Люди
7 ноября 2020 г., 15:07
6
«В этот раз всё сложилось как нельзя лучше. На протяжении всей своей жизни я не мог назвать себя несчастным: я родился в семье со средним достатком, родители любили меня не глупостью, а благоразумием, всегда старались уделить мне время. Хоть я и не мог похвастаться большим количеством друзей, те немногочисленные люди, что окружали меня, были верны нашей дружбе и искренне меня поддерживали. Я уже тогда ощущал, что время на исходе, но не торопился снова попадаться в ту же ловушку, что и во второй моей жизни. Это вполне вязалось с моим тогдашним хипповато-богоудном стилем жизни, когда я в широких штанах с плакатом наперевес по утрам кричал лозунги вокруг колледжа, а вечером обсуждал с однокурсницами продажных политиков и глобальное потепление. В общем и целом, мне было просто скучно, поэтому я забивал голову пространными максималистическими рассуждениями, чтобы создать себе видимость проблемы. Из-за моего невежества и частых прогулов очень скоро я завалил все экзамены, и тогда мои «проблемы» казались мне колоссальными. Я придавался мечтаниям о вольной жизни, как я сяду с приятелем в трейлер и укачу далеко-далеко. Мы организуем свою группу, будем цеплять девчонок и всё такое. Конечно, отец быстро выбил из меня дурь, заставив работать на его автомойке. Жизнь опять пошла своим чередом, и мне стало скучно. От скуки я и познакомился с какой-то девчонкой. Тогда она сказала, что ей уже двадцать один, хотя и выглядела на пятнадцать. Мне было чуть больше двадцати пяти, точно не помню. Мы познакомились, потанцевали и всё завертелось. В общем, снова и снова виной всему в моей жизни стала нормальность, которую я часто путал со скукой. У меня уже была жена (та девчонка, которой и вправду оказалось пятнадцать) и дети, когда я всё чаще стал задумываться что должен что-то делать, чтобы не промотать время зря. Конечно, я не кидался на поиски абстрактного неизвестного мне Хосока, а поставил новую недостижимую цель — прожить как можно дольше и энергичнее. Бодрячком всей семьёй мы перешли на здоровое питание (не без боя, конечно), детей расписали по секциям, а сами ходили кто на аэробику, кто просто в зал. И в какой-то момент я даже начал думать, что всё в моих руках, но оказалось, что нет. Мне диагностировали рак щитовидной железы, во что трудно было поверить моей семье (жена долго ругала меня за то, что я не обратился к врачу раньше). Меня уже не пугала неизвестность, меня пугало то будущее, в котором я уже больше никогда не увижу своих детей, не увижу, как они взрослеют, учатся, достигают чего-то, заводят свои семьи. Я для себя понял, что слишком свыкнувшись со окружающей меня миролюбивой действительностью, я зазря принял обычность в наилучшем смысле этого слова за скуку. И честно, я бы эту «обычность» не променял ни на что другое.»***
Время шло, и Юнги всё чаще возвращался к смутным размышлениям о прошлых жизнях. Он всё ещё не понимал цели всего этого пути, не понимал смысла всех испытаний, уготовленных ему судьбой. Должно быть, если бы он был героем какого-нибудь голливудского блокбастера, то давно бы уже был умудрённым жизнью старцем, заточённом в теле молодого парнишки, но, к сожалению или к счастью, он всего лишь обычный человек. А человек сам по себе существо любопытное, но крайне глупое. Наверное даже потому, что сам человек придумал понятия «умный» и «глупый»; сам построил общество и наделил его Богами, а затем науками и искусством. А Юнги теперь во всём этом круговороте вертится и не знает, на что сетовать: на волю Божью, судьбу или проклятую метафизику. «Я конечно в Бога не верю, но сегодня он точно со мной, » — так иногда говорил Намджун перед экзаменом или после удачно разрешившейся форс-мажорной ситуации. Юнги всегда на эти слова только усмехался. Ему тогда казалось, что он спятил, раз верит в то, что почему-то помнит. Нельзя сказать, что в этом нет смысла, но некоторые шизофреники, например, верят голосам в голове. Иногда Юнги натыкался на громкие заголовки о вероятности прошлых жизней в бульварных ширпотребных газетёнках и в видосах от девочек пубертатного возраста. Он очень хорошо посмеялся. В обоих случаях люди отчаянно пытались привлечь к себе внимание и утвердиться в собственной исключительности, а потому расписывали всё с точностью до мельчайших деталей, которые могли противоречить друг другу (какая-то девчонка вещала о том, что помнит, как на её стуле каждый вечер горела керосиновая лампа, хоть до этого утверждала, что жила в бедности). Некоторые истории даже граничили с мистицизмом, таинственными переходами из мира людского в мир иной или преисподнюю, встречи с Богом или архангелами — в общем, муть. Для полной картины не хватало только инопланетян, хотя и такие кадры встречались. Тогда же Юнги и убедился, что если ты уж уверен в своей паранормальной обособленности от этого мира «нормальных», то лучше не выставлять это напоказ. Но слова Хосока не давали ему покоя. Оглядываясь назад, многие трагичные происки судьбы можно было бы предотвратить, будь Юнги чуть внимательней, но всё уже сложилось, в чем парень находил происки судьбы. Значит ли это, что и встреча с Хосоком, и их чувства были предопределены заранее, а всё, через что Юнги пришлось пройти, — лишь затянувшаяся увертюра? Что если не он главный герой этого романа? Частенько голову посещали совсем уж абсурдные мысли, но в какой-то мере Юнги мог в них поверить. Он начинал думать, что Хосок знает о нём больше, чем он сам. А может он и вовсе такая же заблудшая душа, как и Юнги, просто скрывает это? Как-никак, Хо умел утаить от людей то, что им не следует знать. Но Юнги приходилось замалчивать свои мысли, чтобы не показаться безумцем, но это лишь усугубляло его подавленность. В конце концов бегать друг к другу и Хо, и Юнги осточертело, но Хосок не решался пригласить парня переехать к нему. Его мотивация, как казалось, была вполне ясна: во-первых совместная жизнь — очень большой шаг, а во-вторых никто не может предугадать как на нового жильца отреагируют ребята, не говоря уже о хозяине квартиры. Снимать отдельное жильё — тоже не вариант, учитывая непостоянность заработка Юнги. Так что Хосок продолжал бегать к Юнги на ночёвки, уже и не предупреждая никого. Вместе они либо спали как убитые, либо разговаривали, а потом дремали в перерывах на работе. Они всё говорили и говорили, нагружая голову размышлениями обо всём и ни о чём. На рассвете только прикрывали глаза ненадолго, вслушиваясь в бормотание телевизора за стенкой. — Я тоже думал о совместной жизни и я помню, что мы уже разложили всё по полочкам, просто… Мне кажется, что всё происходит слишком быстро, на импульсе каком-то, — рассуждал Юнги, когда Хосок в очередной раз задел эту тему. — Как бы это сказать? Мне тяжело в эмоциональном плане. — Хотел бы я сказать, что я понимаю, о чём ты, но, кажется, я слишком сильно хочу спать. — Я хотел сказать, что не имею ничего против этого: если люди любят друг друга, то почему бы им не жить вместе? — Ты не уверен в своих чувствах? — в лоб спросил Хосок. — Только говори честно, как думаешь. Не надо мне угождать. — Нет, я уверен, просто внутренне побаиваюсь. Всё развивается так быстро, что я не успеваю сообразить, что делать дальше. Я действительно счастлив быть рядом с тобой, но я боюсь, что моя любовь к тебе слишком эгоистична. Тут не нужно быть