Перед вспышкой

Блеклый утренний свет цедился полосами сквозь ламели жалюзи, неохотно мазал по полу, по заваленному картами краю стола, пробирался в щели между канцелярскими папками — точно брезгливый тыловой ревизор, проверяющий, всё ли уцелело после ночной тьмы. В углу кабинета глухо тикали часы, каждым щелчком неумолимо подтверждая, что утро действительно наступило. В теле обнаружилась странная, почти подозрительная легкость — как после тяжелого шторма, когда разъяренные волны разбиваются о берег, а потом вдруг одномоментно стихают. Эрвин открывал веки медленно, боясь ненароком расплескать этот зыбкий покой.  В первые мгновения его настигла дезориентация. Он не в постели. Не дома. Не в бункере и не на передовой. Он в собственном кабинете, за рабочим столом. И вместо вчерашней боли, которая вскрывала ему левый висок так, словно туда забивали раскаленную арматуру, осталась только тягучая, тупая тяжесть. Не боль — отголосок. Он сидел полусогнувшись в кресле, шея чуть затекла, а ворот рубашки был расстегнут на две пуговицы. Рядом, на столе — полупустой стакан воды и блистер с таблетками, а под затылком — бережно сложенная вчетверо куртка. Не его. Эрвин осторожно, контролируя каждое движение, выпрямил спину — подспудно ожидая, что мигрень сейчас рванется на него с новой силой. Но, вопреки опасениям, в голове прояснилось, а в теле проснулась неожиданная собранность. Он сжал и разжал пальцы, чувствуя, как упруго отзываются сухожилия — он снова был в строю, готовый принимать решения и платить за них чужими жизнями. И, лишь убедившись в этом, он перевел взгляд влево. Там, на диване, в угловой тени сидел Аккерман. Откинув голову на жесткий валик, он тихо дремал. Пальцы на его руке, лежащей на колене, слегка подергивались — точно он и во сне продолжал наощупь перебирать кабели или щупать холодную сталь затвора. Острая щека упиралась в спинку дивана, а черные пряди волос растрепались сильнее обычного, небрежной, сизой тенью упав на лоб. Воротник рубашки был смят и чуть оттянут набок, обнажая бледную шею. Эрвин подумал, что никогда не видел его таким. Эта непривычная, почти болезненная небрежность ломала весь знакомый ему образ. Капитан больше не выглядел самым опасным орудием во всем гарнизоне — сейчас в нем проступало что-то поразительно живое и уязвимое. Эрвин удивленно застыл на месте, не в силах отвести взгляд. Леви. Он остался. На всю ночь. Что-то мельком, тонко кольнуло за ребрами, а воздух в кабинете, казалось, враз сделался плотнее цемента. Он смотрел на Аккермана дольше, чем позволяли правила приличия, смотрел неотрывно, с каким-то до конца не осознанным изумлением понимая, что перед ним сейчас не просто лучшая боевая единица батальона и даже не преданный подчиненный. Дело было не в звании и не субординации, а в том нехитром факте, что Леви просто остался сторожить его сон, когда это было совершенно необязательно. Эрвин не отвел глаз даже тогда, когда военный рассудок стал подсказывать, что за подобную сентиментальную блажь командиру стоит упрекнуть самого себя перед зеркалом. Внезапно, словно кожей уловив этот тяжелый, неотрывный взгляд, Леви коротко вздрогнул всем телом, и его глаза резко, в один миг распахнулись. Но вместо сонной пустоты или утренней растерянности в его зрачках сразу же зажглась привычная сухая ясность. Он чуть приподнялся, сменив позу, и в упор встретил взгляд Эрвина. — Очнулся, — хрипло обронил он всё ещё тёплым ото сна голосом. Эрвин чуть шевельнул подбородком, медленно расправляя плечи. — Ты… был тут всё это время? Леви отвел глаза, вероятно, этот вопрос прозвучал громче, чем ему хотелось. Узкая ладонь механическим жестом скользнула вверх, приглаживая растрепавшиеся за ночь черные пряди — точно в этом машинальном движении он пытался отыскать хоть какую-то защиту от чужого внимания. Он помедлил, подбирая слова.  — У тебя было паршивое состояние, — сказал он наконец. — Я не мог просто взять и уйти. Вдруг бы опять… — он неопределенно крутанул в воздухе кистью, так и не закончив фразу. — Таблетки подействовали, — отозвался Эрвин. — Спасибо, что помог. Леви безучастно пожал плечами, как если бы это его ночное бдение в углу дивана было делом рутинной службы, чем-то глубоко обиходным, не заслуживающим ни лишних расспросов, ни тем более благодарности. — Ничего особенного, — пробормотал он под нос. И тут же, явно силясь увести разговор в другую траекторию, добавил: — На базе и без того сплошная суматоха. Тут хотя бы тихо. Эрвин не отводил взгляда, фиксируя каждое изменение в его мимике. — Правда?..  Леви снова дернул плечом, и Смит запоздало понял, что этот его мягкий напор явно пришелся совсем не к месту. Но слова уже пошли наружу — рвано и упрямо, — казалось, что-то в Аккермане требовало немедленного оправдания, нужного, пожалуй, не столько Эрвину, сколько ему самому: — Я просто… черт его знает, что у тебя там в башке переклинило, — процедил он, и ладонь его снова прошлась по волосам. — Ты мог со стула свалиться. Виском об угол припечататься. Или таблеткой подавиться… Неохота было потом объяснять всем, как командир умудрился сдохнуть в собственном кресле от мигрени. Эрвин коротко, искренне усмехнулся. Внутри впервые за долгое время стало удивительно легко. В эту секунду, среди руин старого уклада, пока европейские столицы захлебывались в радиоактивном дыму, а Вашингтон исходил судорогами в закрытых кулуарах, здесь, в четырех стенах, этот угловатый, неловкий монолог умудрился не только вернуть Смиту почву под ногами, но и стать его единственной осязаемой точкой опоры. И сейчас, глядя на нахохлившегося, подчеркнуто отстраненного капитана, Эрвин впервые отчетливо осознал то, что годами принимал как должное. Аккерман ведь всегда присутствовал в его жизни как абсолютная константа, выходящая далеко за рамки субординации. Без каких-либо приказов Леви всегда оказывался рядом в нужные моменты и просто молча закрывал собой слепые зоны. Смит никогда не благодарил его за это, считая это естественной частью их общего механизма, но сейчас эта слепота показалась ему непростительной. — Спасибо, Леви, — еще раз, мягко поблагодарил он. — За все. Я… ценю это. Аккерман снова отвёл взгляд, но на этот раз — дольше. Густая тень от ресниц легла на скулу ломаным штрихом. — Брось, — отрезал он, обрывая эту паузу на полувздохе. — Лучше докладывай, что у нас по плану на сегодня. — Если за ночь ничего не случилось, действуем по прежней ведомости, — сказал Эрвин, возвращая голосу прежнюю серьезность. — Продолжаем учения. Ханджи еще вчера грозилась развернуть очередной эксперимент, который, по ее словам, может взорвать полбазы, но с пользой.  — Лучше уж эксперименты Ханджи, чем снова считать воронки на карте, — глухо отозвался Леви. Он выдохнул, потерев лицо ладонью, и поднялся с дивана одним резким, пружинистым движением. — Мне нужно… умыться, — бросил он уже от двери, не оборачиваясь. — Ты выглядишь лучше. Это хорошо. Дверь закрылась с негромким щелчком, и легкий сквозняк просочился из коридора, обдав кожу слабым воздушным потоком. Еще с полминуты Эрвин немного растерянно удерживал дверной проем взглядом, пока в коридоре затихали чужие шаги. Они служили вместе много лет — холодная, размеченная циркулярами вечность. Эрвин знал Аккермана как безупречную боевую машину, заточенную на четкое выполнение задач. Он не давал слабины, не жаловался, и уж тем более никогда не просил о помощи. Казалось, он состоял из одних прямых углов и стальных пружин.  