по ту сторону

      — Они обижали тебя? — начинает издалека Сергей, вернувшись из ванной с полотенцем в руках. Мишель от обиды, видно, даже не хочет смотреть на него, а он просто не может выплюнуть все извинения в лоб.       — Они не обижают своих, Сереж, — произносит мальчишка, и в его голосе столько нравоучения, сколько не было в голосе ни одной матери. Апостол поджимает губы, пристыженный. Щеки пылают в темноте от смущения и дикого счастья одновременно.       Всю дорогу они ехали молча. Разговор было сложно построить, особенно когда в голове бушует настоящая метель из пронизывающих сомнений и страхов. У Мишеля ломило кости и стягивало мышцы — плоть помнила все, — у Апостола же щемило сердце, и рвалась грудь. Вот только у Миши был идеальный шов, по которому можно аккуратно вскрыть грудную клетку. Сергею повезло больше, но оттого ребра ломались внутрь.       Мишель, Миша, Мишенька, будучи студентом, которому вечно не хватало времени на нормальную еду и сон, всегда был легок. Носить на руках его было одно удовольствие, потому что Бестужев мог находиться на том же уровне, что и Сережа, чтобы беспорядочно зацеловывать все лицо, не поднимаясь на носки. Однако нести Мишу до их общей квартиры в эту ночь стало почти невыполнимым заданием. Юноша отчего-то потяжелел и безучастно обнимал за шею.       Им повезло, что они не встретили ни одного живого по пути домой.       — Я им, видно, не понравился, — горько усмехается Сергей, но тут же замолкает, видя, что Мишелю не смешно.       Мужчина присаживается в темной гостиной на диван и осторожно вытирает мокрые мишины волосы. Он искупал его, чтобы привести в норму, и теперь от Бестужева-Рюмина пахнет чем-то, что тут же напоминает о белоснежных больницах и пустых коридорах. И мальчишка там полноправный пациент с вечной пропиской. Миша такой зашитый-перешитый, иссиня-фиолетовый, что сам будто олицетворение этих длинных коридоров и тихого плача. Горячая вода не согрела ледяного тела.       На улице шумит листва из-за почти что ураганного ветра. Смерть тактично стучит в окно, но оно открыто.       — Они не любят выживших и влюбленных, Сереженька. А выживших влюбленных еще больше.       Голос Мишеля в ушах Муравьева двоится немного, холодным покрывалом опускаясь на поверхность реальности, в которой его не существует. Сережа хватается за то, чего нет, и в окна ударяет новый порыв ветра, раздувая прозрачный тюль.       Дикая радость жжет спички в груди мужчины, нагревает кости до невероятной температуры, пока не расплавятся. Древо нервов тлеет черным пламенем, и огонь норовит перекинуться на разум. Мишель сидит рядом, глядит в темноту (то ли на Сережу, то ли в никуда) и хранит молчание.       — Я люблю тебя.       Апостол бережно касается бледной щеки, оглаживая сухую кожу. Его сердце лихорадочно сжимается, а дым от пожара в собственной груди, забирается в легкие, удушая. Мишель, такой осязаемый, ощущается далеким и ненастоящим. Сережа не может потерять его. Это несмешная шутка.       — Прости меня. Прости меня? Мишель, извини меня, я очень виноват. — Шепот перерастает во что-то жуткое и отчаянное, похожее на неразборчивое бормотание покойников из могил. Сергей льнет к заштопанной груди, чтобы услышать родной стук небьющегося сердца.       Миша оставляет нежный поцелуй на горячем лбу своего мужчины и требует несвойственным ему тоном:       — Перечисли.       Сергей жалко утирает слезы, сжимая в руках ладони мальчика. Он целует каждую косточку, жарко припадает губами к запястьям поочередно, вкладывая в это всю любовь, которую еще способно выносить его собственное слабое сердце. Оно медленное увядает, сворачивается от высокой температуры в какой-то бесформенный мешок. И как таким сердцем любить можно. Как оно еще кровь гонит.       