по ту сторону

      Сережа был первым, кто понял, что должно произойти. И это стало моментом, крошечным мигом, который по значению оказался куда больше, чем в начале. Мимолетная секунда перескочила перекресток, за которым здания и люди уходили под землю, но они с Мишелем не успели.       Солнце светило ярко, но не успело высушить все лужи от недавнего дождя, поэтому пахло мокрым асфальтом и осевшей пылью. Сергею нужно было просто следить за дорогой и сказать Мишелю «хватит». И это не та манера, в которой он обычно разговаривает со своим парнем, но она была бы единственной правильной для них двоих. Привычнее было слышать смешной и соблазнительный шепот — Бестужев искусно совмещал эти тона — на ухо, однако сквозь него Сережа смог расслышать визг тормозов и сигнала. Хватило ли этого, чтобы предсказать масштабы его боли?       Апостол не хочет знать, для кого кладбищенские ворота оставляют открытыми даже ночью, но боится предположить, что для таких, как он. К кому именно себя причислять можно — вопрос такой же сложный, как и «быть или не быть» Шекспира. Он гордо попадает в категорию отчаянных, но съезжает чуть ли не на самое последнее место в топе, когда решает, что самоубийство — это выше его сил. Даже выше, чем дрейфовать в открытом пространстве вселенной без Мишеля. Со званием труса Сережа хорошо вписывается в другую категорию — безумных, но его лечащий врач еще не поставил никакого диагноза, потому что он решительно не посещает сеансы, любезно предложенные отцом.       С родителями разногласий нет, особенно после аварии: они лелеют его, заботятся о его состоянии не только физическом, но и моральном. Сергей благодарен им где-то на задворках собственного сознания, однако вслух не говорит, так как мысли заняты немного другим. Он почти не спал с того дня, как ушел Мишель, впопыхах складывая все воспоминания в большую коробку прежде, чем они угаснут. Ни отец, ни мать, ни братья не знали об их отношениях, потому что было еще слишком рано признаваться. Так же рано, как и прощаться с Мишей. Отец мог заплатить за ремонт машины, за сломанные ребра, но не за удушающую скорбь.       Сергей осторожно проезжает между могилами. Фары машины — единственный источник света — угловатыми лучами стелятся на землю, едва давая различить местность. Дальний свет включать не то что нельзя, но и не хочется. Сережа уже привлек внимание всех мертвых, а живые ему не нужны.       Дорогу он знает хорошо. Выведал ее у родителей Мишеля, потому что сам на похороны не пришел — его выписали только на следующий день. Извиняться перед мальчишкой за то, что не успел, было трудно, потому что, даже если бы Миша простил, он бы все равно не смог ответить. Это «не успел» красочно и очень емко описывает все, в чем виноват Муравьев. Он не успел подарить больше ласки, не успел поцеловать еще столько же раз, не успел затормозить, не успел попрощаться.       На момент, когда Мишель вошел в его жизнь, Сережа уже не успел.       Глаза провожают машину свирепыми взглядами, и Сергей слышит, как покойники скребутся в крышки своих гробов. Они жутко стенают из-под земли и плачут что-то неразборчивое, пока их фотографии молча наблюдают. Спокойна только одна могила, потому что Мишенька не такой еще, как они все. Миша его покорно ждет и прижимает любовно руки к груди, где сердце не бьется.       Муравьев сидит в машине пять минут, боясь выйти в темноту. Там его поджидает смерть со сделкой, которую нужно заключить как можно скорее. Сережа выскакивает из машины, потому что знает, что чем дольше будет бездействовать, тем сильнее станет желание бросить все и уехать. Ночь встречает его леденящими душу объятиями и мертвой тишиной. Сергей под голодными взглядами первый раз втыкает лопату в свежую землю на могиле. Мишель недоверчиво глядит на него с фотографии, но молчит.       Мертвое — оно всегда немного неправильное, не такое, каким представляется. Мертвое — оно и живое тоже. У мертвых и глаза, и уши. Они могут и болтать, и думать. Сделать только ничего не в силах — мышцы не те, да и оно им не нужно, когда они под двумя метрами тяжелой земли лежат. Мертвое — оно громкое по-своему. Это душераздирающий крик птицы, шепот покойника и тиканье метронома. Это завистливый взгляд и нетерпимость всего живого. Мертвое — это желание сделать все подобным себе. Мишель сильнее мертвого и Сережа тоже. Никакой смерти, никакой скорби.       