Небо между нами

       Пожалуй, самое ужасное чувство, которое может быть с самого утра — это когда открываешь глаза и ощущаешь ни то, что просто не выспался, а ощущаешь, словно и вовсе не спал. Итачи опустошенным взглядом терроризирует светлый потолок уже как долгих двадцать минут. По ощущениям сейчас примерно четыре или пять часов утра, потому что небо сероватое и всё ещё холодное после ночи. Вчерашний внутренний пожар давно уже угас, оставив после себя чёрные угли и неприятную гарь. Брюнет думал о том, как легко некоторые ситуации могут сломать человека. Так легко, словно сухую ветку.        Неважно, насколько сильным ты выглядишь. Цепь не сильнее своего самого слабого звена.* Он снова прокрутил в своей голове недавние события: приезд Саске, Дейдара, Кисаме, снова Саске, и опять Саске. Словно по щелчку пальцев на него свалились все проблемы, все невзгоды, которые давят на него с такой силой, что из-за этого завала не то что высвободиться нельзя, а элементарно пошевелиться под этим грузом. Он не знал, что ему делать, как выбраться, не понимал, отчего внутри разгоралась паника, которая ещё больше заставляла путаться в собственных мыслях и чувствах, бояться, опускать руки. Собственные мысли сводили с ума. Почему-то сейчас он чувствовал, что это ещё даже не начавшееся утро вымотало его ещё больше, чем вчерашний отвратительно-ужасный день. Голова вроде как не болела, но казалась невероятно тяжёлой. Вставать с постели не было желания. Да что там, даже просто пошевелиться не хотелось — на это просто напросто не было сил. Однако внезапный еле слышный шум, доносившийся с кухни, привлёк его внимание, заставляя голову повернуть в сторону двери. Почему Саске не спит в такую рань? Он привстал, ощущая как ломит всё тело, будто он вчера занимался очень тяжелой физической работой. Перед глазами плыло, а голова шла кругом. Возможно всё дело в количестве выпитого вчера вина, а может ему просто нужно больше времени на отдых. И поесть уже наконец. Но об этом он предпочитал не думать. Сейчас, как он считал, это всё совсем уж не важно. Вообще-то он никогда не считал проблемы со здоровьем важными, поэтому на фоне всех его других проблем — они были ничем, словно пустым звуком. Встав напротив зеркала, он поймал в нём застывшее в ледяном страхе выражение своих чёрных глаз. Тёмные круги под ними выдавали его проблемы со сном, а впалые щёки и тонкое, костлявое тело, которое казалось худее, чем было вчера, — проблемы с питанием. Серая мягкая домашняя одежда, в которую он вчера небрежно влез, сейчас, казалось, подчёркивала его сломленность. Смотреть на такого себя было омерзительно. — " Что с тобой происходит?" — немой вопрос глазами в глаза самому себе. — "Немедленно соберись". Но собраться никак не получается. И это только ещё больше раздражало. Ещё больше заставляло себя ненавидеть. Выйдя из комнаты, он медленно поплёлся на кухню, замечая около стола Саске. Он, кажется, копался в аптечке, словно рассматривал её содержимое, словно изучал каждое лекарство. Итачи с минуту смотрел в спину брата, совершенно не зная что сказать и что сделать. Он так бы и стоял молча, совершенно без действий, но Саске внезапно первый нарушает тишину, даже не удосужившись повернуться к старшему: — А разве в органах опеки не должны были тебя полностью проверить? Начиная от бюджета, заканчивая сосотоянием здоровья, чтобы точно быть уверенными в том, что ты можешь меня обеспечивать. — А разве тебя не учили, что нельзя рыться в чужих вещах? — голос Итачи был охрипшим и тихим. Он так и не двинулся с места, продолжая спокойно смотреть отото в спину. Брюнет терпеть не мог, когда в его личных вещах рылись; ненавидел, когда вот так вот бестактно, бессовестно, втихоря, словно крыса, пытались что-то о нём разузнать, но почему-то Саске не вызвал этих всех негативных чувств, не вызывал отвращения. Будь это какой-нибудь другой человек, Итачи бы уже давно почувствовал раздражение, но сейчас его сознание воспринимало происходящее как будто так всё и должно быть. В голове проскользнула мысль: если отото что-то пытается узнать о нём, значит ли это, что на самом деле ему не так уж и всё равно на него, как он того хочет показать? Он пытается добыть хоть какую-то информацию о нём, задавая глупые вопросы или шарясь по дому, чтобы полученные знания потом использовать для своей прихоти — как-то задеть, обидеть, вывести старшего из себя. Итачи отчего-то был рад даже такому, хоть и отрицательному, но всё же вниманию. Уж это лучше молчания, безразличия и полного игнорирования, словно тебя и вовсе не существует. — Чужих? — младший наконец поворачивается, усмехается и бросает пронзительный взгляд на брата, издевательским тоном предлагая своё мнение, — Теперь я живу с тобой, если ты уже забыл. Твой дом - мой дом, твои вещи - мои вещи. Да и к тому же это всего навсего обычная аптечка, которая находится даже не в твоей комнате. Или я не имею право пользоваться аптечкой если вдруг у меня что-нибудь заболит? Ты хочешь, чтобы я после первого дня проживания с тобой в мучениях умер от какой-нибудь боли? — У тебя что-то болит? — с безразличным выражением лица спрашивает старший, совершенно не пытаясь скрыть свою усталость и истощение. Сейчас действительно не было на это сил. — Нет. Я просто хотел посмотреть что за таблетки ты принимаешь каждый день, а то после вчерашнего я было уже подумал, что ты наркоман какой-нибудь. А ты оказалось просто неуравновешенный псих. — он самодовольно улыбается, словно чувствовал себя победителем, крутя в руках коробочку с успокоительными, но после как-то нахмурился, заметив, что Итачи никак не отреагировал на его слова. Он кладёт коробочку обратно в аптечку и снова всматривается в лицо старшего, наконец замечая бледность и усталость его лица. После того, что ему пришлось увидеть вчера, он стал различать чёткий образ старшего брата — болезненный, истощённый, почти мёртвый. Почему он не заметил всего этого раньше? — Сколько времени? — спустя пару минут молчания спрашивает Итачи, проходя к столу и усаживаясь за него. В глазах снова закололо, словно в сетчатку беспрерывно начали тыкать сотни тонких игол, а в висках неприятно запульсировало. Он на пару секунд прикрыл плотно глаза, словно надеялся на то, что неприятные ощущения исчезнут, а после снова их открыл, так и не почувствовав облегчения. — Почти девять утра. — Саске хмыкает и наблюдает за его движениями, по прежнему хмурясь. Сейчас его лицо было серьёзным, словно он думал о чём-то значительном. — Вот как. — ну надо же, он даже потерялся во времени, уверенно предполагая, что сейчас самое раннее утро. Итачи берёт ту самую коробочку с успокоительными, затем в аптечке ищет ещё что-то, пока не достаёт два серебристых полупустых блистера с круглыми таблетками. — если тебе не сложно, ты бы не мог налить мне стакан с водой? Саске лишь кивает и выполняет просьбу брата, набрав в прозрачный стакан холодной воды и протянув его ему. Как бы он ненавидел брата, видеть его в таком состоянии было неприятно. Он почувствовал жалость к нему. Он бы обязательно его обнял, если бы их отношения этого позволяли. Но единственное, что сейчас он может — это не издеваться над ним, не давить ещё больше. Он невольно вспомнил слова аники.        "Не знаю что ты собрался разрушать, если она и без тебя давно разрушена." Сейчас он задумался о том, что у Итачи могут быть свои проблемы. Проблемы, которые доводят его до такого состояния. И это заставило Саске испытать противоречивые чувства: тревогу и удовлетворённость. Что если с аники что-то случится серьёзное? Может было бы гуманнее дать ему шанс сохранить остатки семьи, а не мстить, даже толком не понимая за что? Но тебе ведь нравится наблюдать за тем, как он ломается? Ты обещал, что лично заставишь его страдать. Ведь он того заслуживает, верно, Саске? Почему собственные мысли постоянно заставляют нас сомневаться, путаться в желаниях и решениях? — Спасибо. — Итачи закидывает в рот сразу несколько таблеток и запивает всё это водой. — Тебе совсем херово? — всё так же хмурясь и в этот раз без издевки спрашивает младший, так и не решив для себя как ему быть. — ты за раз выпил больше четырёх таблеток. Это нормально? Итачи поднимает на него привычный холодный взгляд, однако этот взгляд тут же теплеет. Смотрит несколько секунд в потемневшие глаза напротив, а после интересуется, слегка наклонив голову в бок: — Ты беспокоишься за меня? — Помечтай. — хмыкает тот, отводя взгляд. Итачи усмехается и медленно поднимается с места. Убрав аптечку на своё место, он подходит к холодильнику и заглядывает в него. Тот привычно жжужит и приятно отдаёт холодом. Действительно, с чего бы отото волноваться о нём. — Что хочешь на завтрак, отото? — обращение он словно специально медленно протянул, в это время оценивая взглядом содержимое холодильника. Саске фыркнул, закатывая глаза, но почему-то не стал язвить. Он пару секунд молча прожигал взглядом Итачи и словно боролся с собой, решаясь говорить ли ему то, что висит на кончике языка или продолжать молчать. Однако, вздохнув и затолкав свою гордость и вредность куда подальше, не громко проговаривает: — Я сам приготовлю нам завтрак. Итачи наконец отрывается от холодильника и удивлённо смотрит на младшего, приподняв левую бровь. — Ну а ты...— тут же опешил тот, метаясь взглядом по всей кухне, — ты пока приведёшь себя в порядок. — кивнул он в его сторону. — меня твоя кислая рожа бесит. И мне не нравится, что такие красивые волосы прибывают в таком ужасном состоянии. Не ты ли говорил, что тебе нравится за ними ухаживать? Ну так вот. — он махнул рукой. Итачи думает пару секунд, а после закрывает дверцу холодильника и молча проходит мимо младшего, выходя из кухни и чувствуя кожей пристальный, но в этот раз совсем не злобный взгляд в спину. Напротив зеркала снова всё то же хладнокровное, откровенно безразличное выражение лица, да только глубоко в глазах всё ещё сверкают отголоски отчаяния, страха и потерянности. Внешне он снова сохранял самообладание, казался тем, кому не свойственно проявление эмоций, зато в глазах — в этих самых бездонных, космически-чёрных — творился самый настоящий хаос. Цунами, наводнение, ураган. Конец света. Разрушение. Верно, внутри всё разрушалось. Он видел это в собственных глазах. Итачи медленно открывает кран холодной воды, сжимает пальцами белые края раковины, упираясь, и продолжает смотреть на себя, пытаясь найти там хоть что-нибудь, что напоминало бы силу и желание бороться. Но кроме тьмы и необузданного хаоса он ничего не видел. Таким ослабленным он видит себя впервые. Нет, он обязан взять себя в руки. Больше всего Итачи ненавидит таких как тот, что смотрит на него с зеркала — слабых и отчаянных, тех кто вот-вот и опустит руки. Только тот, кто борется способен чего-то добиться. Людям приходится всю жизнь бороться за своё существование. Жизнь — словно игра, чьи правила с каждым новым уровнем становятся только сложнее и сложнее. И если ты хочешь пройти игру до конца, оставшись победителем — тебе придётся стать сильнее, чем ты был минуту назад. Только если не сдаёшься можно выиграть. И Итачи хочет стать победителем, поэтому он просто обязан стать сильнее. Он обязан запереть свои слабости глубоко внутри себя, подавить их, и в конце концов полностью избавиться. Другого выбора нет. Либо ты их, либо они тебя. Взгляд цепляется за совершенно незнакомую баночку ярко-оранжевого цвета, что стоит на полочке вместе с шампунями, гелями, бальзамами и прочими средствами по уходу за телом и волосами. Так значит волосы Саске пахнут апельсином. Брюнет берёт в руки эту самую баночку и оценивающе рассматривает криво наклеенную этикетку. Дешёвый шампунь прихваченный с Японии, который только испортит структуру волос своим сомнительным составом. Интересно, волосы Саске мягкие на ощупь или жёсткие? Нравится ли ему расчёсывать их? Приносит ли ему этот процесс какое-нибудь удовольствие? И почему он думает об этом? Внезапно захотелось самому проверить всё это. Захотелось расчесывать их, осторожно массируя кожу головы и пальцами перебирая торчащие волосы. Итачи прикрыл глаза представляя данную картину: он, расчёсывая непослушные и вредные волосы, и маленький Саске, пытающийся вырваться с плена его рук и расчёски, специально каждую секунду проговаривая: "Больно, нии-сан, больно же!". Лицо тронула грустная еле заметная улыбка, и он открыл глаза. Он никогда не выполнял обязанности старшего брата. Младшие братья и сёстра рождаются для того, чтобы старшие заботились о них; защищали от родителей; учили чему-нибудь такому, чему мама с папой научить бы не смогли; любили и прощали все шалости и капризы; понимали как самих себя. И пусть они с Саске практически не проводили время вместе — Итачи это не мешало любить его; он понимал, что маленький человечек, живущий с ним в одном большом доме, под одной крышей совершенно не чужой и далёкий, а родной и очень важный — его семья. У них одна мама, один папа — одна кровь. И пусть сейчас они были словно незнакомцы, он до сих пор чувствует тепло и нежность к своему отото. Очень странные чувства, учитывая как на самом деле они всю жизнь были далеки друг от друга. Наверное так выглядит родственная связь. Так выглядят родственные души. Именно поэтому он должен защищать своего младшего брата, заботиться о нём и любить больше, чем кого-либо в этом мире. Именно поэтому он обязан показать, что он его старший брат — единственный родной человек. Именно поэтому он не имеет права отворачиваться, когда страшно, сдаваться когда сложно. Потому что если в детстве не мог показать, что может быть хорошим братом, то должен сделать