Мишино сердце же и то больше шансов имеет на такие чувства. Муравьев сжимает его пальцы в кулачок, чтобы посмотреть какого размера вся любовь Мишеля. Маленькая, хрупкая, бледная, холодная, но Сереже верится, что именно его сердце способно вынести всю эту муку. Бестужев всегда со всем справляется, ему и горы по колено.       — Я не успел нажать на тормоз, свернуть. Я не смог выбить и минуты в твоей палате, — рвано вздыхает, глотая слезы, и прижимает холодные ладони к своим щекам. — Я не пришел на похороны.       Мишель укоризненно смотрит на Апостола и не одобряет скорее то, что он сделал сейчас, а не то, что не успел чего-то там несколько дней, недель назад. То кажется незначительным по сравнению с делом этой ночи.       — Мы уже говорили о похоронах. Я не обиделся, — отвечает Бестужев, вырывая руки из крепкой хватки. Сережа лишь придвигается ближе, не желая терять контакта после стольких дней разлуки. Он склоняется над фиолетовыми губами. — Может, сначала включишь свет?       Ветер жутко завывает в коридоре, и его слова почти можно разобрать. Сергей косится на люстру и отрицательно качает головой.       — Зачем тебе свет?       — Не мне, Сереж, — отзывается Миша, и с его словами изо рта не выходит воздуха.       В темноте кроются мертвые, там живым не место.       Муравьев-Апостол, почти целуя неживые губы, по которым так скучал, вдруг отстраняется, в грудь ужаленный. Он обиженно пялится прямо в медовые глаза напротив.       — Ты не хочешь, да? Не хочешь всего… всего вот этого? Я пытаюсь вернуть время, которое у нас с тобой отняли. Тебя вернуть пытаюсь, Мишель. Потому что тебя тоже у меня отняли.       Миша не реагирует никак: сидит с мокрыми, слипшимися волосами, потерявшими весь свой блеск, и ни моргает, ни головой не ведет. Пока в Сереже распаляется костер, как в лагерях, огромный, Мишенька его ничего не чувствует. Оттого и молчит, оттого и смотрит так безучастно.       — Я пытаюсь нас с тобой спасти. Неужели ты не хочешь быть счастливым? Или ты со мной несчастлив? Я вытаскиваю тебя из ада, а ты меня коришь за это?       — Не из ада ты меня вытянул, — рявкает в ответ Миша, но с места не двигается. Кости не слушаются, мышцы не тянутся.       За окном вдруг небо вспыхивает светом ярким, а потом рвется ровно пополам от раскатистого грома. Из раны, как из перерезанного горла, льет дождь, и вместе с тем Сережа захлебывается в неверии. Мишель не помогает тонущему.       — Я знаю, что не простишь. Правда знаю, и я бы не простил. Но сейчас я пытаюсь исправить все свои ошибки, — оправдывается Апостол. — Я надеялся, что никогда не потеряю тебя. Надеялся, что мы никогда не закончимся, потому что я не знаю, как пережить такую боль. Я в ужасе только от одной мысли, что ты мог уйти от меня навсегда. Я не хочу терять тебя, Мишель. Я не могу терять тебя.       Бестужев качает головой и хочет вздохнуть тяжело, но легкие не работают. Он молчит, пока гремит гром за окном.       — Ты вообще не понимаешь, что ты наделал, да? — Миша жмет коленки к груди. Сережа помнит, что в такой позе они фильмы смотрели и будут смотреть. Мишель от него уже никуда не денется. — Что сказал врач, Сереж?       Мужчина замирает в исступлении посреди темной, холодной комнаты. Тиканье часов внезапно заглушает непогоду за окном, ритм ходящей стрелки превращается в топот.       — Что ты в плохом состоянии. — Апостол поджимает дрожащие губы от накатывающих слез. Миша смотрит на него их глазами. — Что я не могу зайти в твою палату, потому что ты уже в морге.       — Ты знаешь, что это вообще значит? Морг, похороны, могила. — Мишель категорически против того, чтобы Сергей приближался к нему, но слабые руки просто не могут оттолкнуть от себя. Сережа вновь ластится к мальчишке, не выдержав муки сердца, и прижимается к чужому лбу.       — Какая разница? Я вернул тебя оттуда.       Мишель также категорически против того, чтобы его целовали живые, но он не может ничего сделать под напором Муравьева. Сергей целует самозабвенно, нежно и до искр. Он целует со слезами и всей болью, не хочет и не может отпустить. Как это без Мишеньки? Как без его вечного присутствия? Как без касаний, без разговоров?       Его изящные пальцы невозможно не переплетать со своими, невозможно не касаться горящих щек от льющегося наружу восторга. Невозможно спокойно смотреть в медовые глаза ровно настолько, насколько невозможно не желать защитить Мишу, втереть в кожу всего. Он чудесный и невероятный даже после смерти. У Бестужева сухая, бледная кожа, негнущиеся руки, но он все такой же очаровательный и волшебный даже с отпечатком смерти на своем лице. Даже с этим длинным швом на груди и перевернутыми органами Мишенька у него самый живой, самый великолепный. И Сережа с ним и ни с кем другим самый счастливый.       — Ты ниоткуда меня не вернул. — Строго произносит мальчишка, а Сергей не может оторваться: горячо целует щеки, нос, тяжелые веки. Жадный до любви, разбившейся в аварии, ненасытный, смакует родное тело, сгребает в охапку и дышит тем, что по праву его. — Сереж. Сережа, тебе нельзя было со мной спускаться.       Мишель ласково касается мокрых щек мужчины, улыбается горько, и глаза у него не свои. Украденные, страшные. Он впивается в зрачки Муравьева взглядом своим и заставляет повернуть голову к зеркалу на полке.       — Только посмотри, что ты наделал.       Сережа смотрит в отражение и лихорадочно ищет рядом с собой живого Мишеньку, который мгновение назад целовал его в губы сладко. А рядом с ним тело бездыханное лежит, ледяное, в химии обработанное. Мишель больше на Сережу не смотрит, глаза закрыты, сердце не бьется, и это кажется кошмарным сном.       — Миш, солнышко, посмотри на меня. — Сергей едва находит в себе силы, чтобы отвернуться от зеркала, потому что оно показывает какую-то неправильную реальность. Ему больше нравится та, где секундами ранее он был живым. — Мишель. Мишель, что случилось?       Сережа сходит с ума окончательно, когда впервые открывает глаза в белой, накрахмаленной палате под монотонный писк приборов и без возможности хотя бы взглянуть на Бестужева-Рюмина, который, по словам доктора, еще на операции. Долгой, мучительной и безрезультатной. И вся жизнь превращается в эту последнюю операцию. Только Мише выкачивали кровь из легких, а Сергею выкачивают рассудок.       Мишель и правда мертвый. Именно такой, каким должны быть все мертвые: бледный и безмолвный. Сердце не то что не способно любить, но и кровь гонять по организму, оттого и холодный такой, нескладной. И есть в таком мертвом Мише что-то от мертвого Сергея прямо сейчас.       Апостол в темноте возвращается глазами к зеркалу и не может и слова вымолвить, потому что отражение Мишеля живее самого Мишеля. Оно смотрит с укором, недовольно и разве что кулаком не грозит. Сережа путается в нитях реальности и безумия, не имея возможности вздохнуть.       За окном льет дождь, затапливая улицы, и в нем вполне реально утонуть. Темноту разрезает трель дверного звонка, и Сергей притворяется, что не слышит, что его нет дома. Однако Миша в зеркале виновато улыбается, и мужчина понимает.       Смерть была союзником Мишеля, а не его.       — Открой, — просит отражение.       И Сергей поднимается на негнущихся ногах, припадает лбом ко входной двери. Держит пальцы на замке и слышит по ту сторону это ужасное бормотание покойников.