психотерапевтом, чтобы понять, что всё снова упирается в детство. Хосок видел шрамы, изредка слышал что-то о побоях и провести параллель к нервозному поведению Юнги было несложно. Он всё понимал, но в душу не лез: в этом плане они с Юнги были очень похожи. — Мне кажется, что есть люди, которые любят другого человека просто потому что любят, а другие любят для себя, с корыстью. Такие, знаешь, заводят детей только потому что хотят этот абстрактный «стакан воды в старости». Они и заботятся только потому что хотят, чтобы любили их. Они не воспринимают другого человека, как отдельную личность. Для них человек — механизм для получения любви. И я боюсь, что забываюсь и становлюсь таким же. Но ты ведь не обязан меня любить, потому что ты такой же свободный человек… — Ш-ш-ш, — в полудрёме успокоил его Хосок. — Ты не такой. Уже поздний час, давай ляжем спать? Юнги ничего не ответил, но недосказанность снова начала скрести его изнутри. Конечно, без конфликтов у них не обходилось. В любых взаимоотношениях ссоры — неизбежность, поскольку ваше виденье ситуации (даже самой простой) не всегда будет совпадать с мнением окружающих. Но у Юнги и Хосока конфликты случались разве что на почве бытовухи: например, Хо всё время раздражало, что Юнги складирует вещи вокруг себя, или Юнги бесило, что Хо вертится под ногами. И да, всё усугубляла площадь комнатки. Бывало, что поздно вечером, когда оба парня возвращались уставшими с работы, простое замечание могло перерасти в словесную перепалку, после которой кто-то ненадолго уходил, чтобы проветриться и привести в порядок мысли. Обычно это был Хосок, и Юнги не хватался за него и не пытался удержать, когда от обиды, а когда просто из чувства солидарности. Вообще, в отношении личного пространства они оба были достаточно демократичны. Как-то раз они в очередной раз поссорились из-за глупости. Хосок как-то резковато попросил Юнги помыть посуду, Юнги стал отнекиваться, и Хоби вышел из себя. — Я что, многого прошу? — вспыхнул он вдруг. — Нет, не многого, но я устал. Я уже тебе предложил заняться этим позже! — Мне не нужно позже, мне нужно, чтобы ты это сделал сейчас! — настаивал на своём Хосок. — Да почему тебе это так важно? — Потому что я тоже устал сегодня, но, тем не менее, со всем разбираюсь! И я не твоя личная домработница! — Чего ж ты такой упёртый? — еле сдерживаясь, спросил Юнги. — Только вечернего скандала мне не хватало! — Да ну тебя, — махнув рукой, фыркнул Хо и ушёл на улицу. Стоило Юнги немного остыть, как ему даже стыдно стало за своё детское поведение. Переборов усталость и лень, он всё-таки перемыл эту злосчастную посуду, слил грязную воду, отстояв в очереди в туалет, и стал дожидаться Хосока. Но Хо возвращаться будто бы и не собирался, тогда Юнги пошёл за ним сам. С напускным видом неприступности Хо стоял прямо над окошком в комнату Юнги и бесстрастно глядел на проезжающие мимо машины. — Пойдём, — коротко позвал Юнги, пытаясь взять Хосока под локоть, но тот ничего не ответил. Худшим наказанием от него всегда служило гневное молчание. — Я всё перемыл там, честно. Прости меня. — Я вспылил, — признался Хосок. — Меня сегодня опять на работе отчихвостили. — Чего случилось? — У нас новый администратор, ходит теперь и всех строит, важная птица. Из-за одной немытой кружки выдала целую тираду о рейтинге заведения и круглых червях! Юнги снисходительно ухмыльнулся. — Вот, и смех, и грех! А я ведь просто не успел эту чёртову чашку отнести! Ужас, короче… Уволюсь оттуда к чёртовой матери, пусть сами работают, раз такие успешные. — Начальники всегда думают, что лучше знают, как выполнять твою работу, — вздохнул Юнги, поддерживающе похлопав Хосока по спине. — Пошли, может, а? Выпьем чаю, например. Ну, в знак примирения. Случай достаточно обыденный и поступок Юнги нельзя назвать геройским, но мораль достаточно проста: если ты любишь, то ты должен быть готов идти на компромисс. Больше всего на свете Юнги ненавидел деньги. Если думать об этом в широком плане, то он однозначно глупец (тирады о незаменимости денег в современной жизни здесь излишни), но если узнать лично его мировоззрение, то причина столь сильного чувства станет куда яснее. Отец Юнги был жутким скрягой в отношении своих близких. Ясное дело, что семья звёзд с неба не хватала, а потому были заботы поважнее бесполезных обновок, коими хвастались одноклассники мальчика: жильё, еда, свет и газ. Но если мать работала на износ и, вернувшись домой обессиленной и опустошённой, находила в себе силы заниматься домашними делами, то отец только пил и вечерами рассуждал о всех выпавших на его долю горестях. — А ведь у нас всё когда-то было, — хрипел он себе под нос. Он всегда говорил о «них», когда лишний раз хотел показать свою незаменимость для семейства. Юнги, сжав зубы, терпел. — Я же зарабатывал столько, что твоя мама могла не работать! А сейчас что? — Ничего, — ядовито плевал Юнги, зная, что отец пропустит эти слова мимо ушей; уж очень он был занят бутылкой. — А сейчас, имей я хоть десять образований, никому не нужен буду… Всем подавай молодняк, таких же вот неопытных, тупых, но прямо-таки горящих! Сгорите вы все к чёртовой матери, ей-богу, сгорите, — продолжал он, уходя в какие-то бредни. Потом с задумчивым видом хлебал из бутылки и подолгу пялился в телевизор. — Э-эх, — вздыхал он. — Ты погляди! Целыми днями только и крутят, что о жирных, да про жирных! — «Жирные» были понятием растяжимым: ими могли быть как и неугодные ему политики, так и какие-то знаменитости вроде актёров или певцов, одним словом, — богатые. — Я могу идти? — Ах, ты, чёрт неблагодарный! — вдруг вспыхивал отец, громко стукнув кулаком о стол. У Юнги аж сердце в ту секунду замирало. — Отца слушать не хочешь? Я же правильные вещи тебе вещаю, послушал бы хоть! — Не хочу слушать! — с подростковой остервенелостью наступал Юнги (тогда в нём ещё были силы бороться). — Только и умеешь, что рассуждать на диване о жизни! — Сопляк! — басил отец, снова стуча кулаком по столу. Юнги отскакивал, а потом снова лез в драку, как загнанный в угол зверёныш. Ноги подкашивало, сердце глухо колотилось в горле, но он старался сохранять бесстрастный вид. — Пошёл к чёрту! К возвращению матери Юнги уже лежал на кровати, кое-как затолкав в кровоточащий нос салфетку. Всё тело болело, а на душе с каждой секундой было всё паршивее. Он понимал, что в масштабах этого мира он слишком маленький и глупый, чтобы что-то изменить. Он по-прежнему ненавидел отца, мысленно осыпая его проклятьями, терпеть не мог его пропитую харю, привычки, мысли и невнятные изречения, а томящуюся внутри обиду вымещал на всём, что хоть немного напоминало о старом жлобе. С самого утра всё пошло наперекосяк. Юнги опаздывал с каждым чёртовым заказом, а потому не нашёл минутки, чтобы позвонить Хо. Вообще, Юнги созванивался с кем-то только в случае крайней необходимости, но Хосоку он мог позвонить и просто так, чтобы лишь услышать его голос. Хо мог быть не в духе, разрываться между клиентами, но всегда находил время для своего Юнни. В трубке Юнги слышал, как Хосок явно бодреет с каждой нелепейшей фразой, как выравнивается его голос, как расплывается по лицу нахальная ухмылка, и это его успокаивало. Пообедать нормально тоже не получилось. Не то чтобы до этого у Юнги было много свободного времени, но обычно, где-то в середине дня, он мог