это сейчас. Потому что кроме Саске у него никого из близких не осталось. Потому что Саске остался совершенно один. И он, как старший брат, просто обязан отогнать от маленького (всё ещё!) отото мерзкое одиночество, обжигающую боль и ледяное страдание. Итачи облегчённо вздыхает, почувствовав какой-то неописуемый прилив сил, после своих мыслей, после своих решений. Он ставит шампунь Саске обратно на полочку и принимается приводить себя в порядок. Действительно, что за ужас с его волосами. Насколько нужно было поддаться слабости, чтобы забыть о собственных волосах, цены которых для него не существует. Приведя сначала своё бледное лицо в более менее человеческое состояние, он расчесался, оставив в этот раз волосы распущенными, а после покинул ванную, сразу же возвращаясь на кухню. Уже в коридоре он почувствовал запах чего-то вкусного: жареного, молочного и сладкого. Кажется, даже пахло малиновым джемом, который он купил ещё до приезда младшего. Саске стоял около плиты, жарил, кажется, то ли блины, то ли оладьи. На его бёдрах был завязан белый фартушек, которым сам Итачи никогда не пользовался. Дейдара говорил, что фартух просто обязан быть на кухне, буквально самая главная вещь и однажды припёр ему его. Старший обещал им пользоваться, но в итоге так ни разу и не притронулся к нему. Зато Саске он очень шёл. На столе уже стояли две тарелки с готовым омлетом почти белого цвета: вероятно именно в нём присутствовало большое количество молока, отчего воздух пропитался его запахом. Итачи сел так, чтобы смотреть в спину отото. Тот не поворачивался, словно вовсе его не замечал, хотя Итачи знал, что Саске почти сразу почувствовал его присутствие. Однако в молчании долго сидеть не пришлось — младший, всё ещё не любивший долго находиться в тишине, повернулся к брату и немного помедлив спросил: — Так значит ты живёшь совсем один? Холостяк типа? Даже просто девушки нет? — Нет. — спокойно ответил тот, рассматривая порозовевшее от жара, который исходил от горячей плиты, лицо брата. Румяные щёки добавляли невинности и мягкости такому грубому и резкому человеку, как Саске. Такой яркий контраст заставил Итачи внутри себя улыбнуться от умиления. Почему-то захотелось видеть брата таким каждое утро. — Ну оно и к лучшему. Не очень-то хочется видеть твою довольную рожу, если бы к тебе кто-то приходил. — Саске отворачивается обратно к плите, что-то в ней переворачивая. И уже так добавляет, — действительно, а зачем тебе семья, когда ты не ценишь её членов. — в этот раз победы над братом Саске не почувствовал. Вроде как сказал колкость, но почему-то удовольствия это не принесло. Наоборот ощутил чувство стыда. — Что ты вчера делал на улице в такое позднее время? — поинтересовался Итачи, нагло игнорируя все слова брата. Оправдываться, объясняться... Вот просто к чему эти унижения, если тебя не поймут и только ещё больше в чём-то обвинят? — В смысле поздно? — он снова поворачивается, — собираешься ещё и контролировать когда я ложусь спать? Может будешь ещё заставлять меня ложиться ровно в десять? А, нии-сан? — в голосе проскальзывают нотки раздражения и возмущения, а милое обращение казалось отвратительным и тошнотворным. — Нет. Просто будь в это время дома. — он снова устало вздыхает, думая о том, что растить и воспитать детей на самом деле это невероятно тяжелое испытание, с которым справляются не многие. Кажется, как раз их мать с этим не особо справилась. — Тогда почему тебе можно шататься где попало, а мне нет? И вообще. — он ткнул в его сторону деревянной лопаточкой, — Ты уебал куда-то, даже меня не предупредив. — Во-первых я уже достаточно взрослый, чтобы в это время шататься где попало. А во-вторых впредь буду оповещать тебя обо всех своих планах на день, если тебе так угодно. Тот лишь шумно выдохнул, закатив глаза, и молча вернулся к готовке. Как оказалось жарил он оладьи, которые смазывал тем самым малиновым джемом, отчего молочный запах смешивался с малиновым. Заварив зелёный чай для Итачи и чёрный для себя, Саске наконец сел за стол, хватая в руки вилку и тихо пробубнев: — Итадакимас. * Старший лишь кивнул, подвигая поближе к брату плетёную корзиночку с нарезанным молочным батоном, а сам уставился в чашку, наблюдая за тем, как жидкость постепенно, окрашиваясь зеленью, становится темнее. Долька лимона плавала на поверхности. Саске с аппетитом набивал рот омлетом и батоном, периодически поглядывая на брата, который так и не притронулся к еде. — Да, боже, не отравленная она. — не выдержав, спустя пару минут, проговорил он, закатив глаза, — ешь. Итачи кивнул, подвигая тарелку с омлетом поближе к себе. Несомненно, он был уверен, что отото приготовил очень вкусно и сытно, но почему-то чувствовалось, что ни один кусок не пролезет в горло — аппетита совсем не было. Казалось, что если он съест хоть один кусочек, то его тут же вырвет. Желудок в этот момент неприятно скрутило острой болью, но брюнет всё же заставил себя отправить в рот вилку с омлетом. Саске, наблюдавший за медленными движениями аники, удовлетворённо кивнул и подвинул к себе чашку с чаем, накалывая на свою вилку небольшой оладушек, смазанный сладким джемом. — Я хотел вчера сходить за чипсами к фильму. Думал, может мне удастся поблизости найти круглосуточный минимаркет. Но ты испортил все мои планы, а вместе с ними и настроение. — рассказал младший, когда, как ему казалось, молчание слишком затянулось. Он с аппетитом облизывал свои сладкие губы, рассматривая то оладьи, то своего аники. — Я рад, что приехал домой именно в этот момент. Иначе ты бы мог заблудиться. Вряд ли в том состоянии, в котором находился вчера, я бы проверил дома ты или нет, а значит не пошёл бы на твои поиски. Тогда на утро мне бы пришлось искать тебя по всем полицейским участкам, больницам и моргам. — Что вчера с тобой было? — снова посерьёзнел Саске, смотря прямо в ледяные глаза. — Просто устал. — Итачи таки отодвигает от себя тарелку. Младший лишь фыркает, не удовлетворившись таким ответом, однако расспрашивать не стал, напомнив себе о том, что и так выглядит уж слишком навязчиво и заинтересованно по отношению к брату. А так вообще-то не должно быть. — Ты не поел. — констатировал Саске, кивнув на тарелку с практически нетронутым омлетом, — я, конечно, не повар, но неужели всё настолько плохо? — Нет. Я не голоден. — сухо проговорил тот, бросая в чашку с чаем шесть кубиков сахара. У Саске от этого зрелища глаза на лоб выползли, но комментарии решил оставить при себе. — До этого ты принял больше четырёх таблеток. Не думаю, что это можно расценивать как завтрак. — скептически рассуждал он, смотря на брата. Тот ничего не ответил ни спустя пару секунд, ни спустя минуту, поэтому Саске продолжил. — Ты так же плохо ел вчера утром, если моя память меня не подводит, и я почему-то уверен, что за