Но сейчас, сам того не ожидая, Эрвин поймал себя на том, что пытается представить — каким бы оказался Леви, если бы с него заживо содрали форму, субординацию и эту вечную, отточенную годами собранность. Смеется ли он когда-нибудь вслух, до хрипоты в горле, до выступивших слез? Способен ли злиться так, чтобы часами не смыкать веки в темноте, прокручивая на подкорке несказанные слова? Или, напротив, забивает любую обиду под ребра так глубоко и плотно, что она просто перестает болеть? Личность Аккермана всегда оставалась для него уравнением со слишком многими неизвестными. И то, что сейчас, на пороге глобального краха, Эрвина вообще волновали подобные вопросы, было непозволительно. Он заставил себя оборвать эту мысль. Оттолкнувшись от стола, он подошел к окну, силой выдергивая себя обратно в гарнизонную реальность. За стеклом неохотно и хмуро просыпался мир, перенесший накануне последствия ядерного ужаса. За ночь, вопреки подспудному ожиданию худшего, не поступило ни единой экстренной директивы. Радары ПВО молчали, объявлений тревоги не было, только в Совете Безопасности не стихал яростный вой: страны то и дело перекладывали друг на друга ответственность, третьим кругом обсуждая произошедшее. Утренние сводки одна за другой обвиняли некую итальянскую террористическую организацию, незаконно завладевшую арсеналом тактических ядерных боеголовок, в беспрецедентном преступлении против человечества. Сценарий дальнейших действий оставался слепым пятном. Эрвин пытался просчитать хоть один рациональный исход, надеясь, что континентальные державы, воочию разглядев обугленные воронки на месте вчерашних городов, придержат свои ядерные амбиции. Хотелось верить, что у стратегов, чьи пальцы сейчас лежали на пусковых тумблерах, сработает банальный страх перед гарантированным взаимным уничтожением. Что они еще способны понять: следующий шаг станет не просто очередным витком эскалации, а полноценным концом цивилизации. Но глубоко внутри его не покидало стойкое ощущение, что обратный отсчёт уже запущен. История, сделав очередной круг, послушно вернулась в свое привычное, жестокое русло. Это было первое применение ядерного оружия в боевых условиях за тридцать два года — как раз с того момента, как над Японией отгремели последние залпы Второй мировой. Тридцать два года — ровно столько потребовалось человечеству, чтобы, зализав прежние раны, вновь начать процесс саморазрушения. Этого времени оказалось достаточно, чтобы выжать из планеты почти все залежи урана, опустошить недра, покрыть континенты шрамами шахт и, наконец, снова схватиться за бомбы. Несмотря на произошедшее, с самого утра на базе стояло почти монастырское спокойствие. В коридорах связистов больше никто не орал, посыльные не рвали подошв по асфальту плаца, не захлопывались нервно двери канцелярий. Казалось, все переварили этот первый, парализующий шок и смирились с неизбежностью наползающей тьмы. Если третья мировая война действительно началась вчера за обедом, то какой смысл рвать жилы в судорогах бессмысленной суеты? Ни один батальон — будь он хоть трижды дисциплинирован, окован в лучшую броню и обучен до автоматизма — не мог перевесить чашу этих весов. Слишком высоко теперь находились те кабинеты, где принимались окончательные решения. Жизнь на Земле вновь сделалась заложницей холодных расчетов и шатких союзов ядерных держав. Уставной распорядок, впрочем, никто не отменял: сразу после утреннего развода старшие офицеры потянулись на полигон, а к исходу дня планировалось загнать на стенды основную массу личного состава. Тяжелый, утробный гул лазерных винтовок с каждым новым циклом отзывался в ребрах неприятной вибрацией. Эрвин стоял в паре шагов от линии безопасности, наблюдая, как ослепительно-белые лазерные иглы с шипением высекают искры из толстенных титановых плит. От нового оружия не было ревущего огня, под сапогами не звенела россыпь гильз, не требовалось привычным движением вколачивать магазин в приемник — всё, что так долго было привычным, теперь становилось