выделить пятнадцать минут, чтобы съесть хотя бы половину порции лапши. Сегодня ему пришлось довольствоваться поеданием шоколадного батончика на ходу, который только сильнее разжёг голод. Весь день Юнги был ужасно зол. Ближе к вечеру позвонил хозяин комнаты, напоминая о необходимости оплаты аренды. Юнги терпеливо молчал, выслушивая долгую тираду о бедственном положении семьи арендодателя, и не знал даже: плакать ему или смеяться? Успокаивал его только тот факт, что сегодня ему заплатят, и больше не придётся выслушивать этот поток сознания. Он почти продумал, как будет вертеться дальше: он вернёт долг, а значит останется при жилье; будет усердно работать, но и поиск более высокооплачиваемой должности не забросит. Придётся сэкономить на одежде и общественном транспорте, но Юнги не привыкать. А пока работаешь на голом энтузиазме, то и есть меньше хочется. Если он хорошо постарается, то разорвёт этот порочный круг паразитизма на своих друзьях и знакомых. Одухотворённый этой мыслью, Юнги задержался на работе на целых два часа, предварительно чиркнув короткое сообщение Хосоку, но вместо благодарности за выполненную работу получил новую пощёчину. — «Многие стараются куда лучше тебя, Юнги, — на намеренно повышенных тонах пародировал Юнги. — Зарплата тебе точно за то, что ты отработал!» Как вам это нравится? Юнги сидел на кровати, нервно пересчитывая деньги снова и снова. Тут и на треть долга не хватит. Конечно, он сам виноват, что повёлся на речи работодателя про небо в алмазах, но легче оттого не стало. Хосок стоял в дверях и разглядывал носки кроссовок, как провинившийся мальчишка. Вид у него был чертовски измотанный и опечаленный. — Что ж ты будешь делать? — истерически рассмеялся Юнги, подскочив с кровати. — Я, наверное… — начал было Хосок, но быстро замолчал. У них с ребятами тоже с деньгами в последнее время негусто. Да и Юнги не взял бы у Хо ни копейки. — Может, попробуешь с ним договориться? — Знаешь, сколько раз я уже с ним договаривался? Сотню! А сейчас я в его глазах тунеядец и пьяница, так что на его милость можно не рассчитывать. — Ну нельзя же просто сидеть и бездействовать! Ко всем можно найти подход, я уверен, просто… — Всё у тебя просто! — вспыхнул Юнги. — Не кричи на меня, — вполне сдержанно попросил Хо, хоть по лицу и было видно, что он растерялся. Юнги до этого никогда не повышал на него голос. — Ты весь такой идеальный, всё у тебя хорошо, аж бесит! — Юнги не мог остановиться. Внутренне он понимал, что несёт сущий бред, который может сильно ранить, но парень дошёл до такого отчаяния, что не мог сдерживаться. Хосок просто попал под горячую руку. — Всем бы понравиться, всем угодить — вот твой талант и твоя же глупость! Всем поможешь, со всеми общий язык найдёшь — герой! Но нельзя понравиться всем, понимаешь, нельзя! Юнги думал, что этим выведет Хосока на эмоции. Подсознательно он этого и хотел — эмоций. Чтобы крики, слёзы — хоть что-то, что могло бы доказать, что плохо не ему одному. Но Хосок будто бы на провокации не поддавался: стоял как вкопанный, впитывая каждое слово. — Сам не устал, а? Самому не противно? Всё у тебя просто, всё хорошо и всё искусственно! Ты как кукла какая-то — пластмассовый. Хоть об стенку тебя швыряй, улыбочку эту искусственную не стянешь! И ты, как заведённый, наивным голосом всё твердишь: «Нет безвыходных ситуаций». Так вот она тебе! Видишь выход? Давай, перестань трепаться со всеми и сделай наконец что-нибудь реальное! Не можешь? Вот и я не могу. В комнате повисло напряженное безмолвие. Юнги тяжело упал обратно на кровать, закрыв лицо руками. — Почему ты молчишь? — Пошёл ты на хуй, — отравлено просипел Хосок, сдергивая с крючка своё пальто. «Сбежать! Он хочет сбежать!» — промелькнуло в голове Юнги, отозвавшись в теле почти животным страхом. В груди засаднило, кровь застыла в жилах, а сердце упало в пятки. Ему казалось, что если он даст Хосоку уйти сейчас, то он больше его никогда не увидит. Судьба (или Боги — кто угодно!) не соблаговолит ему больше, отберёт всё и разбитого и ослабевшего оставит доживать последний век. Юнги не мог этого допустить. Он подскочил и резко схватил Хосока за руки, вцепившись короткими ногтями в запястья. — Что ты творишь? — ахнул Хо. — Стой, стой! — горячечно просил Юнги. — Стой, ты не понимаешь, послушай! — Отпусти меня, мне больно! — промычал Хосок, пытаясь вырваться. — Стой, ты не слушаешь, подожди! — Я не хочу слушать! — срывающимся голосом вскрикнул Хосок. — Ты не понимаешь, каким долгим был весь этот чёртов путь! Ты ни черта не понимаешь, сколько боли мне пришлось пережить! Я не могу лишиться всего из-за одной ошибки, я не могу лишиться тебя! — тараторил Юнги на одном дыхании, будто в бреду. — Потому что… Нет, послушай меня! Потому что смысл всего этого — ты! И в ту ночь, когда мы встретились, я сбежал от тебя, потому что боялся! Я боялся, что ты отберёшь мою жизнь, но всё не так. Слышишь? — Ты спятил! — вскрикнул Хосок, рывком пытаясь выдернуть руки — не получилось. Он тяжело вздохнул и посмотрел на парня с любопытством и ужасом. Юнги надеялся, что он поймёт, что уловит смысл его слов, как всегда и было. Но Хосок со страдальческим видом выдал: — Ты очень устал, Юнги. — Стой, ты не понимаешь… С некоторой боязливостью Хосок аккуратно вытащил руку из цепкой хватки и приложил ладонь к бледной щеке. — Ты очень устал, и я тоже. Нам просто нужно отдохнуть. — Подожди… — Тебе лучше сейчас прилечь и всё хорошо обдумать. Мне бы тоже. Юнги был в смятении. Они будто говорили друг с другом на разных языках. Когда это могло случиться? Он вцепился в хосокову руку, как в последний шанс на спасение, и умояюще проскулил: — Пожалуйста… — Отпусти. — Пожалуйста… — Хватит! — взмолился Хосок. — Ты не боишься потерять меня, ты боишься остаться один! Ты не любишь меня ни капли! С меня довольно! Хватит мучить меня, хватит! Мне больно! Эти слова послужили отрезвляющей пощёчиной. Юнги сначала ослабил хватку, а потом вовсе отпустил чужую руку, отступив назад. У Хо на запястьях остались красные пятна. Хосок быстро надел пальто и ушёл. Напоследок вежливо попрощался. Как это похоже на него… Юнги подбежал к окну. Твёрдыми шагами Хосок удалялся всё дальше и дальше, съёжившись от холода. Шёл дождь. Хуже погоды и не придумаешь: скучное серое небо, горки почерневших и промокших листьев и хлюпающие лужи. Как бы вода в комнату не затекла. Юнги сдержался. Даже не заплакал. И он не кричал в пустоту, как во всех этих дурацких фильмах, а что толку-то? Он стоял посреди комнаты и сверлил взглядом отражение в зеркале. Чувство вины грызло его изнутри, впиваясь зубами в обмякшее драное сердце. Бледный и сломленный он становился уязвимым, слабым, жалким, а главное — мерзким. Господи, как он ненавидел себя в тот момент. Как же хотелось раскроить лицо тому уроду в зеркале. Хотелось причинить себе больше боли физической, лишь бы заглушить ту боль, будто кровью сочащуюся из душевной червоточины. «Крах!» — паутиной по зеркалу расползлись серебристые трещины. Юнги отступил на несколько шагов назад, схватившись за ушибленный лоб. Посмотрел на пальцы — кровь. Юнги пришлось приложить большие усилия, чтобы встать с кровати на следующее утро. Несколько минут он просто лежал, глядя на раскачивающуюся на потолке паутинку и ни о чём не думая. Лоб болел и тело ломило (вот уж чёрт знает, от чего). На наволочке