весь день ты так и не поел. И я ведь не знаю ел ли ты в день моего приезда, и вообще до этого. То есть ты мог не есть всё это время. Не удивительно почему ты такой худой. Знаешь питаться чаем и таблетками - не вариант. Итачи внимательно рассматривал лицо отото, пока тот учил его жизни. Как хорошо, что Саске сам это прекрасно понимает, потому и хорошо питается. Ведь в его-то возрасте для его подрастающего организма нужно очень много витаминов и всяких там полезных веществ, которые способствуют развитию. — Заботишься обо мне? — наконец спрашивает Итачи, в привычном жесте слегка склонив голову набок. — Будет не круто, если ты так рано подохнешь. Я же ещё не достаточно поиздевался над тобой. — осторожный взгляд в глубокие глаза старшего брата, а после тихое хмыканье. — Да, — Итачи усмехнулся, — точно. Ты же собираешься разрушить мою жизнь. — То-то же. Так что, давай ешь. Ты вообще в курсе, что завтрак это самое главное в суточном распорядке питания? Ты можешь не обедать или не ужинать, но завтракать ты должен всегда — хочешь ты того или нет. Итачи улыбнулся, слегка опуская голову и пряча лицо за своими густыми чёрными волосами. Саске, заметив улыбку брата, невольно улыбнулся сам. То, чего он так боялся, оказалось лишь неправильными мыслями: его брат не бесчувственная каменная статуя. Но тогда, что его заставляет закрывать в себе эти эмоции? Что плохого в том, чтобы выпускать свои чувства наружу? Даже сейчас — эмоцию, что сумела кое-как выбраться, Итачи прячет, будто стыдится её. Будто она уродливая и отталкивающая. И теперь Саске ещё больше захотелось заставить старшего показать настоящего себя. Открыть клетку, в которой он безжалостно запер свои чувства и эмоции. Клетку, в которой запер самого себя. — Ты не встанешь из-за стола, пока твоя тарелка хотя бы наполовину не станет пустой. — откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, проговорил он. — Кажется я здесь старший брат, а не ты. — вздёрнув бровь вверх, спокойно, но твёрдо ответил старший. — Я не виноват, что я, в отличии от тебя, прекрасно выполняю обязанности младшего брата. — фыркнув, пролепетал он, пока даже не задумываясь над смыслом сказанной фразы. — Так значит ты всё-таки признаёшь, что я твой брат, и что ты заботишься обо мне? — Итачи смотрел в глаза брата своим пронзительным взглядом, пытаясь разобраться что же отото действительно чувствует по отношению к нему. Почему-то в его глазах он видел тепло и уют. Или может просто так показалось? Саске, до которого поздно долетел смысл собственных же слов, подскочил с места, громко проехав стулом по кухонной плитке. Ну вот ещё что. Итачи для него не брат, не родственник — никто. Так что это вообще только что было? Он, стараясь скрыть своей растерянности, резко проговаривает: — Как жаль, что ты просто человек с психическими отклонениями, который вечно себе что-то придумывает. Как жаль, что ты, Саске, просто человек, страдающий юношеским максимализмом, которому чрезмерно повешенная вредность и идиотские принципы мешают отодвинуть твою гордость на задний план. Саске убирает свою тарелку в раковину и, не удосужившись её помыть, быстро покидает кухню, оставляя брата одного. Итачи почему-то чувствует себя спокойно и удовлетворённо. Возможно всё не так уж и ужасно, как казалось до этого. Он всё же пересиливает себя и ест приготовленный отото омлет; моет посуду, совсем даже не разозлившись на то, что младший после себя не помыл несчастную тарелку, а после возвращается в свою комнату, в надежде, наконец, спокойно сесть за работу. Однако долго просидеть в собственной комнате он не смог. Тем более спокойно. Казалось, что светлые стены с каждой минутой начинают сдвигаться, грозясь раздавить хрупкое тело. Казалось, что воздух в комнате исчезал, отчего становилось тяжело дышать. Даже открытое настежь окно не стало спасением. Поэтому, схватив ноутбук, свой плед и телефон, брюнет вышел с пугающей комнаты, решив продолжить работать в гостинной на диване. Однако и здесь сосредоточиться на статье не получалось. Стены здесь не давили и кислорода было вполне себе достаточно, однако мозг отказывался нормально функционировать. В голове никак не рождалась ни одна мысль, ни одна идея; слова не хотели связываться в предложения, а тема статьи и вовсе стала казаться какой-то идиотской и нелогичной. Итачи понимал, что Обито будет недоволен таким отношением к работе — он и сам до невозможности злится на себя: как же так, человек, привыкший постоянно работать, сидит сейчас совершенно без дела. Он тяжело вздыхает и открывает новую вкладку в интернете, неуверенно вбивая в поисковик: "лечение рака лёгких". На самом деле думать об этом всём вовсе не хотелось, как и верить в происходящее. Он никогда бы не подумал, что нечто подобное может случиться с его близким человеком. Не хотелось, чтобы было так, как есть сейчас. Хочется, чтобы услышанные слова, которые сказал ему Кисаме, оказались лишь бредовым сном или галлюцинацией. Но реальность всегда именно такая — обжигающая, острая, колючая. В интернете как обычно много воды, а нужной информации практически нет. Причины, симптомы, какое-то сомнительное лечение. Не может быть, чтобы жизнь его друга закончилась именно так. Должен быть выход, должен быть какой-нибудь способ хотя бы замедлить развитие раковых клеток. Мы ведь живём в двадцать первом веке, твою мать. Так почему Кисаме так быстро сдался? Это раздражало, злило, заставляло осуждать друга, но Итачи продолжал искать хоть какую-нибудь информацию, хорошую клинику и врача, проверяя каждый попавшийся на глаза сайт. Время шло быстро и незаметно, но сколько именно — неизвестно: может час, а может два или даже три. За окном шёл не сильный, но прохладный дождь, слабо постукивая, словно кончиками костлявых пальцев, в окно. Тучи стали ещё темнее, ещё больше и тяжелее, словно готовы вот-вот столкнуться с землёй. Кое-какую информацию всё же Итачи смог найти, но всё равно упорно продолжал что-то искать и что-что читать, словно знал, что среди миллионов сайтов есть тот, в котором будет именно то, что ему нужно. Отвлёк брюнета от этого занятия, тихо вошедший в гостинную, Саске, однако старший даже взгляда на него не поднял. Тот, наверное, с минуту молча простоял недалеко от дивана, словно решался на что-то, словно заставлял себя что-то сделать, и всё же спустя ещё пол минуты всё-таки прошёл к дивану и осторожно сел рядом с братом, но так ничего и не сказал, продолжая молчать и вести внутреннюю борьбу с упрямой гордостью, которая наотрез отказывалась идти на уступки. Итачи, наконец, бросает на него вопросительный взгляд, а через пару секунд озвучивает этот самый вопрос, что читался в его глазах: — Ты что-то хотел? — Вообще-то не я должен об этом заботиться, но раз уж ты такой отвратительный старший брат и опекун... — младший снова вредничает, пытается уколоть Итачи и внушить себе, что тот всё это заслуживает, но его перебивает строгий холодный голос брата, от которого тело пробило током. — Саске. — Ладно. — он таки сдаётся и решает пока оставить брата в покое. Он, помедлив, тихо говорит, — тут... мне нужно кое-что к школе, поэтому...