пережитком. Эрвин поднял ствол экспериментального излучателя медленно, почти церемониально, внутри ощущая себя так, будто он исполняет древний, зафиксированный в секретных наставлениях ритуал, за которым сверху наблюдают мертвые боги. На прицельной планке с сухим писком мигнул зеленый неоновый диод — автоматика подтвердила захват мишени, выдавая разрешение на выстрел, — и Эрвин плавно выбрал ход спуска. Луч сорвался с фокусной линзы беззвучно, короткой иглой прошив триста ярдов полигонной тишины быстрее, чем человеческий зрачок успел зафиксировать это движение. Смит плавно опустил оружие и медленно вытолкнул из легких накопившийся воздух; ему показалось, будто вместе с этим выдохом он окончательно лишился последних крупиц своей человечности. Это было не просто оружие будущего. Это было будущее. — Отличное попадание, сэр, — послышался голос техника за спиной. «Хуже будет, если придётся делать это по живым», — мысленно ответил Эрвин. Он вновь опустил взгляд на приборную коробку, которая все еще дышала в ладони сухим, ламповым теплом. Железо внушало ощущение абсолютного контроля над пространством, точно шептало на ухо: теперь ты здесь закон. Но Эрвин понимал, что всё было с точностью да наоборот. Он лично читал все отчеты, разбирался в схемах, чтобы прийти к выводу о том, что эта вещь никогда не проектировалась как инструмент для рядового окопного военного. Ведь с этой безжалостной силой приходила и новая уязвимость. Пыль, влага, жара — что угодно могло вывести лазеры из строя. И если такое случится в бою, если солдат останется один на один с мёртвой винтовкой в руках, среди пепла и радиации… тогда цена этих технологий станет слишком высокой. — Температурное реле, — хмуро пробормотал Эрвин вслух. — Перегрев уже на шестом выстреле. — Это нормально, сэр, — отозвался один из техников, появляясь у него сбоку. — Новая система всё ещё в стадии адаптации. Блокировка сработает, если уровень поднимется выше нормы. Эрвин молча качнул подбородком. Блокировка. Да, теперь оружие думало за человека. Оно могло запретить стрелять, если посчитает, что это опасно. Но Смит, прошедший не одну кампанию, видел в этой инженерной заботе лишь скрытую угрозу. Чуть поодаль, у монтажного верстака, Ханджи яростно вколачивала в уши бледного Моблита принципы фокусировки усовершенствованного линзового узла. На бумаге всё выходило гладко: оператор получал возможность легким поворотом реостата настраивать луч — либо аккуратно плавить танковую обшивку, либо, напротив, выжигать исключительно мягкие органические ткани. Медицинские применения, говорили они. Гуманизация войны. Эрвин ощутил, как что-то неприятно скрутило в солнечном сплетении, точно само это словосочетание — «гуманизация войны» — оскорбляло память о людях, которых он терял. Война не может быть гуманной. Даже если не проливается кровь, даже если плоть не рвётся, человек всё равно умирает. И убивает. Он перевёл взгляд на Леви. Тот двигался с оружием по огневому сектору, не обращая внимания ни на что вокруг. Эрвин сдержанно, но с неким внутренним удовлетворением наблюдал, как он методично меняет позиции, коротким щелчком реостата корректирует фокус и стреляет снова. Оружие в его пальцах казалось не новейшим министерским капризом, а естественным продолжением костей и сухожилий. Леви не морщился от белых вспышек. И уж точно не выказывал удивления. Лазеры, похоже, не производили на него никакого впечатления. Он принял эту ламповую автоматику просто как очередной инструмент, как новый способ делать то, что он умеет лучше всего — выживать. И убивать. Когда Аккерман пронесся мимо, на ходу выдергивая раскаленный блок термобатареи с грациозной, почти живодерской уверенностью, Ханджи бесшумно притерлась плечом к сукну эрвиновского кителя. Не поворачивая головы, уставившись Леви в спину, она