остались розоватые пятна крови. Стоило Юнги подняться, как он сразу полез под стол. Среди стопок шмотья, ботинок и еды быстрого приготовления стояла дорожная аптечка; в ней точно должен быть хотя бы спирт. Хорошенько промочив тряпку, Юнги стал обрабатывать края раны, изредка шипя себе под нос. — Ай! — слегка вскрикнул он, когда надавил не туда (в разбитом зеркале не очень-то видно). Юнги набрал Хосока. Ему хотелось извиниться, но казалось, будто Хо и не ответит. Так и вышло, впрочем. В трубке всё гудки и гудки… Тяжело вздохнув, Юнги бросил попытки достучаться и решил дать Хоби время. Это, наверное, всё, что он может ему дать, раз ничего не имеет ни за душой, ни в ней. Он понимал, что поступил вчера неправильно, но раз уж он решил извиниться, то он не смеет топать ногами и ждать прощения в ту же секунду. За стеной послышались шорохи, значит, проснулись соседи. Их одутловатые сонные лица Юнги хотелось видеть меньше всего. К тому же, всё осточертело: и серые стены, и полумрак, и даже чёртова паутинка. Натянув на себя старый узловатый свитер, и накинув на плечи куртку, Юнги ушёл. Он долго плутал по городу, вслушиваясь в короткие обрывки чужих разговоров, тарахтение машин и тихий шелест ещё не опавших листьев. Осень, наверное, самое красивое время года: пёстрая небрежность безупречно сочетается с промозглой сыростью. И холодно. Очень холодно. Ноги сами принесли его к пирсу. Теперь тут совсем безлюдно; всё море да холодные камни. Дрожа от холода, Юнги дошёл до края причала и присел на корточки. На минуту он представил себя маленьким мальчиком, запускающим по воде кораблики. В детстве же всё кажется куда больше, куда значительнее, чем оно есть. И кораблик из газеты — вовсе не шалость, а целый фрегат. А красный осенний листок — не просто красочный флажок, а ярко-алый парус с высокой мачтой. Милая, конечно, фантазия, но Юнги от неё чувствовал себя так осиротело, что выть хотелось. Водная гладь мелко подрагивала, выплёскиваясь на берег короткими брызгами. Серые облака застелили небо, как пуховое одеяло. Ветер приносил за собой первые заморозки. Хлюпая носом, Юнги достал из кармана зажигалку и стал греть окоченевшие пальцы. Да уж, если бы он курил, было бы куда теплее. Как-то раз (дело было под Новый год), Юнги сбежал из дома, а Джин отпросился на праздник, якобы к друзьям (в общем, это был максимум его подросткового бунтарства в те годы), и они отмечали праздник на крыше какой-то многоэтажки, распивая одну бутылку дрянного шампанского на двоих. Хоть им и поддало, очень скоро оба замёрзли. Носясь по всему городу, они распевали какие-то песни и очень много курили. По лицу и в груди расползалось тепло, а пьяному до инфантилизма Юнги даже казалось, что вот она, бродяжническая жизнь, во всей своей красе. И, конечно же, они очень быстро потерялись. Юнги нёс какой-то бред про побег, Джин жаловался на усталость. Очухались они под утро, в доме у Джина, когда его отец, объездив весь район вдоль и поперёк, нашёл двух пьяных в зюзю раздолбаев, уснувших на скамейке в парке. «Чирк! Чирк!» — мерно вспыхивал на зажигалке огонёк. А Юнги всё глядел вдаль и вспоминал, сколько же всего они с Джином пережили. Сидел на причале пока не перестал чувствовать пальцы ног. Вернулся домой поздно вечером, в коридоре кое-как протиснулся мимо соседей. Разведёнка опять кинулась на соседа, а разнимать пришлось старикам. Вообще, плевать на эти склоки, он всё равно пришёл собрать вещи. Юнги достал старую спортивную сумку, как раз ту, с которой он сбежал когда-то из дома. Конечно, тогда он взял с собой немного: кофта, пара футболок, джинсы, бельё, зарядка для мобильного, наушники. Впрочем, он недолго раздумывал, что ему взять и действовал на импульсе, поэтому между необходимыми жизни вещами затесалось то, что просто под руку попало, например, мамина фотография, какие-то открытки, даже книжка. Потом Юнги, конечно, понял, что стоило взять с собой хотя бы одну бутылку воды и что-нибудь перекусить, но, как говорится, главное — что живым остался. В сумку уместились только шмотки. Юнги понятия не имел, куда ему девать все свои книги. Плюнул, решил, что будет возвращаться и постепенно перевозить их куда-нибудь в библиотеки, но на всякий случай зашвырнул в сумку дневник. Говорить ни с кем не хотелось, поэтому Юнги выслал арендодателю треть зарплаты, а остальное оставил себе на жизнь. Признаться, там осталось не так много. Через пару минут загудел телефон. — Ты же понимаешь, что это слишком мало? — с места в карьер начал мужчина. Ни здрасьте тебе, ни до свидания! — Я понимаю, уже собираю вещи, — холодно ответил Юнги. — В течении недели перевезу всё. Долг выплачу, как смогу. — Мне очень хотелось бы тебе верить, — не скрывая разочарования, сказал мужчина и положил трубку. Может и хорошо, что всё так быстро кончилось. Юнги снял со стены зеркало, встал в дверях и ещё раз оглядел опустевшую, лишённую уюта, комнату, мысленно прощаясь с ней. Вдруг глаз зацепился за зеленоватый кустик роз в горшке. В последнее время он сильно пожух, хоть Хоби регулярно поливал его. Странно, но от одного его печального вида Юнги сделалось тяжко. Он аккуратно стащил цветок с полки и прижал покрепче к груди. Так и ушёл. На улице он приставил зеркало к ближайшему мусорному баку, и ноша стала куда легче. Парень сел на ближайшей остановке. Наверное, выглядел он смешно: с огромной сумкой и цветочным горшком в руке. С его-то телосложением — точно сбежавший подросток! Он позвонил Намджуну. — Алло? — послышался на другом конце удивлённый голос. — Привет, мне типа… — Как же убого звучало это «типа»! — Мне некуда пойти сейчас, можно у тебя перекантоваться месяц где-то? — Конечно, просить об этом было унизительно, но у Юнги и правда не было того места, в которое он мог бы вернуться. — О, без проблем, приезжай! Намджун принял Юнги с завидным гостеприимством. Он встретил приятеля ещё на остановке, помог дотащить сумку, и провёл до квартиры так, будто Юнги был тут впервые. — Располагайся, — предложил он, окинув взглядом гостиную. Комната казалась куда просторнее, чем каморка, в которой жил Юнги, да и куда уютнее. Все стены были заставлены книжными шкафами, прям как в библиотеке; на подоконнике вряд выстроились комнатные растения. Намджун всегда испытывал тёплые чувства ко всякого рода натурализму: его несложно было заметить на каждой университетской фотографии с походов в горы. В их общей общажной комнате парень выстраивал вокруг себя баррикады из алоэ, фикусов и крохотных бонсаев. Смех да и только! Представьте себе большого-большого Намджуна, сюсюкающего с маленькими-маленькими бонсаями. — Розочки-то у тебя не ахти, — подметил Нам из-за спины. Юнги сначала не понял, о чём он, но потом перевёл взгляд на пожухлый кустик. — А, да… — Обычно, в ноябре ещё есть цветы, а у тебя он совсем лысый, — рассудительно сказал Джун. — Но, думаю, всё поправимо. — Угу… — Выпьем? Расскажешь заодно, что у тебя стряслось. — В общем, как-то так… — завершил Юнги, крутя в руках пустой стакан. — Чего ж ты сразу не сказал, что у тебя проблемы? Может, мы с Джином тебе бы подсобили как-нибудь. — Вы и так постоянно мне помогаете, — отрезал Юнги. — Даже сейчас… — Да нет, оставайся, сколько нужно, — бросил Намджун, махнув рукой. Юнги криво улыбнулся. — Не переживай, всё у вас с Хосоком наладится. — Я такой идиот… — прошептал Юнги, с глухим