ты не мог бы меня отвести в какой-нибудь торговый центр? — он смотрит в чёрные глаза напротив, а после добавляет, — пожалуйста. Итачи мысленно даёт себе пощёчину за свою оплошность. Он действительно хреновый брат, раз забыл о том, что Саске приехал к нему практически без ничего и сейчас нуждается во многом, хотя бы в том, что необходимо на первое время. — Конечно. — он слегка кивает, закрывает крышку ноутбука и проводит взглядом удаляющегося из гостинной брата, а после и сам возвращается в свою комнату. Стены, благо, уже стоят на месте и даже на миллиметр не сдвигаются. Из-за открытого окна помещение наполнилось запахом дождя и приятной прохладой, от которой тело покрывалось маленькими бусинками чувствительных мурашек. На полу небрежно разбросаны листы с каким-то напечатанным текстом: вероятно свирепый ветер, беспризорно ворвавшийся в комнату, скинул их со стола, и без угрызения совести сбежал с места преступления. Итачи осторожно поднимает уже, кажется, и вовсе ненужную бумагу, закидывает её в ящик, закрывает окно и направляется к шкафу с вещами. Привычные чёрные вещи — джинсы и худи — как обычно простые до ужаса, но по особенному привлекательно смотрящиеся на худом бледном теле. Волосы — в привычный низкий густой хвост, и на этом всё. Саске же, в отличии от своего старшего брата, ещё не был готов. С его комнаты слышались приглушенные ругательства и какие-то копошащиеся звуки, пока Итачи снова впихивал в себя таблетки и заливал их холодной водой из-под крана — жёсткой и совсем невкусной. Обезболивающие уже совсем не помогали, но эти процедуры в виде принятия "лекарств" вошли в неправильную — очень вредную, не уступающую курению или алкоголю — привычку. Мозг настойчиво требовал и всё тут. Боль в теле была куда сильнее всех этих таблеток, но зато таблетки были сильнее напрочь ослабленного организма, принося ему ещё большее разрушение. Но кто же об этом думал? Саске вышел со своей комнаты в тот момент, когда Итачи уже обувался. На нём — тёмно-синяя толстовка с каким-то ярким непонятным принтом, чёрные джинсы и ужасно непослушные торчащие во все стороны волосы. Именно сейчас Итачи отчётливо почувствовал дешёвый, из-за чего неприятный, запах, отдалённо напоминающий вкус апельсина. Его же волосы пахнут чем-то слегка кисловатым, но в тоже время сладким и нежным — грейфрут и душистый жасмин. Снова захотелось расчесать волосы брата, привести их в порядок, но идиотское положение и отношения между ними снова стали преградой, которая не позволяла это сделать. — Как ты живёшь со своими длинными волосами? — в голосе младшего раздражение и всемирно огромная злость, как догадался Итачи, на свои волосы. — Тебе нужно сменить шампунь. Для начала. Можешь пользоваться моими средствами. — старший взял ключи с тумбочки, пока Саске наспех завязывал кривые бантики на белых кедах (и плевать, что на улице льёт дождь как из ведра, и дороги полностью залиты грязными лужами). — Вот уж спасибо! Какая щедрость! — он закатил глаза, выпрямляясь, — и без тебя обойдусь. Итачи лишь молча выходит с дома, привычными движениями вставляя ключ в замочную скважину. Благо небольшое путешествие по торговым центрам проходило без приключений. В машине стояла тишина: Саске в наушниках слушал музыку, даже не стараясь бросить какую-нибудь колкую фразу, казалось, что он и вовсе не желал что-либо говорить, а Итачи всё своё внимание сосредоточил на дороге, которая была полностью залита лужами — дождь всё не хотел прекращаться, заливая своей холодной водой весь город. За окнами автомобиля виднелся тёмно-синий океан, чьи волны выглядели печальными и ищущими утешения. Торговые центры на удивление значительно отличались от тех, которые Саске видел в Токио. Возможно дело в вывесках с английскими буквами, возможно в масштабах помещений, а может в дизайнах товаров, которые отличались от тех, что продавались в родном городе. Итачи помогал брату с выбором одежды, подсказывая с чем бы лучше смотрелась та футболка, те джинсы или та рубашка. К удивлению Саске, его старший брат, оказывается, неплохо разбирается во всём этом, хотя сам одевается довольно скромно и просто. С канцелярией же проблем не возникло: Саске не из тех, кто в конвульсиях заходит в канцелярский магазин и по миллион часов не может выбрать какие ручки или блокнотики лучше купить. И когда всё необходимое было куплено, Итачи настоял на том, чтобы заглянуть в кафе, что находилось на первом этаже торгового центра, дабы переждать сильный ливень, что сопровождался грозным рокотом грома и сильным ветром, который буквально валил деревья к земле — ехать в такую погоду было не лучшим решением. Итачи заказал лишь кружку зелёного чая со вкусом абрикоса, а Саске большой стакан сладкого капучино и какой-то черничный чизкейк. Возможно они бы и выглядели как обычные родные братья, собравшиеся пройтись по магазинам, если бы не напряжённая атмосфера между ними, слишком частое затянутое молчание и осторожные быстрые взгляды друг на друга. На обратном пути домой Саске попросил брата остановить машину около магазина с дисками, где собрался купить какую-нибудь новую игру для своей приставки. Итачи же остался в машине, предпочитая дожидаться младшего в ней. На часах почти пять вечера, а давящая тишина возродила в голове неприятные мысли — прочитанные статьи с интернета, адреса и номера телефонов лучших клиник в Сиднее и всё в том же духе. Ему нужно было позвонить Кисаме, сообщить кое-что очень важное, но сделать это было не так уж и легко. И не понятно что мешало это сделать: то ли гордость и принципы, то ли страх услышать от друга, что ему это всё не нужно, и что Итачи и вовсе зря заботится об этом всём, зря тратит свои нервы и время. Но как только он решился и собирался уже взять телефон, чтобы позвонить Хошигаке, как на дисплее неожиданно высветился входящий вызов от нужного человека. Он вздрагивает и дрожащими пальцами проводит по экрану, принимая вызов, но в своей манере молчит в трубку, ожидая пока на том конце первые нарушат тишину. — Добрый вечер, Итачи. Не помешал? — слышится знакомый голос. — Нет. — Итачи выдыхает, стараясь успокоить собственное сердце. — На улице небо так разбушевалось. — почему-то Итачи был уверен, что Кисаме в этот момент грустно улыбнулся, сидя у себя на кухне и смотря в тёмно-серое небо. — давно уже на наш город не сваливалось такое отчаяние. — Зачем звонишь? — и не важно, что брюнет и сам решался позвонить другу. — Ты как всегда в своей манере. Знаешь, — он помолчал с