по ту сторону

      Как только Сережа оказывается по ту сторону кованых ворот, то все глаза тут же устремляются на него. Огромная изгородь, увитая плющом и неизвестно откуда взявшимися чайными розами, отделяет его от собственного рассудка. Муравьев-Апостол никогда не страдал от клаустрофобии, но сейчас ощущает себя загнанным в клетку с быстро сжимающимися стенами. Он словно на арене для битвы с последним, самым сильным боссом: стенами оказывается жизнь, зрителями — мертвые. Сережа не то чтобы не умеет драться — он не хочет. Со смертью в бой идти рано.       Смерть — союзник.       Сергей ходил бы на кладбище чаще, если бы оно не было столь уродливое и неказистое. Разноцветные кресты и пестрые венки неуклюже растут из-под земли целыми островками, разделенными тропой, достаточно широкой, чтобы могла проехать машина. Мужчине хочется чего-то классического и более строгого: серых надгробных камней без фотографий, ухоженной лужайки. Однако кладбище всегда встречает его одними и теми же неуместными лавочками и столиками, горами мусора и новыми искусственными цветами всех видов. Несмотря на всю несуразную и безобразную картину, поле, превратившееся в коммуналку для покойников, усеяно кедрами и елями, которые по непонятной причине хорошо прижились здесь. И единственная замечательная вещь о городском кладбище — это терпкий аромат молодых шишек, дурманящий голову. Именно на него Сережа списывает свое состояние крайней тревожности и этих жутких галлюцинаций.       В посеревшем от тяжелых туч небе заходится криком птица, и ей вторит десяток таких же. Муравьев чуть не валится с ног, когда задирает голову вверх, улавливая промелькнувшее огромное туловище черного ворона. Глаза все еще смотрят на него.       Сойти с ума Сережа вполне мог и, возможно, прямо сейчас балансирует на краю лезвия. Предпосылок никогда не было, но обстоятельства располагают к такому логическому концу. Сама завязка происходит в машине Муравьева-Апостола на скорости семидесяти километров в час, что не намного, но больше, чем положено для города. Мишель что-то болтает без умолку, словно специально все внимание на себя перетягивает, и становится отправной точкой всего случившегося. Бестужев не должен лезть целоваться (даже если по-ребячески в щеку), а Сергей не должен отвлекаться. Однако в какой-то момент они обоюдно нарушают эти негласные правила, и — что самое ужасное — один из них даже не успевает пожалеть об этом.       Незадолго до случившегося Мишель в рамках романтического ужина, неминуемо перетекающего в душевную пьянку на двоих, спрашивает, кого бы Сережа позвал на свои похороны. Мужчина даже не хмурится, ему нравится отвечать на такие странные вопросы так же, как и самому задавать их.       — «Кого бы позвал?» Это что, день рождения, Мишель?       — Ну, Сереж… — Мальчишка застенчиво закусывает губу, глядя в хмельные зеленые глаза. — Что бы ты сказал, если бы никто не пришел?       — Даже ты? — вскидывает бровь Сережа, и Миша не отводит взгляда, хотя сердце сжимается в губку.       — Я не уверен, что смог бы…       Сережа любовно накрывает уже тогда холодную ладонь Бестужева и хочет наклониться, чтобы успокаивающе поцеловать, но все тело ослабло на седьмом бокале шампанского.       — Вероятно, мне было бы уже все равно.       Эти глаза застывших людей на фотографиях провожают его до самой могилы, и Апостол два раза хочет развернуться и бегом покинуть пустое в день четверга кладбище. Однако одергивает себя мыслью о том, что тогда станет не только убийцей, но еще и изменником. Мишеля нельзя бросать в холодной земле одного. Вчера прошел сильный дождь, и мальчик продрог, наверное, до самых костей в своем деревянном доме.       