Дождливая темнота

Зеницу лежал, накрывшись одеялом с головой, слушая стук капель об окно. На улице темнота сгущалась с каждой секундой, а дождь превращался в ужасный ливень, проливающийся непроходимым занавесом. В комнате было холодно: отопление отключили, а температура не поднималась выше пяти градусов. Зеницу стучал зубами и в попытках согреться ёрзал, трением согревая мертвенно-ледяные ноги. В груди, хотя, скорее, на подкорке сознания, таился страх одиночества и всепоглощающего мрака. В коридоре горел тёплый желтоватый свет, узкой полосой пробивающийся в комнату через полузакрытую дверь. Зеницу аккуратно высунул голову, моргая, дабы быстрее привыкнуть к темноте. Страшно. Скорее бы он вернулся. Со своей этой глупой работой абсолютно перестал появляться дома, лишь поздно вечером или вовсе ночью. Зеницу страшно, что это он так проявляет своё нежелание жить с ним, но поспешно пытается усмирить свою паранойю и послушно ждёт даже тогда, когда сам не дома. Холод пробирается под одеяло, морозными руками пробегаясь по телу, несколько раз останавливаясь на открытых участках кожи, прижигая их невидимым льдом. Зеницу кричит про себя, забывая, что это всего лишь холод, а не какой-то монстр. Скорее бы, скорее... Ну где же этот дурак? С ним всегда значительно теплее, иногда даже невыносимо жарко. Замок двери щёлкает и Зеницу хочет подорваться на месте, как пёс, что радостно виляя хвостом идёт встречать своего друга-человека. Но холод заставляет лежать. В коридоре слышится усталый вздох, потом шум воды из ванной, а после полоска света пропадает из-за высокого силуэта, кажущегося тёмным. Зеницу высовывает одну руку, протягивая её в сторону двери, которая открывается, светом убивая мерзкую темноту комнаты. Но он сразу же выключается. – Ты чё не спишь? – у него всегда такой голос: усталый, хриплый, но очень приятный. Зеницу готов часами сидеть и слушать всякие истории, только бы он говорил. – Холодно. – у самого Агацумы голос противный, чуть ли не детский, но этому дураку нравится. – Да и тебя ждал, тупой Узуй. Узуй смеётся, подходя к кровати и на ходу снимая с себя одежду. Зеницу чувствует, как она прогибается, сразу же наполняясь неведомым теплом. Мурлыкать хочется. – Спи-и давай, – тянет, пальцем тыкая в лоб. – Сам спи! – возражает Зеницу, но лбом все равно прижимается к пальцу, а после к ладони. – Кушать хочу, – устало говорит Узуй, запуская руку в волосы. – Там я оякодон сделал, но он, наверное, уже остыл. – В лом разогревать, – честно признаётся, ложась рядом. Зеницу сразу же придвигается ближе. – Охренеть у тебя ноги холодные! Узуй аккуратно зажимает одну ногу Зеницу между своих, согревая, а второй касается ступнёй. Агацума всё ещё дрожит, но уже не так сильно, слушая вместо дождя размеренное дыхание над ухом. Узуй кладёт свою ладонь – она невероятно огромная, Зеницу даже завидует, потому что его выглядит маленькой и неказистой – на бедро Агацумы, ближе придвигая к себе, пряча лицо в мягких, пахнущих каким-то дурацким шампунем, волосах Зеницу. Глаза предательски слипаются, ведь хочется ещё немного побыть с Узуем, послушать то, как он дышит, пальцем выводить узоры на широкой груди, ощущать как будто воздушные прикосновения. Зеницу всегда было смешно, ведь такой большой и грозный Узуй по сути милый и очень бережливый Узуй. Хочется ещё чуть-чуть в сознании быть рядом, ведь завтра он снова уйдет, завтра будет холодно и боязно. Но, впрочем, это завтра, которое, как известно, никогда не наступит. Так что Зеницу обещает, что больше бояться не будет.