пол минуты, словно раздумывал над своими мыслями, пытался их правильно сформулировать. Итачи напрягся, а Кисаме, наконец, подал голос, — я всю ночь и весь сегодняшний день думал о твоих вчерашних словах. Ты наверное разочарован во мне, да? Я знаю, ты ненавидишь слабых людей, которые так быстро сдаются. — Итачи сжал холодными тонкими пальцами свой телефон, вспоминая своё отражение в зеркале, но продолжил молча и терпеливо слушать, — На самом деле это действительно жалко. Люди, которые только и умеют что ныть, без борьбы приняв своё поражение, только и заслуживают, что мучения и страдания. Как ты считаешь, Итачи? — брюнет хмурится, но ничего не отвечает, а старший продолжает свой монолог, — Наши жизненные проблемы — это своего рода испытания, которые подготавливает нам судьба, дабы проверить нас на прочность: достойны ли мы жизни или смерти. Ей не нравится, когда люди так быстро отказываются от её правил, поэтому она наказывает их по-своему, безжалостно и жестоко. Я думаю, она проявляет милосердие к тем, кто борется несмотря ни на что. Ей нравятся те, кто не сдаются, и в конце концов она чем-то их да награждает. — К чему всё это? — Итачи смотрит в окно: Саске, выйдя из магазина, неспеша идёт к машине, рассматривая заднюю сторону коробки диска. — К тому, что я не должен был опускать руки так быстро, даже ни грамм не приложив усилий для того, чтобы постараться что-то поменять. И я полностью согласен с твоими словами: пока наше имя не светится на могильном надгробии, мы в состоянии чего-то добиться, что-то изменить. Будущее — это то, что мы создаём своими руками. И если мы сдаёмся, то это означает лишь то, что мы уступаем судьбе. Саске садится в машину, всё так же рассматривая коробку из-под видеоигры. Итачи бросает на него взгляд через зеркальце, заводит машину, а в трубку проговаривает: — Мы можем примерно через час встретиться? — По такой погоде? Тебе с твоим здоровьем в такую погоду только и сидеть дома, закутанным в одеяло и пить горячий чай. — добрая усмешка в трубку, а после спокойное, — я свободен. — Отлично, тогда я подъеду к тебе. — и без какого-либо предупреждения сбрасывает вызов, как обычно это делает, когда телефонный разговор слишком долго затягивается. — Намылился куда-то? — не отрывая взгляда от коробки (Итачи не понимает, что там можно так долго рассматривать), спрашивает Саске. — Нужно кое с кем встретиться и кое-что обсудить. — Ну удачи. И на этом разговор снова заходит в тупик. Саске вроде как всё равно, а Итачи вроде как комфортно находиться в этой тишине, но ни один не признается сам себе, что это на самом деле не так. Остановив машину у дома, Итачи поворачивается к брату, протягивает ключи и спокойно, но с нотками прохлады в голосе, говорит: — Поешь пока меня не будет. Надеюсь за это время ты ничего не натворишь. — Мне не пять лет. — он, наверное, слишком грубо выхватывает с рук брата ключи, — Ты ещё прочитай мне лекцию о том, что незнакомым людям открывать двери нельзя, баловаться со спичками, газовой печью и прочим нельзя, выглядывать в окно тоже, а то мало ли выпаду. И бла бла бла. — Саске закатывает глаза, хватаясь пальцами за ручки пакетов, в которых находятся покупки. — Если нужно будет, то прочитаю. А выглядывать в окно не запрещаю: всё таки дом одноэтажный, если что лететь до земли не далеко. — наблюдая за действиями младшего брата, проговорил брюнет, а после добавил. — я ненавижу беспорядок на самом деле, поэтому будь любезен: не преврати наш дом в непонятно что. — Достал. — выпаливает Саске и выходит с машины, демонстративно хлопнув дверцей. Он бы закатил целую истерику поэтому поводу, но отчего-то безобидная фраза "наш дом" смягчила все его отрицательные чувства, превратив их в тёплую жидкость, которая приятными ощущениями разлилась у него в груди. Итачи слабо улыбается, думая о том, что всё-таки всё не так уж и плохо, как ему казалось буквально сегодня утром. Он заводит машину и снова выезжает на залитую грязной водой дорогу. Дождь прекратился и всё вроде как затихло, однако тучи стали ещё больше и темнее, полностью застилая всё небо, не давая солнечным лучам пробраться сквозь них — наверное ночью снова выпустят всё, что скопят за всё это время. Квартира Кисаме находилась практически в центре города, куда пришлось ехать не меньше полу часа. Всю дорогу голова Итачи была пустой: ни одной мысли, ни одного слова или всплывшей картинки. Он слышал лишь стук своего сердца и чувствовал подрагивающие костлявые пальцы, что с силой сжимали кожаный руль. Кисаме садится в машину спустя минут семь, после того, как Итачи остановил её у его подъезда. Первые пару минут в салоне царила тишина, заставляя брюнета нервничать ещё больше. И хоть внешне он как всегда сохранял спокойствие и хладнокровие, оставляя своё лицо непроницаемым, а глаза трудными для понимания, внутри всё бушевало, как тот океан с тяжёлыми пенистыми волнами. Он только сейчас обратил внимание на внешнее состояние друга: тот заметно похудел за эти несколько месяцев, под глазами образовались тёмные круги — болезненные синяки, которых раньше никогда не было, — когда-то живое лицо стало бледным, а глаза — потерянные и пустые. Прогрессирующая болезнь давала о себе знать. Почему же Итачи — до одури внимательный человек, который замечает каждую мелочь, — не обратил внимание на это вчера. Бессмысленное молчание затянулось, и это надоело Итачи. Он резко повернул ключ, заводя машину и срывая её с места, а Кисаме издал шумный выдох, наконец проговорив: — Ты редко сам назначаешь встречи. Что-то случилось? Он ещё спрашивает! Итачи чуть не задохнулся от внутреннего возмущения, но всё же внешне смог сохранить самообладание. — Я рад, что ты услышал мои слова и всё понял. И да, ты прав, я ненавижу тех, кто сдаётся. Но я счастлив, что ты вовремя взял себя в руки. — брюнет не отрывает взгляда от дороги. Кисаме выжидающе смотрит на друга, пытаясь понять что у него на уме, но тот словно мраморная статуя: с неподвижными чертами лица, словно ненастоящий, и бледная, почти белая, жемчужная кожа, словно была подтверждением этих мыслей. Но немного помолчав Итачи всё же осторожно сказал, — Я нашёл для тебя хорошую клинику и хорошего врача. И я уже записал тебя на приём в среду. Я хочу, чтобы ты начал лечение как можно скорее. Кисаме смотрит на него пару секунд, а после усмехается и отводит взгляд, без упрёка в голосе проговаривая: — Наш мир так устроен, что каждому бывает нужна помощь. И это здорово, что ты пытаешься всем помочь, всем облегчить жизнь, а кого-то и вовсе спасти. Но как ты собираешься кого-то спасать, когда не можешь спасти самого себя? М, Итачи? — он возвращает свой потемневший взгляд на брюнета, — Просто пойми, что помочь всем просто невозможно. У тебя просто напросто не хватит моральных сил. И в конце концов ты сам