негромко, словно между делом, обронила: — Ты заметил? Он всегда стреляет лучше, когда знает, что ты смотришь. Эрвин лишь едва повел бровью, но взгляда от огневой позиции не отвел. — Он всегда стреляет хорошо. — Ну да, — протянула она, усмехаясь, — но сейчас прямо-таки вдохновлённо. Не находишь? Оставив эту реплику висеть в душном воздухе, она как ни в чем не бывало вернулась обратно к верстакам, оставив Смита один на один с её неудобной проницательностью. Эрвин проводил ее взглядом, чувствуя, как слова Ханджи едва уловимым акцентом ложатся на его собственные недавние мысли о Леви. — Стрельба короткими сериями, — громко скомандовал Майк чуть поодаль, тяжелым баритоном без труда перекрывая гул зарядных станций. — Не перегревайте ствол, эта штука обижается. Окрик Захариуса вернул Эрвина к реальности. Напоследок обведя взглядом выжженное белыми бликами пространство полигона, он передал винтовку подошедшему лаборанту и шагнул прочь из огневого сектора. Теперь все передавалось в руки техников и инструкторов, тех бедолаг, кто часами должен был объяснять рядовым, как удержать оружие так, чтобы не перегреть модуль и не сжечь себе роговицы. Эрвин знал: это займёт весь день. И, возможно, ночь. Однако вернуться в тишину своего кабинета ему так и не удалось: к полудню пришел срочный вызов на закрытый брифинг. Экстренное совещание собрали в полумраке оперативного зала, прошитом сизым, фосфорическим сиянием проектора. Карта северного побережья — четкий спутниковый снимок, густо залитый наползающими друг на друга тепловыми пятнами, — занимала полстены. Анкоридж, еще пару лет назад числившийся городом, теперь в рапортах именовался коротко и стерильно: «зона». Так было проще штабным. На снимках эта территория выглядела мертвым, выжженным пятном. Бесконечные ядерные испытания в океане и разработка климатического оружия на севере окончательно доконали и без того хрупкую ионосферу. Из-за плотных электромагнитных фронтов и штормов климат здесь деформировался, превратив целый регион в слепой сектор, зажатый между вечной тьмой и мерзлотой. Последние несколько недель разведка то и дело фиксировала в этой глухой полосе странные, необъяснимые всплески инородной активности. Аналитики спорили, списывая аномалии то на испытания тектонического оружия СССР на соседней Чукотке, то на помехи оборудования, но вчерашний день подвел под этими спорами черную черту. Фиксируемые датчиками аномалии теперь росли в геометрической прогрессии, превращаясь в прямую угрозу. — Это последние данные, — Закклай с металлическим шорохом перелистнул плотную канцелярскую папку. — Вчерашний дозор пробивался к приливной полосе почти двадцать часов. На обратном марше — минус двое. Один, судя по датчикам, схватил критическую дозу на рельефе. Второй пропал в секторе 5-Б. Пока числится как «неопознанная потеря». Эрвин всматривался в светящуюся графику, где разорванные артерии дорог, вывернутые наизнанку мосты и проплешины выжженной тундры сливались в один сплошной шрам. — Здесь, — тяжелый палец генерала указал на отметку у подножия скал, — зафиксирован свежий очаг. Осколков нет, а следы радиации критические. Похоже, использовали тактический заряд, но скрытно, черти. — Ближневосточный сценарий, — подал голос кто-то из аналитиков в первом ряду. — Противник окопался в северо-западных подступах, — продолжал Закклай. — Предполагают, основной удар будет не с моря. На экране сменяли друг друга серые зернистые кадры: тени в бездонных ледяных трещинах, взломанные торосы, обугленные остовы гусеничных тягачей и редкие, вмерзшие в наст человеческие контуры.  Значит, рубеж обороны был окончательно смят. Враг зажимал их в тиски, имея на руках реальные аргументы, а армия встречала эту угрозу с неизученным оружием в руках да наспех отпечатанными инструкциями. И время стремительно заканчивалось.

