7 жизней

7

      За ту зиму в жизни Юнги изменилось почти всё: были в этом плюсы и минусы, но парень считал, что перемены в большинстве своём положительные. Перебирая факты в голове, в графу преимуществ «новой» жизни абсолютно точно можно было внести работу. Здраво сравнив свои амбиции и возможности Юнги научился вписываться в рабочий график и, по совету Сокджина, не позволял себе переработки. От этого в свою очередь порядком улучшилось общее состояние, но несколько болячек Юнги себе всё-таки заработал. После встречи на мосту Юнги слёг с гриппом, последствия которого разгребал вплоть до марта — капли от насморка стали для него постоянными спутниками; а на фоне стресса и по причине скудного питания развился гастрит. Однако даже эти нюансы не мешали Юнги жить и наслаждаться жизнью.       Он много времени уделял работе, но больше старался, конечно, друзьям. От Джуна парень так и не съехал, мотивируя это тем, что не хочет набирать ещё больше долгов от знакомых (опять-таки, только ближе к марту парень выплатил свой долг за проживание в той несчастной каморке). Нам был не против. Вдвоём они стали частенько наведываться к Сокджину и небольшой, но дружной компанией веселились где-то в баре. Из унылого друга Юнги, сам того не осознавая, стал самой настоящей душой компании и пил теперь не для того чтобы «забыться» и «избавиться от тленности бытия», а для увеселения и поддержания беседы.       — Джун-а, — спросил как-то Сокджин, порядком накидавшись, но сохраняя при этом ясность ума. — Что там с твоей собакой?       — Я связался с одним заводчиком, — ответил Намджун, явно обрадованный вопросом. Он тут же разблокировал телефон и стал что-то в нём искать. — В середине февраля заберу своего пёселя, — сказал он с улыбкой, демонстрируя фотографию белого щенка с розовым носом и отчего-то грустными слезливыми глазками.       — Породистый? — поинтересовался Юнги, нагибаясь к экрану смартфона ближе.       — Ну да, — пожал плечами Намджун. — Я вообще хотел взять девочку, но когда я пришёл, то он выглядел таким одиноким среди сестёр, что у меня сердце растаяло.       — Лишь бы этот растопитель сердец тебе провода не погрыз, — усмехнулся Сокджин.       — Как назовёшь? — продолжал осыпать вопросами Юнги. У них с Джуном часто заходили разговоры о чём-то серьёзном и философском, так что бытовые темы отходили на второй план, и новости узнавались только за совместными посиделками.       — Наверное, Мони. Думаю, это мило.       И вскоре в квартире действительно появился комок белого меха, бродящий за новым хозяином по пятам, пугливо, но в то же время любопытно обнюхивающий его ноги и страстно любящий мокрым носом тыкаться в чью-нибудь ладонь. Намджун в новом питомце души не чаял — занимался с ним, выгуливал, играл, возил по прививкам, заботился. Один раз Юнги подшутил, что собака иной раз питается лучше него — Джун покупал Мони мясо, какие-то корма, рекомендованные ветеринаром, иногда даже (в меру своих кулинарных способностей, конечно) варил каши. О последнем факте Юнги узнал слишком поздно, когда однажды умял половину содержимого кастрюли и только потом понял, что нечто пресное, лежащее в его тарелке, подозрительно напоминает еду в миске собаки. Смех тогда поднялся на весь дом.       Предсказания Сокджина не сбылись: Мони никогда не вредничал, не грыз провода и не шалил. Всю свою любознательность он проявлял на улице, гоняясь от уголка к уголку, а дома только спал. Юнги часто шутил, называя его «неправильной собакой», но Джун всегда резво вступался за любимца и утверждал, что именно поэтому Мони лишь иногда даёт Мину себя погладить.       