стуком отставив стакан. Намджун радушно подлил ещё немного виски и разбавил его колой. — Спорить не буду, поступил ты паршиво, — нравоучительно сказал он, — но не всё потеряно. — Ага… — Ты не плохой человек, — заверил он. — Звучит очевидно, но у всех нас бывают чёрные полосы в жизни, и никто из нас не идеален. — Дело даже не в чёрных полосах, а в общем взгляде на мир, — возразил Юнги. — Я очень зациклен на себе, отсюда и моя зашоренность, наверное. И, понимаешь, мне, вот как сейчас, просто нужен человек, который будет меня слушать. Я понимаю, что это эгоистично, но не могу ничего поделать. Наверное, Хоба был таким человеком. А сейчас, когда он меня оставил, со всеми моими проблемами и комплексами, я будто «прозрел». И знаешь, мне быть зрячим не очень-то нравится. — То, что случилось, уже случилось, и никак это не изменить, — пожал плечами Джун. — И тебе остаётся два варианта: смириться с этим и жить дальше, либо преобразовывать окружающий тебя мир. Начинать всегда стоит с себя — исключительно моя философия. — Люди не меняются, — упрямился Юнги. — Так говорят только отчаявшиеся или ленивые люди, — Джун был непреклонен. — Ты говоришь, что ты зациклен на себе, возможно, это так, но ты себя не любишь. Эгоизм — далёкое от любви к себе понятие. Я и не говорю о нарциссизме, я говорю именно о здоровом отношении к себе, из которого вытекает и соответствующее отношение к окружающим. — Угу… Намджун немного отхлебнул из стакана и поморщился. — Купил вообще чисто из интереса, но на вкус такая гадость! Как ты это пьёшь? Юнги только пожал плечами и тоже отпил. — Судя по твоим рассказам, вы с Хо похожи. — А это тут при чём? — Говорят, мол, противоположности притягиваются, но вы — какой-то отдельный случай. Бинарные, так скажем. Он же тоже сбежал от проблемы, но бегство — не всегда равно решение. — Он чувствительный; пытался избежать ссоры. — Избегание проблемы не решит, даже если кажется единственно верным выходом. — Окей, гений, что ты предлагаешь? — Юнги совсем устал от этого разговора. Намджун в амплуа зазнайки-психиатра ему совсем не нравился. — Полюби себя, и люди к тебе потянутся. Да, работать над собой сложно, но всегда, когда вкладываешь во что-то большие усилия и видишь результат, понимаешь, что это было не зря. Да и сам проще глядишь на вещи, более приземлённо что ли. Намджун всегда был тем другом, который не будет за тебя впрягаться, если ты неправ, а вежливо укажет на твои ошибки и посильно поможет их исправить. Он умел быстро приспосабливаться к новым обстоятельствам, принимать их, но не прогибаться. Он мудро расставлял приоритеты и отстаивал свою точку зрения, лишенную инфантилизма, а потому к его мнению нельзя было не прислушаться. — Есть те вещи, которые ты не умеешь? — рассмеялся Юнги. — Чего ты забыл в инженерии? Тебе бы куда-нибудь на психологический. Раз ты под градусом такие тирады выдаёшь, то боюсь представить, что будет, если ты углубишься! — Не знаю, — скромно сказал Джун. — Родители повлияли. Хотя, на самом деле, они обо мне заботятся. В последнее время я задумываюсь о втором образовании, но где-нибудь в другом месте — в Европе, например. Они говорят, что любые мои начинания поддержат, но я, наверное, их разочарую, если буду прогуливать занятия, тупо из-за того, что часами буду глазеть на архитектуру. — Ой, не смеши меня. Ты и прогуливать — вещи несовместимые. Намджун в университетские годы был одним из лучших студентов, к тому же с идеальной посещаемостью. Он не пропускал ни одной лекции, а помимо этого он часто ходил на встречи всякого рода клубов, вроде клуба литературоведов, языковедов или садоводства. Иногда, на удивление Юнги, Намджун мог рассказать целый список особенностей полива комнатных растений или выдать цитату из произведения Гёте (на немецком!). Так что Джун — личность крайне ответственная, разносторонняя и любознательная. — Ну, это только мечты. У меня ещё много планов здесь, причём вполне реальных. — Ну, можно считать, что все ачивки ты выполнил: школу окончил, универ тоже, на работу устроился. Для полного счастья в глазах общественности не хватает только жены и двоих детей. — Это слишком ответственно для меня пока что. Особенно дети. Лучше собаку. — А чем это собака лучше? — с артистичным возмущением спросил Юнги. — Ну, собака тебе всегда рада, а дети — нет. — Какой ты философ, — ухмыльнулся Юнги, допив до дна. — А заводчик какой-нибудь уже есть на примете? — Нет, я хочу подготовить все условия. Вот представь: берёшь ты собаку, там, лайку или овчарку, привозишь её и целыми днями держишь в квартирке. Ей же тесно и тоскливо к тому же. Зачем животину мучить? Юнги понимающе кивнул. — У собак, кстати, нет ощущения времени. Для них нет понятия «прошлого». Представь: вся жизнь — один длинный-длинный день. Собака может вырасти, её можно выучить командам, она может ощениться, состариться, заболеть, но в душе навсегда останется щенком, — вечным ребенком, нуждающимся в твоей заботе. А мне приятно, наверное, о ком-то заботиться. Немного выпивший, но остающийся в здравом рассудке, Юнги снова попытался позвонить Хосоку, но услышал только гудки. Парень тяжело вздохнул и упал на диван. Рана на лбу, успевшая покрыться толстой коркой, зудела, лицо и уши горели от количества выпитого, но несмотря на это Юнги уснул. События следующего месяца помнятся Юнги смутно. Ничего примечательного не происходило: он много работал, много спал и много пил, хоть последнего факта ему признавать не хотелось. Иногда они выпивали с Джуном, когда тот возвращался после работы, а иногда Юнги и сам был не прочь хлебнуть баночку пива по пути до дома. В перерывах он почти ничего не ел, кроме острой лапши или каких-нибудь консервов. Эта диета не прошла ему даром, нехило подорвав и без того слабое здоровье. Но Юнги продолжал работать: с температурой, с головокружениями, обессиленный и слабый. Книги они перевозили вместе с Джуном. Некоторые, особенно заинтересовавшие, он забрал себе, а остальные прямо так и оставил в коробках в гостиной. — Нет, книги сейчас стоят немало, — разъяснял Нам. — Если они тебе были дороги, то зачем всё так с концами отдавать? По натуре Джун был ещё и собиратель, но не бардачник, так что ему удалось убедить Юнги не раздаривать книги. Розовый куст в окружении джуновых бонсаев так и не расцвёл, а с каждым днём всё больше увядал. Чего только Намджун не делал, чтобы угодить прихотливому растению: несколько раз проверял его на наличие паразитов или насекомых, покупал какие-то витамины для воды, которой поливал, и даже звонил знакомому флористу за советом — ни в какую! Юнги подолгу глядел на пожелтевшие печальные листья, прежде чем впасть в сон. Изредка парень приходил на пирс. С каждым днём там было всё бесцветнее, будто в один момент жизнь остановилась. Море тянулось к линии горизонта как огромное зеркало; волны становились всё меньше и меньше. В позднем ноябре на ровной прозрачной глади стали появляться мелкие островки инея. Скоро зима. Сидя на берегу, Юнги грел руки зажигалкой, пока однажды чуть не спалил куртку. С тех пор на шуршащем рукаве осталась чёрная, обтлевшая по краям, дырка. Но Юнги не прекращал попыток выйти на связь. Пусть даже Хосок не простит его, и ничего уже не будет так как раньше, но Юнги хотя бы попытается. Он звонил Хо раз в два-три дня, чтобы не очень докучать, но все звонки оставались без