***

Следующие два дня прошли в учениях и звенящем, нервном ожидании. Из Центра не поступало никаких директив, но по тому, как спешно штаб округа стягивал к складам транспортные борта, было понятно, что что-то назревает. На третий день Эрвина снова задернули в оперативный отдел для уточнения карт — летучка затянулась до самого вечера. Когда он наконец выбрался на воздух, солнце уже заваливалось за периметр базы. Со стороны дальнего полигона долетал рваный гул — учения не прекращались ни на минуту. Эрвин остановился у сетчатого ограждения, и резкий порыв ветра немного протрезвил гудящую от бесконечных согласований голову. Анкоридж… Одно название заставляло внутренне подобраться. Он понимал, что операция начнется скоро. Всё упиралось лишь в плотность облачности над Беринговым проливом да в расторопность вашингтонских писарей, которые, возможно, прямо сейчас, склонив лощеные проборы над секретными папками, вписывали их батальон в расходные статьи грядущего наступления. По уму следовало бы запереться в канцелярии — пролистать свежие аэрофотоснимки по Аляске, может, подбить ведомости. Но, срезая путь к административному корпусу через тыловые задворки базы, Эрвин приметил приоткрытую створку одного из старых полуангаров. Из щели тянуло шуршанием сухой соломы, ленивым собачьим поскуливанием и — смехом, живым и настоящим, звуком из довоенного прошлого, которому трудно было найти место между ядерными ударами и схемами лазеров. Внутри помещения пахло госпитальной сыростью, шерстью и камфорой. Старую ремонтную мастерскую с высокими решетчатыми окнами под самым потолком интенданты приспособили под ветеринарный загон для покалеченных служебных псов. Собаки, получившие ранения в бою или пострадавшие на испытаниях, теперь находились здесь. Их лечили, адаптировали, готовили к возвращению… или просто давали спокойно дожить. Эрвин придержал шаг у самого косяка, всматриваясь в матовую глубину бокса. Петра Рал, опустившись на колени прямо на солому, аккуратно обрабатывала рану небольшому терьеру. Чуть поодаль, на низком табурете у вольера сидел Леви. Крупный северный маламут с забинтованной передней лапой вбивался тяжелым лбом в его колени с настойчивостью, от которой трудно было отмахнуться. Леви не гладил его, а просто сидел, заземлив ладонь на загривке пса. Ханджи восторженно вопила рядом, удерживая за шкирку лопоухого щенка-переростка. — Не думала, Леви, что ты сдашься, — усмехнулась она, — этот красавчик сам тебя выбрал? — Он просто не отстал, — сухо бросил Леви. — Наверное, идиот. — Или умный, — негромко заметил Эрвин, делая три шага в глубь помещения. Офицеры обернулись одновременно. Петра растерянно охнула и тут же поспешно поднялась на ноги, отряхивая колени от приставших соломинок и пытаясь спрятать за спину испачканные в камфоре руки. На лице Ханджи привычно играла шальная, полубезумная улыбка, а вот Аккерман выдал тот самый свой взгляд, который обычно придерживал для внезапных проверок комендатуры. А еще Эрвину показалось, что на секунду в его зрачках ворохнулось тщательно замаскированное смущение. — Не думал застать вас в этом секторе, — продолжил Смит, кивком разрешая Петре опустить руку, которую она уже привычно вскинула к виску в приветствии, и обвел взглядом вольеры. За