Перед вспышкой

Вашингтон, округ Колумбия. 21 сентября 1977 года. 7:21 Медиа-комплекс Министерства Обороны возвышался в центре столицы огромным монолитом из тонированного стекла и платины. От искусственного света, что падал из встроенных в потолок неоновых панелей вестибюля, слегка рябило в глазах. По полированному полу, шурша приводами, плавно циркулировали роботы-секретари — разносили штабным клеркам утренний кофе в кубических стаканах из переработанного плутония. Сложив руки за спину, Эрвин Смит замер у лифтовой шахты в пустом отсеке. Официальная военная форма сидела на нем, как влитая — каждая складка держала строгую линию, уставные стрелки на брюках резали воздух, а эмблема Национальной гвардии на груди тускло поблескивала в холодном сиянии ламп. — Извините за задержку, сэр, — сбоку бесшумно вырос молодой человек в сером министерском френче, на грудном кармане которого фосфоресцировал пластиковый бейдж: «Внутренний куратор, уровень допуска: 2.9». — Всё в порядке, — сухо ответил Эрвин. Совсем скоро лифт подоспел, и они вошли внутрь. Тонкие стрелки на приборной панели плавно поползли по делениям, отмеряя этажи. Смит стоял неподвижно, вглядываясь в зеркальную облицовку кабины — металл слегка искажал пропорции, пуская по отражению легкую, маслянистую рябь. Над головой тихо сканировала пространство камера наблюдения. Вторую Эрвин зафиксировал боковым зрением в углу под потолком, третья — внизу, у уровня пола. Когда створки разошлись, Смит шагнул в длинный, стерильный коридор, точно вышедший из рекламного проспекта шестидесятых: плавные формы, гладкие стены с неоновой подсветкой, что тянулась вдоль пола тонкой линией. В воздухе отчетливо зудел густой запах озона, характерный для зданий, где электромагнитное поле всегда было немного выше нормы. — Кабинет 907-А. Пожалуйста, проходите, — сопровождающий указал на дверь, после чего сразу развернулся, уходя в обратном направлении. Эрвин подошел к секции, на секунду задержав взгляд на подвесной консоли в конце прохода. Там, на мелкой сетке мониторов, в режиме реального времени передавались изображения с камер наблюдения. На каждом экране — пустые коридоры, кроме одного. Там — он сам. Дверь кабинета ушла в паз с легким шипением, и Смит перешагнул порог. Помещение оказалось меньше, чем он ожидал, но внутри было странно комфортно. Теплый свет падал из потолочных кольцевых панелей, стилизованных под турбины реактивных двигателей. В углу стоял терминал записи — старомодный, тяжелый агрегат на магнитных лентах. Его панель управления мерцала янтарными огнями, точь-в-точь как приборная доска авианосца. Посреди кабинета — металлический стол и два глубоких кресла. В одном из них уже сидел мужчина в стерильно-белом халате — молодой, с зализанными бриолином волосами и идеальной осанкой. Он растянул губы в дежурной улыбке так, как учат на ведомственных курсах по профессиональной дистанции.   — Эрвин Смит. Добро пожаловать. Прошу, присаживайтесь. Вы уже проходили подобную процедуру? — Несколько раз, — чётко ответил Эрвин, садясь напротив. Кресло щёлкнуло под обивкой — встроенные сенсоры запустились автоматически, считывая пульс, температуру и биометрию через ткань форменного кителя. — Прекрасно. Тогда вы знаете: некоторые вопросы могут показаться личными. Отвечайте так, как считаете нужным, — врач кивнул на массивный магнитофон в углу. — Интервью записывается. Это необходимо для архивов Директората и внутренней статистики. Смит промолчал — этот протокол не требовал его комментариев, — и психолог, так и не дождавшись его ответа, нажал тяжелую клавишу на панели. Лента медленно поползла по кругу, издавая мерный, сухой треск — звук, ставший визитной карточкой любой государственной процедуры. — Как вы спали последние три ночи?   — Достаточно.   — Бывают ли у вас навязчивые воспоминания о прошедших операциях? — Мои воспоминания — это служебные отчеты. Они нужны для того, чтобы анализировать тактические ошибки, а не рефлексировать над ними. Врач машинально щелкнул автоматической ручкой, но в блокноте не сделал ни единой пометки. Выдержав паузу по учебнику, он продолжил: — Бывали ли моменты, когда вы осознавали, что ваш прямой приказ гарантированно пустит ваших людей в расход?   