ответа. Парень понимал, что, возможно, слишком надоел ему, но ему просто хотелось удостовериться, что всё действительно кончено. Юнги долго мялся на пороге квартиры, где жил Хо с ребятами, несколько раз думал уйти, но, в конце концов, собрал остатки гордости и нажал на кнопку звонка. Ему открыл Чимин. Вид у него был измотанный и злобный, без капли былого высокомерия. — Чего тебе? — прохрипел он. — Я хотел поговорить с Хо. — Поздно. Он здесь больше не живёт, — бросил парень и попытался захлопнуть дверь, но Юнги остановил его. — Как это? Врёшь. — Слушай, герой-любовник, ты слишком большого о себе мнения, зачем мне тебе врать? — Не знаю, я вообще ход твоих мыслей понять не могу! Ты же местная нянька! — вспыхнул Юнги, хоть до этого и не собирался ссориться. Чимин устало потёр переносицу, выдохнул и широко открыл дверь, рукой приглашая парня в квартиру. — Иди, удостоверься! Юнги рискнул. Зашёл внутрь, осмотрел гостиную — все по-детски яркие безделушки исчезли, как и сваленные на стуле чёрные вещи. В груди неприятно защекотало. В лёгкой растерянности парень заглянул в комнату Хо: она была пуста, только в углу остался синтезатор. На ватных ногах Юнги подошёл к нему и тупо уставился на покрывшиеся пылью клавиши. Весь его запал быстро улетучился, обратившись в томную бесцветность. — Убедился? — эти слова прозвучали бы язвительно, не будь Чимин таким уставшим. — Ага… — Он только эту шайтан-машинку и оставил, мол, делайте с ней, что хотите. Чёрт знает теперь, куда её девать! — Давай… — Юнги точно с ума сошёл. — Давай я его выкуплю? — Что? — Синтезатор. — Богатеньким буратино сделался, что ли? — Нет. — Да я тебя подкалываю! — махнул рукой Чимин. — Забирай хоть даром. — А что у вас стряслось, если не секрет? Чимин видно расстроился от этого вопроса. — Выпьем? — будто бы и не спрашивая, сказал он. — Ты ж потом не встанешь, — сам того не замечая, Юнги говорил словами Хосока. Но Чимин уже не слушал его и отлучился на кухню, откуда доносился горьковатый аромат свежего кофе. На столе стояла недопитая чашка, куда парень щедро плеснул какого-то дешёвого коньяка. Юнги он спрашивать даже не стал: плеснул того же варива и ему в кружку и вежливо пододвинул её к гостю. — Кофе с коньяком бодрит, — пояснил он. — И часто ты так заправляешься? — Не чаще, чем ты, — уже беззлобно сказал парень. Юнги смерил его коротким взглядом. — Рыбак рыбака, — торжествующе съязвил Чимин и отхлебнул кофе, как ни в чём не бывало, хотя внутри всё надламывалось. Только сейчас Юнги заметил, что у парня перебинтована ладонь. — Что с рукой? — поинтересовался он. — Да так… Осколком порезался. А у тебя на лбу что? Хосок тебя так? — Нет, он тут ни причём. Это я носом клевал и в зеркало впечатался, — соврал Юнги, чтобы не вызывать лишних вопросов. — Как ты вообще мог подумать, что это Хо? — Просто тебя проверяю, — ухмыльнулся парень, отхлебнув ещё немного. — На самом деле мы просто выпили с Тэ опять, повздорили, и я бутылку разбил. Ну, такой уж я истеричка, когда выпью. Я, когда осколки собирать начал, порезался случайно. Мне ещё повезло, Чонгук (который, кстати, разнимать нас пошёл) вообще пяткой напоролся. Очень много крови было, мы даже не знали, что делать. — Врача вызывать. На пятке же куча сосудов, он умереть мог! — Ну, мы растерялись, разбудили Хосока. Он скорую и вызвал. Вот, как-то так… — И как Чонгук? — Пару дней пролежал в больнице, сейчас ходит только с помощью. Ничего страшного, на самом деле, когда всё заживёт, снова сможет и бегать, и прыгать, и танцевать. Но сейчас из-за этой пятки у нас все планы рухнули! Столько пришлось отменить. Чёрт его знает, что делать: Чонгук весь в расстройствах, Хосок вообще молчит. — Он из-за этого от вас съехал? — Думаю, да, но не только из-за этого. Он ещё когда вернулся ни с кем не разговаривал: на меня так вообще волком смотрел! А когда он съезжать собрался? Видел бы ты его, в штаны бы наложил точно! Просто в один день приходит и объявляет: «Мы, мол, с Чонгуком съезжаем». Я был просто в ауте, аж дар речи потерял! — И что дальше? — Да ничего, он собрал все вещи и съехал. Видимо, у него уже была на примете какая-то квартира, ну, не уйдёт же он прочь в ночь, особенно с Чонгуком. Но с его стороны было крайне эгоистично бросать нас с Тэ тут просто так, будто я в любой момент достану деньги на аренду квартиры, которую мы снимали аж вчетвером! Вот тоже теперь манатки пакуем, квартиру ищем; съедем скоро. Чимин говорил ровно, как на духу. Не было больше смысла плеваться ядом и выказывать презрения. — Но ещё обиднее сейчас, что Хосок меня игнорирует. — Добро пожаловать в клуб. — Просто он знает меня дольше, чем остальные ребята. Он у нас на танцах — там, в Кванджу, — всегда самый тихий был. Всё делает, всё получается, а вот друзей нет. Ну, я и познакомился с ним. Я с ним постоянно о чём-то разговаривал, выкладывал, вот, абсолютно всё! А он меня слушал так, всегда поддерживал, всегда чем-то помогал. И… — он на секунду задумался. — Я думал, что моя забота нужна ему так же, как мне его, но в какой-то момент я просто вышел за рамки дозволенного. — Ну, я заметил… Чимин проигнорировал его слова. — Всё усложняет то, что он вроде и говорит много, но о себе существенно — ничего. И ему вполне комфортно быть закрытым человеком, но тогда появляются проблемы с обществом. Знал бы ты, сколько раз он обжигался. Вот обожжётся — и сразу всех избегает, молчит, уходит в себя. Короче, с глаз долой из сердца вон. — Такой уж он, — вздохнул Юнги, в очередной раз понимая, что идеальных людей не существует. — И мне, конечно, было больно смотреть, как он в очередной раз плачет и отгораживается ото всех из-за очередного мудака, но я не должен был… Скажем так, он всё-таки уже не тот скромный мальчик в углу зала, в самом деле. Он взрослый человек, имеющий и свою голову на плечах. В общем, в чужие отношения мне лезть не стоило. Искренне прошу у тебя прощения. Юнги от этих слов слегка опешил. Слышать подобное от Чимина казалось чем-то за гранью реальности. Что в таких случаях надо говорить? «Ничего страшного»? «Я прощаю тебя»? «Не надо извинений»? Что? — Ты хороший человек, Чимин, — сказал Юнги первое, что пришло ему в голову, явно обнадёжив парня. Так они и разминулись. Юнги уже думалось, что навсегда. С тяжеленым синтезатором за пазухой, он шагал вдоль улиц, иногда задевая прохожих. Путь ему предстоял неблизкий, но что уж тут поделаешь? Как назло, выпал первый мокрый снег, превратившись в склизкую слякоть под ногами. — Ну ничего себе! — воскликнул Намджун, не скрывая своего удивления. — Вот-те на! Уходил, значит, с Хосоком мириться, а причапал с бандуриной в руках! — Если не хочешь посторонних звуков, то я просто его к стене приставлю и потом уже с собой увезу. — Да нет, я не против нисколько, ты же играть умеешь. — Угу. — Может тогда уволишься из доставки? — А, и ещё на пару лет у тебя на шее пристроиться? — Нет, я имею в виду, что ты можешь куда-нибудь устроиться, если потренируешься. Да хотя бы в какой-нибудь кабак! Я лет в пятнадцать подрабатывал как-то ди-джеем в частной кафешке, хотя от «кафе» там было одно название… Но платили нормально. Юнги кивнул с тяжёлым вздохом и тогда же, наверное, задумался о работе пианиста в какой-нибудь захудалой кафешке. Конечно, его воротило как и от якобы ценителей искусства, так и от дурачков, относящихся к музыке весьма пренебрежительно, но не в его ситуации выкручиваться и долго что-то перебирать. Если хочешь изменить своё положение, то ты не должен стесняться любой работы.***