сеткой дремали псы самых разных кровей — породистые дозорные овчарки, поджарые гончие связистов, грузные лабрадоры санитаров. Почти у каждого на боку или лапе белел въевшийся в шерсть марлевый отрез. Часть собак лежала неподвижно, закрыв глаза или уставившись в резиновый настил, другие провожали майора взглядом. Один крупный палевый кобель с туго перетянутыми ребрами встретил взгляд Эрвина в упор, не мигая. В его умных глазах читалось настороженное ожидание; точно он догадывался, что именно этот человек в застегнутом кителе и с тяжелой поступью представляет ту самую бездушную армейскую машину, которая сначала гнала их на передовую, а теперь заперла здесь. — Эти ребята заслужили покой не меньше, чем мы, — Ханджи поскребла ногтями за ухом привалившегося к сетке черного ретривера. — А может, некоторые из них и больше. Перешагнув через кучу соломы, Эрвин тяжело опустился на корточки рядом с Аккерманом. Капитан даже не шелохнулся, лишь убрал ладонь с загривка маламута. — Как зовут? — спросил Смит. — Никак, — после короткой паузы ответил Леви. — По бирке — «тридцать четвёртый». Ему снесло плечо на юге, говорят, в Карачи. Работал с рейдовой группой, вытаскивал раненых. Вернулся с половиной костей. Пёс, точно подтверждая сказанное, по-своему доверчиво ткнулся мокрым носом Леви в бок. Эрвин протянул руку, коснувшись жесткой шерсти на загривке — под пальцами перекатывались плотные узлы мышц. Пес перевёл на него тяжёлый, не по-животному спокойный взгляд, и Смит подумал, что слишком часто он видел это выражение у солдат, которым удавалось выбраться из настоящей мясорубки. — Этот дурак всё равно бы побежал, даже если бы знал, чем всё кончится, — негромко добавил Леви. — В этом их суть. — Комендатура вернет его в строй? — спросил Эрвин, выпрямляя спину. — Не знаю, — Леви так и не поднял головы. — Придет распоряжение — запрягут и покалеченного. У него в формуляре права голоса не прописано. Слова эти значили наверняка куда больше, чем просто комментарий к судьбе собаки, но Смит не стал развивать тему. Он лишь заметил, как напряженная спина капитана едва заметно расслабилась, когда маламут снова ткнулся ему в ладонь. — Думала, зайдем на пару минут, — Ханджи шумно потянулась, заставив суставы хрустнуть. — А мы тут уже добрых полчаса солому топчем. — Жаль, что мы не можем остаться подольше, — негромко отозвалась Петра. Она бережно опустила перебинтованного терьера обратно на подстилку и потянулась к жестяной коробке, чтобы убрать остатки бинтов, но закончить ей не дали. Тяжелый, торопливый топот армейских ботинок заставил всех мгновенно подобрать сонные позы. В проеме вырос запыхавшийся дежурный лейтенант. В побелевших пальцах он крепко сжимал запечатанный пакет с красной полосой срочности. — Сэр, — на одном дыхании выдавил он, вытягиваясь перед Эрвином по струнке, — приказ из штаба округа. Только что приняли по закрытому каналу. Эрвин шагнул навстречу и забрал пакет; клейкая лента поддалась с сухим, трескучим надрывом. Смит развернул бланк и быстро пробежал взглядом по жирным машинописным строкам, впитывая сухие канцелярские формулировки. «Операция «Северный фронт». Подготовка подразделений с 06:00 завтрашнего дня. Район переброски — западная Аляска. Назначение: 101-й батальон».