погибнешь. Люди, которые постоянно пытаются сделать счастливыми других, забывая о себе, в конце концов часто остаются полностью опустошенными. — Найти клинику и врача мне не стоило ни грамма моральных сил. — слегка нахмурившись как-то резко выдаёт Итачи. Кисаме говорил правильные вещи, и ему это не нравилось, ведь это касалось его самого. — Дело не только в этом, и ты сам понимаешь о чём я. Почему бы тебе сначала не построить своё счастье, а только потом подумать о чужом? — Хошигаке склоняет голову набок, всё продолжая внимательно рассматривать профиль младшего, — В первую очередь ты должен подумать о себе, а только потом о других, ведь Ты у себя единственный, кто будет сопровождать тебя всю жизнь. Людям свойственно уходить, а внутренний Ты останется с тобой до самого последнего вздоха. — Просто пообещай мне, что ты пройдёшь лечение. — игнорируя все слова друга, спокойно выдыхает Итачи. Спорить с Кисаме тоже самое, что спорить в школе с учителем — бессмысленно, ведь учитель всегда прав. И старший действительно был прав. Но, ведь чаще всего так и бывает: те, кто сломлен больше всего, стараются спасти других, потому что не могут спасти себя. Итачи не хочет говорить другу, что дело не в том, что он не хочет спасать себя, а дело в том, что он не может. — Обещаю. Но, — Кисаме осторожно кладёт свою широкую ладонь на колено брюнета, без каких-либо намёков, без напора и навязчивости, просто чтобы показать свою поддержку, — Но тогда ты постараешься навести какой-никакой порядок внутри себя. Не думай, что я ничего не замечаю. Я вижу всё, как бы ты ни старался это скрывать. Итачи помолчал несколько продолжительных секунд, которые Хошигаке показались бесконечностью, а после брюнет вздохнул и тихо ответил: — Я не могу обещать, но я постараюсь. — Ты всегда можешь поговорить о своих переживаниях со мной, ты же знаешь. Держать внутри себя все свои отрицательные эмоции и чувства это не правильно. Именно это тебя и погубит. — Это тебя уже не касается. Мы слишком много говорим обо мне, хотя я хотел поговорить исключительно только о тебе. — твёрдый, но спокойный тон голоса, совсем не отталкивающий, а наоборот заставляющий чувствовать успокоение. — Одно другому не мешает. — Кисаме слегка улыбается и только сейчас убирает свою руку с чужого колена. — Я правда.. — Итачи запнулся, но всё же после нескольких секунд молчания твёрдо продолжил свою мысль, — я не могу тебя потерять. Поэтому мы будем бороться вместе. — он, наконец, позволяет себе посмотреть на друга, пока машина стоит на светофоре, — я хочу верить, что однажды у нас у обоих будет всё хорошо. Поэтому твоё лечение нельзя откладывать. У тебя ведь генетическая предрасположенность к раку, я прав? В молодом организме раковые клетки развиваются намного быстрее, нежели у тех кому за 50, но в тоже время молодые люди, заболевшие раком, выживают чаще, чем пожилые. А ещё ты нужен близким тебе людям. Ты нужен мне. Вот почему ты должен бороться. Вот почему, ты не должен принимать свою болезнь, как приговор. — Уж не думал, что мне доведётся когда-нибудь услышать от тебя нечто подобное. Будь я сентиментальным, то сейчас бы расплакался и кинулся к тебе с объятиями. — Кисаме тихо посмеялся, а после проговорил, — спасибо. Жаль, что ты стал открываться мне только тогда, когда узнал о моём диагнозе. — Итачи было приоткрыл рот, чтобы возразить, но понял, что этого делать не стоит, ведь старший прав. Как всегда. До этого он лишь отвергал Кисаме, хоть и считал его своим близким другом. Был с ним холоден и равнодушен, а сейчас что? Просто дело в том, что он в скором времени может его больше и никогда не увидеть? Он почувствовал себя отвратительным человеком, отвратительным другом. Мразью и эгоистом. Всё-таки Саске прав. Хошигаке же понял, что сболтнул не то, что нужно, поэтому решил исправиться, поскорее сменив тему, чтобы развеять повисшее между ними напряжение — И, кстати, твоё внимание и рассудительность каждый раз поражают. Ты прав, мне от отца передалась предрасположенность к раку. У него уже развивалась раковая опухоль как раз во время моего зачатия. Так что вот так вышло. — Что тебе сказали на диагностике? Какая у тебя стадия? — Третья, А.        Итачи читал о ней в интернете. Во многих статьях было написано, что бороться с этой стадией очень тяжело, но всё же шанс на выздоровление есть, пусть и слабый. Шансом нужно пользоваться, даже если он ничтожный. Он так считал. — Тебе нужно было сразу после диагностики соглашаться на лечение. Почему ты этого не сделал? Я уверен: врач говорил с тобой об этом. Неужели дело в деньгах? — брюнет скептически приподнял бровь. Кисаме был из хорошо обеспеченной семьи. Его мать — влиятельный человек в сфере образования, неужели она бы отказала оплатить лечение своего любимого сына? Да и вообще, Кисаме и сам в состоянии хотя бы часть заплатить за своё лечение. — Я мало тогда слушал врача. Пожалуй, после фразы "вам осталось жить примерно один год", я почувствовал как что-то внутри меня рухнуло. Я принял эту фразу, как должное, практически сразу принял тот факт, что мне осталось жить совсем ничего. Тогда мне казалось бессмысленным начинать лечение. — Хошигаке пожал плечами. — А сейчас? — А сейчас у меня есть ты и твоя поддержка. — он улыбнулся, но младший как обычно никак не отреагировал на признание друга, поэтому он добавил, — Моё лечение...это всё о чём ты хотел поговорить? — Да. — Итачи помедлил, а после осторожно добавил, — и ещё я просто хотел тебя увидеть. В последние месяцы мы мало виделись. — И снова это омерзительное чувство. Чувство ненависти к себе. Какой же ты всё-таки омерзительный, Итачи. Кисаме мог поклясться, что заметил печаль и тоску на бледном лице, что так неожиданно появились и так же быстро скрылись за невидимой каменной стеной. Но знал бы он что творится у него внутри на самом деле. Брюнет всё же почувствовал облегчение от того, что всё выяснилось и решилось. Тема разговора была сменена на более приятную. Хошигаке вновь рассказывал какие-то забавные истории из своей жизни, в основном связанные с баскетболом и тренировками, а младший внимательно слушал, продолжая водить машину по мокрым улицам большого города. За окном мелькали торговые центры, офисы, кафе, куча маленьких магазинов, и ещё много чего. Ездить по городу без дела Итачи никогда не любил, ведь это пустая трата времени, но сейчас он так не считал. Сейчас это не кажется таким бессмысленным. Слушать Кисаме, сидя в тёплом и уютном салоне машины, пока за окном меняются улицы одна за другой, и дует прохладный влажный ветер, что заставляет жителей города ёжиться и скорее спешить домой — расслабляет лучше любого антистресса или какого-нибудь любимого занятия. Как жаль, что это ощущение не может длиться вечно. Как только машина останавливается около подъезда Хошигаке, брюнет