Сережа прибавляет шагу, стараясь просто не обращать внимания на грозные взгляды покойников, окружившие его со всех сторон. И это абсолютное отчаяние, каким его себе представляет мужчина: не двигающиеся зрачки мертвых глаз, тишина, сходящая на монотонный писк, и разреженный воздух, словно сейчас вновь польет дождь.       Небо должно выплакаться за Сергея горькими слезами, потому что у него самого больше нет на это сил.       Муравьев решает остановить свое волнующееся море мыслей на той, что все они — эта покойница, тот покойник, — просто завидуют Мише, который совсем скоро покинет их раз и навсегда. Каждое тело останется гнить здесь, пока не пройдет достаточно времени, чтобы можно было снести старые, заржавевшие кресты на свалку и расчистить место для новых. Каждая душа останется где-то там далеко, возможно, в раю, в аду или в темной материи, и в один день сотрется из памяти людей, которые потом присоединятся к ним. Сережа, любящий до боли в мышцах, особенно, в той, что качает кровь, не может позволить этому случиться с Мишелем. Его Мишенька, который делал все эти обычные, повседневные вещи, вызывающие в Сергее дикое восхищение и безмерную нежность, не может быть забыт. И даже если все звезды упадут с неба, если каждое сердце разобьется, и последний корабль пойдет ко дну, он будет громко помнить имя своего мальчика.       Апостол добирается до родной могилы за считанные минуты, которые кажутся непосильной вечностью, и кривится вычурному кресту. С фотографии (у Сережи на телефоне есть и получше) ему натянуто улыбается Мишель, и мужчине до неприличия хочется съязвить. Сережа видел такое в фильмах и не верил самой лучшей актерской игре, а теперь стоит на грани очевидного безумия.       — Мишель, — тихо зовет Сергей, чтобы глаза не услышали. Женщина за три могилы от него смотрит с осуждением то ли на застывшие слезы в глазах, то ли на безумный лепет. — Ты готов?       Прохладный ветер гонит душераздирающие крики, и он не может понять, кричат ли это птицы или разгневанные души. Муравьев садится на корточки и касается мягкой, сырой земли так, как всегда касался плеча Бестужева, чтобы успокоить. Стыдно, что человек, которого любил Миша, проводит с ним теперь часа два-три в день — больше не может из-за ноющей боли под некогда сломанными ребрами.       — Попрощайся тут со всеми, Мишель. Я приду сегодня ночью, и мы вернемся домой только вместе, обещаю тебе.       Сережа улыбается ломано от подрагивающих в сухих рыданиях губ, и это ощущается так же остро, как в день остановки сердца Миши. Слез очень много, однако сил, чтобы разреветься в белой палате, нет. И хотя к тому дню его кости уже срослись и не резали мясо изнутри, при каждом неосторожном движении Сергей задевал реальность, в которой уже нет Мишеля, и она возвращала ему больные вибрации.       Глаза подслушивают их. И все, что осталось от них, — это лишь краска на распечатанной фотографии и несоизмеримая злость, но Апостол знает, что Миша еще не стал таким.       — Нет, это хорошая идея, Мишель. Хорошая, прекрасная идея. — Слова с трудом вырываются из глотки свистящим шепотом. Бестужев смотрит на мужчину, как на умалишенного. — Нет, ты просто послушай. Может, я не совсем дружу с головой и не понимаю, что творю, но ты все еще очень мне нужен. Я слишком сильно скучаю по тебе, и ты не можешь быть мертвым сейчас. Я не знаю, выдержу ли еще одну ночь. Пожалуйста, продолжай бороться вместе со мной.       Вдалеке слышится скрип шин проезжающей машины, и вороны несутся с криками к ее блестящему покрытию. На кладбище мертвая тишина, и любой звук кажется целым взрывом. Глаза отвлекаются, и Сережа решает, что пора уходить.       — Мишель, я приду, — твердо произносит мужчина, поднимаясь на ноги. — Приду обязательно. Не позволяй им обижать тебя.       И когда глаза возвращаются к свежей могиле мальчика, то Сергей оказывается уже на полпути к выходу с кладбища.