Пока сверчки отпевают свою ломаную мелодию, Апостол откидывает землю в сторону, чтобы потом вновь закопать яму. Он копает до тех пор, пока не слышит стук с той стороны: Мишель вежливо стучится в мир живых, не смея войти без разрешения. Покойники замолкают, отдавая честь смерти.       — Сейчас, сейчас, Миш… — лихорадочно шепчет Сережа, стряхивая землю с крышки гроба, и возвращается к машине за гвоздодером. Он спрыгивает в яму, кожей ощущая, насколько холодно на глубине двух метров. Мишеля, к тому же, и не одели, наверное, совсем — замерз.       Сергей вытаскивает первый гвоздь под аккомпанемент диких завываний мертвых людей. Он слышит, как из соседней могилы доносится звук, словно кто-то роет землю руками, и решает немедленно ускориться. Если не успел при жизни, то должен успеть хотя бы при смерти. Со скрипучим звуком вылезает второй, третий гвоздь…       Гроб красивый. Лакированный, из вишни, а изнутри, должно быть, обит бархатом. На крышке в свете фар блестят позолоченные защелки, и Сережа тут же срывает их, не церемонясь. Кто-то холодно дышит ему в шею, будоража все внутренности, как при аварии. Сергея немного тошнит и лихорадит, но останавливаться уже как-то глупо, а главное поздно.       Ночь спокойная. Небо искрится крошечными звездами, но луны не видно. Та либо прячется за высокими кедрами, похожими на огромных пауков, то ли прячет что-то, украденное у Сережи из головы. Главное, что не сердце — как ему Мишеньку любить?       Подрагивающими от волнения руками Муравьев приподнимает крышку гроба, и ахает от боли, мгновенно кислотой растекающейся в сердце. Мишель его бледный совсем, хрупкий. У него темные вены шею опутывают и веки красят. По высокому лбу тянется аккуратный шов, рассекая светлую бровь. Такие же нити держат кожу на скуле. Сережа знает, как они нестерпимо зудят, потому что у самого такие после операции. Он наклоняется ближе, едва сдерживая душащие слезы, и касается плеча Миши.       — Солнышко, слышишь меня? Нам нужно уходить. — Голос дрожит и почти не различим на фоне невнятного бормотания покойников. Мишель одет в белую фланелевую рубашку и черные брюки. Чем-то напоминает школьника в свои двадцать два — от этого только сильнее сердце сжимается. Сережа не понимает, как оно еще бьется и бьется ли. Миша такой молодой, как только оказаться в могиле мог? — Мишель, уходим сейчас. Я обо всем договорился.       И прежде чем мужчина успевает поднять безжизненное тело, Бестужев распахивает свои карие глаза. У Апостола перехватывает дыхание, а вены завязываются в тугие узлы, когда его мальчик смотрит так откровенно, словно не было этой мучительной разлуки.       — Сережа… — Миша едва шевелит фиолетовыми губами, но этого достаточно, чтобы вся любовь, упрятанная в коробку, взорвалась в Сергее как пиньята, подвешенная на сосудах. Муравьев сжимает протянутые к нему ледяные пальцы мальчишки и льнет лбом к чужому лбу, роняя горячие слезы. Мишель подле него дрожит мелко от холода и чужих взглядов. Таких же, как и у него.       — Я люблю тебя, я люблю тебя. Я скучал так сильно, ты нужен мне, все еще нужен, Мишель, я так люблю тебя. — Слова вылетают из самых легких несвязным потоком, потому что Мишель пробрался под кожу, во все органы. Сережа хранил его там, пока тело было зарыто здесь. Касаться хрупких, прозрачных воспоминаний невозможно, и сейчас, имея возможность наконец почувствовать реальность, сердце заходится в бешеном ритме. И оно не остановится никогда — лишь на одной любви протянет, как минимум, вечность.       Листья зловеще перешептываются, и Миша вынужден оторваться от теплых губ Сережи. В соседней могиле что-то неприятно скребется, заставляя табун мурашек пробежаться к затылку. Бестужев прекрасно слышит мертвых, и Сергей, к сожалению, тоже.       — Пойдем, солнышко, вставай.       Апостол помогает мальчишке подняться на слабых ногах и берет его на руки, чтобы вытащить из ямы. Вылезает следом и прячет Мишеля в машине, в которую тот упорно не хочет садиться — тело помнит и боится.       — Ты должен посидеть здесь, пожалуйста. Мне нужно закончить, — настаивает Сережа, оглаживая плечи. Он напоследок включает печку, чтобы Миша немного согрелся. В чистом небе заходится криком птица, поторапливая. Смерть не ждет. — Все будет хорошо, обещаю тебе. Ты со мной?       Мишель смотрит неосознанно, будто сквозь не только Сергея, но и всего: сквозь стекло, могилы, деревья. Сквозь жизнь. Мужчина боится, что вновь теряет своего мальчика, и обхватывает бледное, осунувшееся лицо.       — Ты со мной, Миш? — плаксиво выдавливает из себя Сережа.       — Это ты со мной.       И у Мишеля такие же глаза, как и у них.