроилась опустошённая бутылка шампанского.       Юнги не был человеком, первым начинавшим разговоры. Иногда он задумывался, что в какой-то степени эта привычка связанна с его детством, когда никому в классе не хотелось разговаривать с бледным забитым мальчишкой, который после заработал себе неприятную репутацию ябеды, за что и получал от сверстников. Так Мин научился терпеть и помалкивать. А что? Если кому-то надо будет, то он сам его спросит.       Но в какой-то момент и у Юнги лопнуло терпение. Сидеть в тишине уже было невыносимо и, как бы невзначай, он спросил:       — С друзьями живёшь?       — О? — комично вскинув брови от неожиданности, откликнулся парень. — Ах, да… Да, с друзьями. Снимаю.       — Вы типа… — Юнги нахмурился от того, как убого прозвучало это «типа». — За мир во всём мире и всё такое?       — Ха, в какой-то степени, могу сказать, что да. Мир это, безусловно, хорошо, но мы не только за него боремся.       — Боритесь за мир? –Разговор начал подогревать интерес Юнги, как и его собеседника. — Добро должно быть с кулаками, ты имеешь в виду?       — Ох, я неправильно выразился, — поправил себя парнишка. — Мы за него не боремся, мы только выступаем. Благотворительностью там занимаемся, участвуем в организации акций, просто народ развлекаем… В общем, много всего делаем. В этой жизни главное найти себя, не правда ли?       — И прибылен этот поиск?       — Не особо. — Как только речь зашла о деньгах, взгляд парнишки мигом потух.       — Я хотел сказать, что не всегда именно на поиск себя есть деньги. В нашем нынешнем капиталистическом мире деньги равны возможностям, согласись. Чем вы занимаетесь?       — Танцы, — только сказав об этом приятель просиял. — Ох, как не хотелось бы говорить о деньгах, но ты прав. Нам часто акционерство уходит в убыток. Но нас много, и мы можем рассчитывать на помощь друг друга. Как плюс хочется быть хорошим человеком хотя бы для себя, а потом и для других, чтобы…       — Ты буддист? — как-то слишком резко внезапно вырвалось у Юнги.       — Нет, — покачал головой парнишка. — Я вообще не могу сказать, что я в полной мере могу причислить себя к какому-либо религиозному течению. — Говорил он так отвлечённо и вдохновенно, словно и не видел Юнги вовсе, так что Мин не решился его прерывать. — Но, знаешь, я много узнавал. Я знаю основы буддизма, но я читал библию, я пару раз встречался с имамами, читал статьи о иудаизме… Даосизм, конфуцианство, индуизм… Я знаю всё понемножку! Мне почему-то казалось, что если я смогу примкнуть к чему-то одному, если смогу во что-то верить беспрекословно, то мне будет легче жить и я смогу найти себя. Я понимаю тех людей, которые полностью посвящают себя вере, просто они нашли себя в этой стезе, а мне как-то не суждено верить во что-то определённое.       — Даже не поверишь, что такое можно сказать после шампанского и пары коктейлей, — остро подметил Юнги, парнишка опять смутился. — А в судьбу ты веришь?       Парень помахал рукой в воздухе, мол, в какой-то мере да.       Юнги тоже когда-то верил. Верил учениям, верил в судьбу и в истину из мультика о том, что «случайности не случаются». Но со временем отчаяние в нём всё возрастало. Если жизнь дана человеку, чтобы он страдал, если все «случайности не случайны», «пути Господни неисповедимы» и всё предопределено и давно решено за нас, то зачем во что-то верить и чего-то ждать, зачем тащить на себе этот тяжкий крест, что с каждым днём всё сильнее и сильнее тянет тебя к земле? А зачем ему столько страданий? Почему он должен страдать десятилетиями, нет, столетиями, выжидая ответа от пресловутого Бога? А что будет потом? Достижение Нирваны или улыбка на лице Господа? А зачем вообще это абстрактное «потом»? Чтобы не бояться печального неминуемого финала?       — Я верю… — Парень снова на мгновение задумался. — Я верю в Бога, как во что-то непостижимое нашим умам. И считаю, что нет религий и учений, которые бы трактовали его замысел истинно правильно. Я думаю, что Он всё знает куда лучше нас, и его замысел для нас также непостижим, как и Он сам.       Спустя пару секунд Юнги опять смеялся.       — Я сижу на другом конце города, в чужой квартире и рассуждаю на кухне о Нём. Что это, если не божественная шутка?       — А действительно, — просиял и паренёк. Внезапно Юнги вспомнил, что за вечер ни разу не назвал его по имени. Что уж там, он даже его не спросил!       — Постой, а как твоё имя?       — Чон Хосок.