протягивает другу сложенный напополам квадратный листочек бледно-фиолетового цвета. На нём аккуратным ровным почерком выведен адрес, время, кабинет и полное имя врача. Кисаме вздыхает и ещё раз благодарит младшего за помощь, заботу и вообще за то, что он есть. Конечно, улыбки вызвать этими словами снова не получилось, но в глазах можно было заметить тепло и приятный блеск, и старшему этого было достаточно. Ему в общем-то и не нужны какие-то слова, чтобы понять, что младшему он не безразличен, пусть даже как друг. Итачи был из тех, кто заставлял доверять ему без помощи слов — поступками и своими действиями. Он ненавидел бросаться бессмысленными словами, и он никогда не обещает того, чего не может выполнить. Прежде, чем дать своё слово, он тщательно продумает: способен ли он справиться с этим или нет. Таких людей, к сожалению, очень мало. К примеру же, сам Кисаме — он часто обещает то, что не в состоянии выполнить. Обещания не выполняются, и само собой доверие к нему исчезает. По дороге домой Итачи заехал в минимаркет, что находился не так уж и далеко от дома, где он жил. Такие минимаркеты очень напоминают те, что бывают на заправках — такие же маленькие и в них мало чего съедобного продаётся. Молодая кассирша-стажёр пыталась строить ему глазки и в наглую, складывая продукты в пакет, попросила номер телефона. Итачи она напомнила ту самую девушку на кассе с кафетерия, что находился рядом с его редакцией. Однако та девушка казалась брюнету более воспитанной и менее навязчивой, чем эта. Итачи не любил девушек. Почему-то они его отталкивали (Конан была исключением). И нет, он вроде как не гей. Мальчики ему тоже были не интересны. Одним словом — люди. Его не интересовали люди. Он ненавидел их, их слабости и недостатки, поэтому он тщательно подбирает для себя круг общения, не подпуская к себе практически никого. Он полностью игнорирует кассиршу, расплачивается картой и выходит с опустевшего небольшого здания.        На улице достаточно потемнело и похолодало, словно сейчас был не конец весны, а середина осени. Кажется, ночью будет гроза. Итачи любил засыпать под гром и молнии, что на миг ярко освещали его комнату. Воздух в городе пропитан запахом дождя, мокрой травы и сырости. Почему-то казалось, что дожди затянутся ещё как минимум на неделю. Идеально, потому что такая погода была его любимой.        Припарковав машину у своего дома, он внезапно почувствовал усталость. Голова неприятно заболела, но почему-то чувствовал он себя всё равно как-то спокойно. Подойдя к входной двери, он по привычке полез в карман джинс за ключами, но вспомнил, что свои ключи отдал Саске, поэтому вздохнув, он длинным бледным пальцем нажимает на звонок. Нужно не забыть сделать для младшего дубликат ключей, да и вообще запасные ключи никогда не помешают, поэтому пару дубликатов. Двери открываются буквально через минуту, и на пороге стоит Саске, одетый в домашнюю одежду — чёрные штаны и синяя футболка с милым непонятным пушистым зверьком белого цвета на ней. Неужели отото тоже так сильно нравится синий цвет? Сейчас Саске кажется таким тёплым и мягким,что хочется обнять его и не отпускать как минимум всю жизнь, но вместо этого Итачи приходится молча пройти в дом и так же молча вручить ему пакет, и только на пару секунд почувствовать его тёплые пальцы на своих холодных, пока тот с вопросом в глазах забирал этот пакет. — Что это? — не скрывая интереса спрашивает младший и заглядывает внутрь пакета. Это действие кажется таким обыденным, домашним, семейным. Так бывает, когда встречаешь свою маму с пакетами в прихожей. — Это тебе. Кажется, это по моей вине ты не смог вчера купить себе чипсы, из-за чего твои планы и твоё настроение были разрушены. — Итачи говорил тихо и спокойно, медленно стягивая с себя обувь. — Я не знал какие ты любишь, поэтому купил разных. Надеюсь, что хотя бы сегодня из-за меня твоё настроение будет хоть чуточку лучше. — он устало выдыхает и проходит мимо отото, направляясь прямиком в свою комнату.        А Саске же застыл на месте, словно его превратили в камень или кусок льда. Он был готов к чему угодно, но не к такому вниманию, не к такой по-настоящему тёплой, братской заботе. Внутри снова распускались противоречивые чувства, что заставляли его путаться в себе и в своих решениях. Он был уверен, что никогда в жизни не признается себе, что с самого детства и до сегодняшнего дня он нуждался в брате, братской заботе, любви и ласке. Он всегда злился на весь мир, когда видел своих друзей и их братьев или сестёр, как они ладят между собой, шутят, дурачатся. И любят. Сильно-сильно. Он никогда не позволял себе думать, о том, что хотел бы чтобы между ним и Итачи было так же. Но сейчас, все эти знаки внимания со стороны старшего просто взяли и разломали, казалось, прочную крепость, которая отгораживала его от своих истинных чувств и желаний.        Это до безумия злило, потому что внутри всё боролось между собой, не хотело это принимать. Принять эти чувства — значит проиграть самому себе. Он же — Саске Учиха, чьё второе имя упрямство (упрямый настолько, что самый упрямый баран на серьёзе будет ему завидовать). Поэтому проиграть каким-то чувствам просто напросто гордость не позволит. Внутренний "Я" сделает всё, чтобы не допустить этого. Ты ненавидишь его. Ненавидишь. Считай, что то, что ты почувствовал сейчас, слабостью, с которой тебе нужно бороться. Избавляться от неё. Он не брат. Не родной человек. Он — никто. Ты не должен изменять себе и своим решениям. Но почему-то сердце сжимается в болезненных спазмах, потому что Итачи так добр к нему, потому что он называет его младшим братом и заботится.        Ведь это то, в чём он действительно нуждался всю свою жизнь. Саске никогда бы не подумал, что Итачи может быть таким. Сколько он помнит — Итачи был для него чужим. Но сейчас казалось всё по другому. И это "по другому" было не неправильным, а было чем-то, что было похоже на то, что так всё и должно быть.        Саске сжал ручки пакета, что дал ему аники. Он нахмурился, ощущая как от всех этих мыслей и чувств голова закипает. Нет. Итачи был и будет чужим для него человеком. Тем, кто разрушил его семью. Итачи не заслуживает быть его братом. Он заслуживает лишь страдания и боль, что когда-то испытывали мать, отец и сам Саске. И Саске здесь для того, чтобы обеспечить ему это. Он ведь пообещал. А обещания нужно выполнять.        Итачи тихо прикрывает за собой двери и заваливается на свою кровать, лежит пару минут, затем решает сначала принять душ, а после всё же приступить к работе над статьёй. Настроение на удивление нормальное, и ему кажется, что ночью спать он будет спокойно. Он, в который раз за сегодня, думает о том, что на самом деле всё не так уж и плохо, совсем позабыв о том, что обычно перед бурей может быть затишье.