В общем и целом жизнь текла своим чередом. Изменились не только обстоятельства жизни Юнги, изменился и он сам. Он стал свободнее; нашёл в себе силы наконец обрубить пуповину, связывающую его с воспоминаниях о прошлых жизнях. Были ли они правдой или лишь плодом воображения, в который Юнги поверил, находясь на грани отчаяния, парень для себя так и не решил. Обдумывая всё и поддавая свои действия самоанализу, Мин стал рассматривать всё как полуправду: если он избранный, то решение Бога (судьбы и так далее — подставьте удобное вам слово) неразумно, поскольку Юнги ничем не отличается от обычных людей, прикованных к этой бренной земле; если воспалённый мозг лишь сыграл с ним злую шутку, то наверное мальчишке-подростку с отбитой головой жизненно важно было запереться в мире фантазий — кто знает, сделал бы Юнги с собой что-нибудь, если бы кто-то ревностно принялся его разубеждать и лишил того многострадального воображаемого мира… Однако обе версии, согласно тактике «полуправды», имели свои недочёты. Думаю, в версии «избранности» и объяснять не стоит, а вот со второй дело обстоит интересней… Откуда тогда Юнги заранее знал преследовавшее его имя?       Чон Хосок. Это имя теперь будило в Юнги смешанные чувства. Нет, он не разрывался от любви к ненависти, не мучил себя вопросами, не кидался искать виноватых. Просто из-за него былые чувства отныне отдаются уколом под ребрами.       Юнги так никого и не нашёл больше, выстроил внутренний барьер. За всё это время он пытался несколько раз отдохнуть, перестать себя наказывать неизвестно за что, сломать в себе былую робость и дать существовать как раньше, но не получалось… Знакомства с девушками или парнями не заходили дальше парочки звонков и неловких свиданий, где Юнги мог лишь краем уха слушать своего собеседника и скромно кивать. Под конец он понял, что минутная симпатия не имеет смысла: как бы ни было стыдно это признавать, но подсознательно в каждом человеке Юнги по-прежнему искал Хосока: отдаленно похожие черты во внешности, нотки в смехе, привычки, особенности характера — но всё не то! Никто, даже при всём желании, не мог быть точной копией Хосока, не мог содержать в себе всё то, что содержал он.       И всякий раз, усмиряя ту колкую боль под ребрами, Юнги повторял себе, что его любовь отчасти глупа и не стоит таких сокрушений, но ничего не мог с этим поделать. Вот, что осталось с ним неизменно — чувства к Хосоку, которые он всё никак не мог оставить позади. Сердце ныло от тоски по нему, а Юнги старался не внимать ему: по старинке пытался сбежать: обходил стороной старые адреса, оставил велосипед пылиться, заваливал синтезатор бумагами, лишь бы видеть лишь клавиши, и оттаскивал себя от пирса, как Намджун своего ненаглядного Мони за поводок.       По дороге домой у него было много вариантов пройти через парк, посидеть на причале, но парень убеждал себя, что даже если он не пересилит себя и придёт туда, то нет никакой гарантии, что и Хосок будет там. Юнги уже давно исчерпал свой лимит везения, чтобы даже надеяться на то, что Хо непременно окажется там и будет готов выяснять отношения… Это же просто не имеет смысла.              С наступлением весны у любого человека начинается своя меланхолия. У кого-то она проявляется в излишнем романтизме, присваиванием типичным погодным условиям особенного смысла; у кого-то паршивым настроением, ближе к апатии, а у кого-то искренней лиричной радостью и ожиданием тепла после долгой зимы. Намджун входил в число неукротимых романтиков — цвёл и пах, как несчастные розочки, которые Юнги в силу своей задумчивости иногда забывал поливать. Ким предавался философии: рылся в книгах, ища поэтические сборники и тяжеленные тома французских классиков, а потом зачитывался ими ночами, ероша ненаглядному Мони макушку. Юнги же у себя как такового «обострения» не наблюдал, разве что ворчал иногда, когда возвращался домой с промокшими ногами из-за слякоти на улице. Ему просто не хотелось признавать, что он в самом деле до сих пор лелеет в душе веру в то, что с весной вернётся любовь.       Спустя какие-то пару недель укрощение строптивого сердца пошло крахом. В тот день у Юнги был долгожданный выходной, и парень решил провести его в своё удовольствие, но получалось откровенно слабо. Бездумно бродить по городу теперь казалось скучным и даже раздражающим — на каждом шагу гремят машины, шумят хозяева торговых лавок, слепят глаза красочные вывески магазинов. Хотелось уединения и спокойствия, чего никогда не встретишь на оживлённых городских улицах.       