Время шло, день сменялся другим, и почти незаметно наступила зима. В этом году морозы были особенно сильными, но Юнги, будто не обращая на них внимания, работал допоздна и возвращался домой посреди ночи. Там выпивал рюмку какого-нибудь горячительного напитка и сразу проваливался в сон. Он устроился в небольшой ресторанчик, чья публика скорее семьи чуть выше среднего класса, а потому и требования в музыке не искушённые (Господи, сколько раз ему приходилось играть одну и ту же мелодию «С днём рождения тебя!» для каких-то детишек и глав маленьких бизнесов, — без преувеличений, раз пять на дню!). Его поместили на декретную должность их прошлой пианистки, удачно выскочившей замуж при первой возможности, так что Юнги был намерен работать как можно больше и получать соответственно. Благо, в этот раз с коллективом ему повезло: его быстро приняли, но парень старался сохранять дистанцию и воспринимать других работников строго как коллег, поэтому в сплетнях и разговорах он особого участия не принимал, оставаясь в амплуа «новенького». Как серая мышка он примостился где-то в углу зала и перебирал клавиши, изредка поглядывая на ноты. Его администратору, — высокой серьёзной женщине, гоняющей официанточек по-чёрному, — нравилось то, как парнишка справляется со своей должностью, поэтому к нему она была вполне благосклонна. На все зимние праздники Намджун уехал к родителям в Ильсан, оставив квартиру в полном распоряжении Юнги. Парень старался следовать всем инструкциям Джуна по поливу растений и в общем следить, чтобы к приезду приятеля квартира не превратилась в бедлам. В конце концов Юнги там почти и не бывал, регулярно задерживаясь в зале (опять же, радуя этим администратора) и перебирая ноты. Рождество он провёл всё там же, пропустив все поздравления, от которых разрывался его телефон. Конечно ресторан пышел праздничной атмосферой: по залу полз приятный аромат горячего глинтвейна и свежего имбирного печенья; в центре стояла высоченная ёлка, украшенная стеклянными шариками и подарочными пряниками, рядом с которой Юнги снова чувствовал себя маленьким мальчиком, наивно ожидающим рождественского чуда, но вскоре он полностью погрузился в работу, и магическая ностальгия сменилась взрослой скукой. Толком ему ничего не запомнилось. Под Новый год парень так вообще попал в историю. Когда ты молодой, то тебе кажется, будто море по колено и для смерти ты неприкосновенен; она кажется слишком далёкой и эфемерной на горизонте твоей жизни. Особенно перед праздниками, когда мир вокруг тебя будто преображается, обретая единство и несвойственное ему многообразие красок. Но недосып, нерегулярное питание, алкоголь и переработка сыграли с ним злую шутку. Утром он еле встал с кровати и поехал на работу. Очень смешно было наблюдать за людьми в преддверии праздника, обсуждающих, какие подарки они подарят друг другу и что будет на столе. Юнги знал, что у него будет: стакан чистого виски и пара шоколадных батончиков (всё, что осталось из его припасов), да и заветный момент, когда пробьёт ровно двенадцать, он наверняка проведёт в ресторане. Так и случилось. Зато в этот раз Юнги не пришлось задерживаться. Он собирался вернуться домой вовремя, но по дороге ему вдруг стало паршиво: закружилась голова, в глазах потемнело, руки тряслись, как у алкаша со стажем. Кое-как, на ощупь, доковыляв до ближайшей автобусной остановки, Юнги упал на скамейку и заплакал, как ребёнок. От страха он забыл где он, не знал, что с ним, а главное — что делать? Он думал, что умрёт, почему-то был в этом точно уверен. На улице темно и очень холодно, а он сидит один-одинёшенек на какой-то разрисованной остановке и рыдает. Взяв себя в руки, Юнги трясущимися пальцами набрал первый попавшийся номер. Гудки казались вечными. Наконец Джин взял трубку. — Боже ты мой, Юнги-я, я-то думал, что ты тут при смерти! — ругался Сокджин. Юнги, нахохлившись как воробей, вытянул ноги поближе к печке под передним сиденьем такси. — Сижу, значит, культурно выпиваю, а тут ты как снег на голову! Звонит и еле-еле там себе что-то щебечет. Ну, думаю, всё, перебрал парень палёного джунова пива, — рассмеялся под конец своей речи он, пытаясь разбавить напряженную атмосферу. — Сам не знаю, что на меня нашло, — вздохнул Юнги тяжко. — Ты, между прочим, отвлёк меня от ужина с моей дамой сердца! — У тебя нет дамы сердца. — У меня есть мама! –воскликнул он в свойственной ему артистичной манере. — Да, моя любимая мамочка, которая регулярно звонит своему Сокджин-и! Юнги снова вздохнул и поёжился. Джин с понимающим видом похлопал его по плечу. — Как тебя так угораздило? — Говорю же, не знаю. — Переутомился, наверное. — Наверное, — повторил Юнги, кивая. — Тебе же сейчас лучше? — Лучше. — Вот и отлично, — умиротворённо пробормотал Сокджин. — Как праздновал? — поинтересовался Юнги, чтобы диалог был не таким сухим. — Да так… Посчитал до двенадцати, выпил немного, поглазел в телик, собирался уж было спать, как тут ты позвонил. В общем, ничего особенного… А ты? — Я был на работе. — Ужасно. Вот самое ужасное, когда заставляют в праздники работать. Я вот в прошлом году тоже задницу рвал, только в одиннадцать вечера закончил! И что? Дало мне это что-то? Ни черта подобного! С тех пор решил: выходной значит выходной, и точка! Сам так больше не делаю и тебе не советую. Побереги лучше своё здоровье и нервы в частности. — Не знаю, лучше я переработаю сейчас, зато не придётся перерабатывать потом. — Да ну, фигня это всё. Я каждый день на этой неделе оставался на работе ещё часа на два, и то, когда я уходил, находились некоторые экзотические трудоголики, которые в офисе до ночи засиживались! И что? Всё равно целую пачку бумажек всяких выдали. Я с ними не разбирался сегодня чисто из принципа. Праздник. Я в праздник должен отдыхать. На минуту в машине снова повисла тишина. Джин время от времени поглядывал на дорогу, Юнги тупо пялился в запотевшее окно. — Слушай, не знаешь тут никакой кафешки поблизости? — Не работает уже ничего, наверное. — Э-эх, а раньше тут была хорошая лапшичная, да всё прикрыли к чёртовой матери. — Давай просто у тебя закажем что-нибудь? — Давно я так не объедался, — подытожил Юнги, откинувшись на спинку дивана. У Джина мебель куда мягче, чем у Намджуна. — Не неси ерунды, — фыркнул Джин продолжая поглощать в себя ещё одну порцию суши. Учитывая то, что до этого он сметелил целую коробку удона, Юнги просто не мог понять, откуда в его желудке столько места. — Ты тут поклевал, как птичка, и уже объелся! — Сколько я тебе буду должен? Ну, за такси и… — Так, не торопись-ка, — притормозил Джин. — Давай договоримся: в моём доме, то есть в этой прекрасной квартире самого лучшего человека в мире, великодушного Ким Сокджин-и, ты заталкиваешь свои бамажки куда подальше и не вспоминаешь о них. — Но я же… — Юнги-я, ты думаешь, что мне делать нечего, как деньги считать? Я уже давно для себя правило усвоил, что если ты готов занимать деньги, то ты, по правде говоря, готов их подарить. Как видишь, смирился с этим и не парюсь. Так что давай-давай, заканчивай этот цирк шапито. — Я не думаю, что у тебя так уж много денег, чтобы так ими разбрасываться, да и я теперь не успокоюсь. — Я ж