В глазах Эрвина на долю секунды промелькнула холодная тень, прежде чем он выдал ровный ответ: — Бывали моменты, когда штаб располагал недостаточным объемом оперативных данных. Но любые решения принимались строго в рамках текущей обстановки. — А случается ли такое, что вы чувствуете… — врач помедлил, — вину за принятое в бою решение? — Я работаю не с эмоциями, а с фактами, — отрезал Смит. Психолог снова замолчал и коротко мазнул пальцем по сенсорной панели терминала — на матовом экране услужливо мелькнула зеленая сетка диаграммы, отражающая частоту пульса и текущий уровень стресса допрашиваемого. Эрвин не стал на неё смотреть.   — Вас когда-нибудь преследовало ощущение, что ваши солдаты вам не доверяют? — Нет, — невозмутимо ответил Эрвин. — Почему вы так уверены? — Потому что в противном случае они бы просто не выполняли мои приказы, особенно под огнём. Психолог понимающе качнул головой, делая вид, что фиксирует этот маркер на бланке. На соседнем дисплее ЭЭГ выдавала идеальные, почти плоские пульсации — датчики не фиксировали ни единого сбоя в системе Смита. С самым безмятежным, невозмутимым видом врач задал следующий вопрос: — Во время прошлой операции были ли жертвы среди личного состава, которых объективно можно было избежать? — Были, — ответил Эрвин после едва заметной, секундной заминки. — Но на передовой невозможно отделить тактическую ошибку от общего боевого хаоса. — В момент выдачи координат для последнего выдвижения вы получили усеченный пакет данных от аналитиков. Это вызвало у вас затруднения при командовании?   — Да.   — Вы задавались вопросом: почему так произошло?   — Моя задача — действовать в пределах имеющейся информации. Не строить догадки, — Эрвин смотрел прямо. — Простите, майор, но я вынужден повторить свой вопрос, — с той же механической интонацией выдал врач. — Вы боитесь, что ваши солдаты вам не доверяют?   Эрвин чуть наклонил голову набок:   — Я уже ответил. — Иногда люди дают разные ответы, если повторить вопрос, — вежливо улыбнувшись, заметил врач. — Особенно если человек задумывается. Он перегнул страницу на планшете. — Кто-то из подчинённых вызывал у вас беспокойство в последнее время? — Нет. Снова повисла пауза. Эрвин едва заметно повернул голову, на автомате фиксируя периферийные звуки за стеной: далекий гул вентиляции, гудение силовых кабелей и едва уловимый шум лифтов. Психолог тем временем чуть подался вперед, упершись локтями в стол: — Личные качества. Интуиция, например — насколько она, по-вашему, критична для полевого командира? — В бою она иногда важнее любого приказа. — Тогда, можно сказать, вы склонны доверять себе больше, чем системе? Эрвин поднял тяжелый взгляд на собеседника и выдержал его чуть дольше положенного по этикету. — Я склонен действовать так, как считаю нужным. До тех пор, пока эти действия обеспечивают выполнение боевой задачи. — И последний вопрос. Каковы ваши принципы дисциплинарной политики? Что, по-вашему, формирует устойчивую лояльность в армии?   — Честность в приказах. Последовательность. И личный пример. Люди подчиняются не званию, а человеку, который готов идти в атаку первым. Запись завершена. Доступ ограничен. Хранилище: Архив 9-Г, сектор обороны. — Спасибо за ваше время, — психолог натянул обратно свою дежурную улыбку. — Вы выдали образцовый уровень самоконтроля. И впечатляющее подавление эмоционального импульса. — Уровень контроля не оценивается комплиментами, — сухо ответил Эрвин, поднимаясь. Он вышел в коридор ведомства, всё такой же стерильно-глянцевый. Эхо его тяжелых армейских шагов бесследно тонуло в пластиковых панелях облицовки. Спустившись на лифте в вестибюль, Смит пересек проходную и шагнул за двери, прямиком в слепящий утренний свет — Вашингтон встречал его душным, сухим жаром и вылизанным до блеска асфальтом правительственного квартала. На поверхности всё было тишайше. Эрвин не спешил уходить, ненадолго затормозив у подножия огромного экрана, вмонтированного в бетонную стену высотки. Пропагандистские лозунги сменяли друг друга на табло плавно, точно строчки операционного протокола: «Будущее сияет в свете мирного атома». «Завтра — это дисциплина сегодня». «Стабильность. Тишина. Победа». Всё вокруг выглядело чисто, ровно и организованно — весь этот мир жил по жесткому расписанию. И в этом расписании майору Эрвину Смиту было четко отведено его собственное, законное место. Сегодня утром — тренировка личного состава.  После обеда — встреча с офицерами гарнизона.  Завтра — возможно, всё повторится.  Ведь в Америке всё под контролем.