Юнги поддался. Ноги сами повели его в парк, ведущий к дорогому сердцу пирсу. Узкая сквозная тропинка пролегала меж ещё голых деревьев, на чьих влажных чёрных ветках только-только проклёвывались зеленоватые почки. Под ногами чавкали островки снега, среди которых ползли мелкие бурые проталины. Пахло свежестью, Юнги вдыхал полной грудью; холодный морской воздух пробирался под полы тонкого пальто, щекоча рёбра. Стоял птичий гам: над головой кружили визгливые чайки, урчали разжиревшие за зиму голуби.       Юнги шёл мерным, но быстрым шагом, оглядываясь по сторонам, как восхищённый ребенок, но, лишь завидев кого-то на пирсе, остановился. У края причала стоял высокий человек в длинном клетчатом пальто и нелепой охотничьей шапке. Юнги пару секунд стоял неподвижно, пытаясь загасить в себе любопытство, граничащее с ревностью. Он напомнил себе, что это место никогда не славилось своей неприкосновенностью, и то что оно стало типичным местом встречи для него и Хосока — исключительно их дело.       Тем не менее логические объяснения не мешали Юнги изучать незнакомца взглядом по мере приближения к нему. Он заметил, что из-под шапки парня торчат довольно длинные кудрявые светлые волосы, а на спине висела кожаная сумка, доверху забитая какими-то вещами; из бокового кармана торчала бутылка с водой и шоколадный батончик, которым любил перекусывать Хосок. У Юнги появились некоторые подозрения, он попытался отбросить их, но стал лишь пристальнее наблюдать за человеком в клетчатом пальто.       Когда до него оставалось всего пара шагов, парень тяжко выдохнул, расслабленно согнул ногу и мотнул головой. Юнги встал, как громом поражённый.       Незнакомец поёжился на ветру, озадаченно покосился в сторону Юнги и обернулся.       Юнги потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что всё происходит взаправду. Смотреть на парня спустя даже такой короткий промежуток времени было очень непривычно: Хосок изрядно похудел, кукольные черты стали тоньше и острее, исказились. Волосы на вид стали жёстче, напоминали солому. Но при этом Хо не выглядел изнурённым и больным, а совсем даже наоборот — в его взгляде появилась стойкость и даже упрямость. Юнги обомлел.       — Привет, — выдал Хосок и слабо улыбнулся, оглядывая Юнги с ног до головы. В его голосе не чувствовалась обида, но присутствовала некоторая осторожность, тонко граничащая с неловкостью.       — Здравствуй, — кивнул Юнги в ответ. Повисла неловкая тишина. Хосок отвернулся, и атмосфера вокруг него стала будто чуть-чуть разреженней. Юнги боязливо подступился к парню и встал рядом, вглядываясь в знакомый пейзаж.       — Сегодня штиль, — сказал Хосок, вдыхая солёный морской воздух полной грудью.       — Да, — мог лишь согласиться Юнги. Заправив руки в карманы, он мельком покосился на Хосока, снова ловя знакомые черты и запечатляя их в памяти. — Но всё равно холодно.       — Правда, — сказал Хосок, потирая раскрасневшиеся руки. Сколько же он тут стоял?       И снова пауза. Странно, а ведь Юнги представлял, как всю их чёртову встречу будет говорить и говорить без умолку, а теперь все слова перемешались в невнятную околесицу.       — Почему ты здесь? — спросил Хосок бесстрастно.       — Я скучал, — сорвалось с уст Юнги на автомате. Мин уж было испугался, но вовремя взял себя в руки: — А ты?       — Почему я здесь или скучал ли я? — с лукавым прищуром заметил Хо.       — Можешь считать, что и то, и это, — сказал Юнги. Разговор пошёл легче, и парень понял, насколько важен в диалоге эмоциональный отклик.       — Я не знаю, — ответил Хосок, опустив голову на грудь. — Просто не знаю.       — Понятно, — завершил Юнги, чтобы хоть как-то ответить. — Ты хорошо выглядишь — сменил имидж? — перевёл тему он, чтобы не расстраивать Хосока ещё больше.       — Да, — коротко бросил тот. — Ты тоже изменился, кажется.       — Ну, хочется верить, что не только кажется, — сказал Юнги с натянутой улыбкой и понял окончательно, что беседа не клеится. Он вздохнул, как обычно делают люди прежде чем попрощаться, и решил наконец сделать задуманное. — Я звонил тебе.       — Я помню.       — На самом деле я просто хотел извиниться и сказать, что мне очень жаль, что мы так разминулись. И если тебе нужно, чтобы я отпустил тебя, то я так и сделаю. Вот. Теперь я сказал это лично, да? — говоря это, парень нервозно топтался на месте. Холод пробирал его до костей, а Хосок держался всё так же невозмутимо.       — Ты лжёшь, — сказал он прямо. — Если бы ты отпустил, то не пришёл бы сюда.       Юнги обмер.       — Но тогда ты тоже…       — И я не отпустил, — подтвердил Хосок, пробиваясь на нервный смешок. — Зачем мне ещё приходить сюда?       Юнги вытащил руки из карманов, но всё не мог выдавить из себя что-то внятное. Наконец он выдал смущённо:       — Позволишь мне обнять тебя?       Хосок не ответил — схватил Юнги за шиворот и дёрнул на себя, загребая в медвежьи объятия. Мин столкнулся с Чоном, прикрыл веки и сонливо потёрся щекой о тёплую грудь. Крепкими руками Хо обхватил его спину, сжимая парня так, будто тот в любой момент мог исчезнуть. Накатили воспоминания о той злосчастной затхлой каморке: на фоне извечного сырого смрада запах стирального порошка и цветочного кондиционера для белья, исходящий обыкновенно от футболок Хосока, всегда убаюкивал Юнги. Теперь этот аромат стал родным, и Мин с наслаждением втягивал его ноздрями. По телу растекалось приятное тепло.       — Нам нужно многое обсудить, — пробурчал Юнги куда-то в грудь. Хосок лишь обнял его крепче.       — Холодно, — сказал он коротко, и Юнги почувствовал, как ледяные пальцы запутались в его волосах. По телу пробежали мурашки.       — Тут кафе неподалеку, можем погреться и выпить по кофейку, — предложил Мин, отрываясь от Хо. Тот с секунду посмотрел в глаза напротив и кивнул. Юнги высунул руку из-под нескольких слоев одежды и накрыл своей ладонью ладонь Хосока. Так они прошли по улице несколько сотен метров. Молча, будто пытаясь сберечь слова для грядущего разговора.       Парни заказали по кофе, но Юнги бы хотелось чего-то погорячее, чтобы быстрее развязать язык. Первые пару минут они сидели, как незнакомцы, и отпивали из кружек пресный кофе, иногда переглядываясь. Юнги чувствовал себя обнадеженно, но вот по лицу Хосока читалось, что его изнутри грызла вина. Он становился всё бледнее, кожа приобретала зеленоватый оттенок, губы были сложены неровно, будто в недовольстве, взгляд становился мутным, как кофе, который им принесли.       Юнги осмелился протянуть к парню руку и даже провести большим пальцем по тонкому запястью. Хосок робко поднял взгляд.       — Как? — сказал он. — Как ты можешь делать вид, что сейчас всё вернулось на круги своя?       — Я вижу, что ты не в обиде на меня. Значит шанс есть.       — Шанс? — Хосок повторил это изумленно, но в голосе промелькнула надежда. Он подумал с секунду, помотал головой и вдруг начал твёрдо: — Хочешь узнать, чем я занимался это время?       — Расскажи.       — Я читал книги. Из твоей библиотеки; под теми названиями, которые запомнил. Все мои планы пошли крахом, поэтому мне было нечего делать… Я прочитал «Хоббита» и «Властелина колец», это вот особенно запомнилось… Ещё пару фэнтези, даже «Гарри Поттера» начал. Представляешь, никогда не смотрел, не читал, а тут начал! — Хосок негромко хихикнул себе под нос. — И я заметил небольшую закономерность, как потом оказалось, не я один. Все события идут по какому-то загадочному кругу, как я узнал, он уже вполне систематизирован и называется как-то типа «Путь героя». Но что интересно в этом пути героя — так это то, что он замкнут. И герой, — главный герой, — по мере сюжета двигается через эти стадии (победы, поражения, успехи и провалы, смерти и судьбы), а потом возвращается к стабильности — к тому, по сути, с чего начинал.       