тебе сказал, всё простил, отпустил и так далее, и тому подобное… Сотая мудрость за вечер: относись ко всему проще и лучше не зли меня, а то реально на мороз выставлю. Юнги, закатив глаза, бросил любые попытки переубедить приятеля. В его способности к состраданию, парень видел женское воспитание. Юнги не рассматривал это, как что-то плохое, наоборот, в большинстве своём плюсы: например, на любой конфликт Джин мог посмотреть с холодной головой, не затуманенной лишними эмоциями и маскулинным желанием прописать в морду без лишних разбирательств. Но из-за этого же воспитания он был терпим к любым проделкам окружающих, иногда даже слишком. Он был очень услужлив, хотя Юнги всё пытался втолковать приятелю, что в этом мире нужно быть зубастым (он и сам считал себя таковым). Но Джин зубы лишний раз не показывал, даже если хотел пригрозить, и, по всей видимости, жил куда счастливее, чем Юнги. В сложившейся тишине Сокджин вдруг спросил: — Пойдёшь на мост в этом году? — Сначала Юнги не мог понять, что он имел в виду, но потом понял, что загадочное «на мост» означало «к маме». — Господи, в этой суматохе совсем и забыл! — схватившись за голову, простонал Юнги. — Как же так, друг мой сердечный? Совсем на своей тренькалке помешался. — Не знаю, — буркнул Юнги, сложив руки в замок. — Я ж опять на целый день слягу, как схожу. Тяжело это… ну, морально. — Удели ей минуту, — искренне посоветовал Джин. — А впрочем, как знаешь, я просто спросил. Благодаря джинову красноречию они проговорили допоздна, рассказывая друг другу забавные случаи с работы, жалуясь на несправедливость жизни и погоду в этом году. Конечно, всё это за стаканчиком алкоголя (Сокджин вытащил откуда-то бутылку джина, минут пятнадцать хохоча над ситуацией), а потому хмелели они не только от радости. На ночь Юнги остался у друга.***
В тот день разыгралась сильная метель, и Юнги уж было хотел отказаться от своих планов, но в последний момент, одевшись потеплее, вышел на улицу. В глубоком кармане новой куртки (куда теплее и удобнее старой) Юнги сжимал записную книжку, куда вложил открытку и мамину фотографию, чтобы не помялись. Он хотел высказать всё: был уверен, что мать его услышит, хоть относился к «беседам с покойниками» с большим скептицизмом. Юнги давно осознал, что жизнь крайне коротка, и мероприятия вроде похорон и поминок уж точно нужны не умершему, а живым людям. Хочется хоть как-то доказать, что человек был тебе небезразличен, возможно, выказать уважение и любовь к нему. Но нужно ли это покойнику? Нет. Любовь и уважение были нужны, пока он жил. А глупые-глупые люди воздвигают памятники, дорогущие гранитные могильные плиты, хранят коробки с прахом до посинения, трясясь над ними, как кощей над золотом. Юнги их не осуждал, ведь и сам был таким же. Мама ушла рано. Он многое ей не сказал, многое не мог простить и в том вечно корил себя. Юнги доковылял несмелыми шагами до середины моста. Волосы трепались, в спину бил ветер, колкие снежинки облепили ресницы, но он не сдвинулся с места, уставившись вниз. Хотелось бы ему помнить хоть что-то о том дне, когда они приходили сюда с Джином. В голове всплывали только почти умоляющий голос Джина («Не плачь, Юнги-я») и какие-то смутные обрывки, когда собранный в горсть прах просыпался сквозь пальцы и летел по ветру куда-то далеко. — Привет? — неуверенно начал Юнги вслух, но остановился, посчитав, что со стороны выглядит слишком глупо. «Ну и что? Никто не смотрит!» — успокоил он же себя. — Привет, — повторил он уже твёрдо. — Наверное, нечестно вот так в крысу обращаться к человеку, когда его уже нет. Он ведь не сможет возразить, верно? Верней некуда. Но я всё-таки скажу. Ты была — стой, почему же была? — ты навсегда останешься для меня хорошим человеком, но ужасной матерью. Рассуди сама: ты ежедневно подвергала опасности мою жизнь и свою, оставаясь с ним и прощая всё что можно. Мне кажется, если бы я не сбежал, то уже ты развеивала бы здесь мой прах. Очень жаль, что я не сказал этого раньше, не успел уже, а может осознал это совсем недавно… Семья это, конечно, хорошо, но себя я уже люблю больше. Семья — это же тоже общество, люди. А людей у меня в жизни и так будет много: они будут приходить и уходить, теперь я в этом точно убедился. Так вот, их много будет, а я у себя останусь один. А ещё люди зубастые и кусачие, позлее любой бешеной псины будут. Ты слишком сильно их любила, была слишком к ним мила. Нельзя быть настолько жертвенным для всех остальных, наверное, потому что всем будет плевать на твои жертвы. Жертвовать собой, своими увлечениями, своей жизненной позицией, зациклившись на мнении каких-то людей или даже самого близкого человека — глупость, потому что рано или поздно ты сам поймёшь, что заврался. Я не говорю, что стоит отрастить себе клыки и кидаться на всех вокруг, и не считаю, что всю жизнь стоит придерживаться одной нарциссической линии поведения, нет. — Юнги задумался, подбирая слова. — Я знаком с добрыми людьми, действительно понимающими и великодушными, для которых я готов меняться, и которыми я дорожу. С порывом ветра парень навалился на перекладину, тихонько всхлипнув. — Но, какой бы ты ни была, я остаюсь твоим сыном и продолжаю любить, скучать по тебе. Что я ещё выяснил, так это то, что нельзя быть скупым до любви. Любовь, наверное, лучшая благодарность для дорогих тебе людей. Да, незаменимая. А когда кого-то любишь, то умеешь отпускать… Знаешь, я люблю тебя, мам. Юнги снова впал в задумчивость. Вытащил из кармана книжонку и открытку с заветными словами, написанными маминой рукой. Чтение её строк отдалось приятным теплом в груди. — Знаешь… — Юнги не успел договорить, как с новым порывом ветра открытка выскользнула из его пальцев. Парень безуспешно попытался её поймать и чуть не перевалился через перила. — Нет, нет! — твердил он, глядя как открытка вертелась в воздухе, спускаясь всё ниже и ниже. Юнги посчитал это знаком и успокоился, снова уставившись вниз. В голову ему пришла новая идея. Спрятав мамин портрет в карман, чтобы не потерять его так же, как и открытку, он выудил из другого кармана зажигалку. Стоит сказать, что Юнги его мысль вдохновила, потому что он продолжил свой монолог куда бодрее. — А я вот отпускать не умел, — сказал он, выдрав из блокнота первую страницу. Чиркнув зажигалкой, он незамедлительно поджёг её, закрывая пламя рукой от ветра. — Думаю, дело в том, что я слишком привязан к прошлому. — За первой последовала и вторая. Когда от листа оставался один маленький обгоревший со всех сторон клочок, Юнги пускал его по ветру. — И раньше я не считал это проблемой, — третий, — но недавно понял, что оно преследует меня повсюду. Четвёртая страница расцвела огненным цветком. Обжегшись о его алые лепестки, Юнги резко отдёрнул руку и продолжил всё с тем же воодушевлением: — Оно овладело моей жизнью. Пятая страница, поддавшаяся порыву, не успела догореть и закружилась в воздухе рыжим осенним листом. — Но это глупо. Я не могу позволить прошлому управлять моей жизнью, я не могу позволить ему сделать меня никчёмным, несчастным, жалким. — Юнги с яростью вырвал ещё один лист. — Конечно, я не смогу перекроить всё и затолкать характер куда подальше, но я хотя бы попытаюсь. Последняя страничка вспыхнула как сверхновая. — Я буду лучше.
Примечания:
штош мы близимся к финалу, соууу...
подошли и обняли маму быстро!!