Юнги внимательно слушал и не мог ничего добавить. Хосок снова глянул на него и продолжил:       — Говоря об этом круге, то герой не возвращается к стабильности тем же, каким был. Он приобретает новый опыт, меняется его характер, взгляды… — Хо задержал взгляд на кружке. — Когда мы читаем книги, то погружаемся в другую реальность. Мы находим для себя любимого героя, с которым можем себя ассоциировать или вовсе подсознательно ставим себя в те обстоятельства, в которых находится герой. Но, знаешь, я пришел к выводу, что мир книг не так далек от нашего.       — Я вроде понимаю, что ты имеешь в виду, но очень смутно.       — Знаешь этот лозунг про то, что каждый из нас главный герой своей жизни?       — Конечно.       — Это действительно так. Мы же как главные герои, проходящие свой путь, состоящий из десятков и сотен других, маленьких путей. И ты, Юнги, один из таких в моей биографии.       Хосок заглянул парню в глаза. Тот был отчасти смущен, но не смотрел на Чона, как на сумасшедшего.       — Я хотел сказать, что после тебя я… Я тоже изменился не только внешне, знаешь. После того, как я ушел, то мне стало по-настоящему больно, и я не понимал, что значит эта боль. Потому что она не была похожа на то, что я чувствовал раньше — обиду и, может быть, даже злость. И я был в жутком смятении, когда всё стало рушиться и дома — там, где я должен чувствовать себя в безопасности. Когда та фигня случилась с Гуком, то я… Я просто сорвался, понимаешь? Я был в ужасе, в полнейшем ужасе…       — Из-за случившегося?       — Из-за всего. Всё навалилось почти сразу, и я потерял равновесие, но я хотел сказать не то. — Хосок отпил из кружки, поморщился. — Есть здесь что-нибудь покрепче?       — Аморе.       — Что это?       — Считай, что кофе с коньяком.       — Берём.       Они заказали ещё по кружке, Хо выпил, покраснел, но вроде привел мысли в порядок.       — Так о чём я? — Хосок задумался, как бы проматывая в голове свои предыдущие слова. — Как думаешь, что я сделал, когда испугался? — вопрос риторический. — Сбежал, — Чон сам же на него ответил. — Как всегда делал. Но это же и было первопричиной моего страха, моей вины. А я чувствовал себя именно виноватым, и сейчас чувствую. Потому что не так поступают любящие люди: они не пасуют перед трудностями, не жгут мосты при первом же конфликте, они слушают своего человека.       Хосок осушил кружку ещё на половину и отставил её в сторону.       — Я вернулся к той стабильности, с которой начинал — остался один, но из-за тебя я изменился. Моё подсознание кричало мне, что я должен вернуться, но я его не слушал: я читал, неосознанно пытаясь понять тебя, вникнуть, но при этом не переставал бежать, как трус… Просто в один момент в моей голове что-то щелкнуло, и я посмотрел на себя со стороны — жалкое зрелище. Я был таким вралем и трусом, что поверить сложно…       — Ну, ты себя совсем принижаешь, — сказал Юнги ласково и протянул к Хосоку вторую руку. — Человеку свойственно искать лёгкие пути для выхода из ситуации — это стандартный процесс его мышления. Для тебя легче было сбежать, для меня легче было искать себе ещё сотню проблем.       — Чего? — прыснул Хосок с нервной улыбкой.       — Я спасаюсь от стресса в работе, загоняя себя в ещё больший стресс. Я не знаю почему, но для меня важна видимость бурной деятельности, чтобы чувствовать себя правильно. Вернее, была важна, — поправил он себя. — Теперь я стараюсь получать радость от жизни, как делал ты, когда мы встретились в первый раз.       Хосок был явно польщён.       — Хоба, — обратился Юнги, заглядывая парню в глаза. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на страдания. Я хочу, чтобы мы провели наши в счастье. А мне для счастья не хватает тебя.       — Но я не умею любить, — с горечью сказал Хо.       — Я тоже, — Мин кивнул. — Тогда давай научимся вместе?       — Давай, — согласился Хосок и расплылся в широкой белозубой улыбке, по которой Юнги скучал всё это время.       

***

      Утренние солнечные лучи пробивались сквозь тюль, украшенный цветами. Лёгкий ветерок надувал занавески, словно паруса, и сквозняком сползал на пол. На подоконнике зеленел розовый куст в глиняном горшке. В комнате царил уют и спокойствие, приятная леность окутывала парней, тихо посапывающих на диване.       Ресницы Хосока дрогнули, и он медленно поднял усталые веки. По лицу парня расползлась скромная, полная любви и нежности, улыбка. Теперь Юнги всегда спал рядом с ним, радуя по утрам одним лишь своим присутствием. У Мина милое лицо, когда он спит: круглое, щекастое, румяное, — как у ребенка. У него длинные щекотные ресницы и взъерошенные мягкие чёрные волосы. Хосок не мог налюбоваться своим сокровищем.       Превозмогая несильную боль в бедрах, Чон лениво перекатился на бок и придвинулся к любимому, пальцами очерчивая рельеф его тела. Юнги меньше Хосока, на вид — даже более хрупкий, но она самом деле он всего лишь жилистый. Прошлой ночи Хо хватило, чтобы в этом убедиться.       Юнги поморщился и от щекотки дёрнул плечом во сне. Парень всё никак не желал просыпаться, а Хосоку не очень-то и хотелось его будить. Чон аккуратно переместил руку ему на шею, накрывая ладонью мелкие лиловые засосы и следы собственных зубов, оставшиеся на молочной коже, в особенности — у кадыка и на ключицах.       По телу Юнги пробежали мурашки; вчера парни так и уснули голыми, лежа на скомканном одеяле. Хосок поспешил укрыть любимого, но попался в наглую ловушку. Стоило Хо оторвать руку, как вдруг цепкие пальцы Мина до красноты сжали его под мышками, и в следующее мгновение Хосок уже лежал в тёплых объятиях, окутанный убаюкивающим горьковатым запахом Юнги.       — Дурак! — шутливо ругнулся Хосок. — Меня с твоими сюрпризами однажды инфаркт хватит.       Юнги ничего не сказал, а только вовлёк парня в поцелуй. Хо расслабился и подался навстречу, прижимаясь грудью к груди, делясь собственным теплом. Спустя пару секунд Мин отстранился и мечтательно, но в то же время задумчиво, заглянул Хосоку в глаза.       — Что? — спросил тот.       — Я думал, что ты вчера предложишь выпить чаю.       — Ах ты! — Хосок шмякнул Юнги кулаком в плечо. — Божественные у тебя, конечно, шутки!       Парни снова рассмеялись, но на этот раз их прервал скрип входной двери. Хосок судорожно подскочил на кровати, выдёргивая из-под себя одеяло.       — Все одеты? — послышался из прихожей голос Чонгука. Вчера вечером он уезжал в больницу, чтобы доктор мог осмотреть рану. Пятка заживала очень медленно, и это беспокоило парня. Иной раз из вредности он даже отказывался ходить с тростью и бродил по дому, опираясь о швабру.       — Нет! — крикнул Хосок.       — Плохо, — поддержал Чимин Гука.       — К вам гости, — добавил Тэ баритоном.       — Значит гости подождут, пока мы оденемся! — вспыхнул Хо, прикрывая пах Юнги. — И не смотри на меня так, — пробурчал он почти обиженно, когда Мин чуть ли не светился от счастья при таком сконфуженном виде своего парня. — Одевайся, развлекать их пойдёшь, — с этими словами Чон бросил Юнги свои шорты, и сам пошёл одеваться.       Чёрт возьми, эта любовь на всю оставшуюся жизнь.