***

Случилось то, что должно было случиться. Объявление о начале операции хоть и не стало для Эрвина неожиданностью, но он до последнего надеялся, что у них в запасе будет еще хотя бы пара недель. И хотя далекий Анкоридж в текстах радиограмм на первый взгляд выглядел куда пристойнее ядерных испытаний в Канаде, однако даже прожженные окопники из штаба не могли взять в толк, какая именно смерть может караулить их там, среди вечной мерзлоты и ослепшего от магнитных бурь неба. В шесть утра на плацу собрали построение. Пронзительный ветер трепал углы батальонных вымпелов, резкое солнце ловило блики на латунных бляхах ремней. Эрвин стоял перед затихшим строем, сцепив пальцы за спиной — высокий и идеально прямой. И даже при большом желании в его твердом взгляде нельзя было разглядеть ни малейшего следа подспудной тревоги.  — Сто первый батальон, слушай директиву генерального штаба, — его плотный баритон расколол утренний воздух. — Подтвержден маршрут развертывания в северной оперативной зоне. Срок на укомплектование эшелонов — до конца недели. В наши задачи входит зачистка приливных флангов, удержание береговой линии, контроль энергетической инфраструктуры. По шеренгам прокатился сдержанный шепот. Призывники из майского пополнения, еще не привыкшие к эрвиновскому тону, тревожно косились на сержантские шевроны, выглядывая признаки той самой паники, которую пытались подавить в себе. Ветераны же просто смотрели с мрачным молчанием. — Обучение лазерным установкам — ежедневно, с десяти до шестнадцати. Кто не сдаст норматив, будет переведен в тыловую команду обеспечения. Личные письма к отправке сдать цензорам до вечерней поверки. После отбоя — режим полной радиотишины. Когда построение распустили и плац запестрел расходящимися взводами, Эрвин остался стоять у флагштока. Солдаты текли мимо него привычными руслами, кто на стрельбище, кто в ангары. Ханджи уже костерила лаборантов у грузовика, заваленного ящиками с термобатареями. Майк угловатой, пружинящей походкой мерил асфальт в сторону полигона. Весь этот огромный человеческий механизм, повинуясь короткой бумаге из округа, привычно рассыпался на сотни мелких операций. Эрвин поднял подбородок, всматриваясь в блеклую высотную синеву. В Америке ничего не изменилось. Из открытого окна дежурной канцелярии по-прежнему несся беззаботный, лакированный голос столичного диктора. Ламповый приемник захлебывался новостями об очередном шаттле, благополучно причалившем к орбитальной сборочной платформе. На командном столе в штабе лежали утренние выпуски газет, пестревшие жирными заголовками о прорывах в роботизации заводов Детройта и рекордах урановой выработки. На европейскую катастрофу были выделены три сухие строки мелким шрифтом на последней полосе.  Казалось, будто материк сознательно зажмуривался, боясь повернуться лицом к полыхающему за океаном пожару. Будто бы, если не вписывать это пламя в утренние радиопрограммы, оно само собой рассосется между печатными строками. Эрвин глубоко вдохнул. Впереди были бесконечные несколько суток, расписанные с дотошностью казенного календаря: совещания с командованием, сверка накладных, доклады лейтенантов и визиты ревизоров из службы снабжения округа. Информацию он переваривал понемногу, ни с кем не делясь мыслями. Он смотрел на карту, смотрел на строки разведданных, на заметки аналитиков и силился вычислить не только траекторию наступления, но и цену, которую они заплатят.  В грузовой зоне натужно выли дизелями тяжелые погрузчики, таская трехтонные ящики с новыми модулями, кабелями, аккумуляторами. От штабелей несло свежей нитроэмалью — некоторые блоки доставили прямо из сборочных цехов, минуя полигонную обкатку. Пожилой интендант, с вечной складкой между бровей, доложил, что стабилизаторы для двух ключевых модулей задерживаются, а полтора процента блоков выдали брак при проверке давлением — «не критично», по версии завода. По его — критично. — Чуть прыгнет напряжение на шине, и у тебя не винтовка, а глухая болванка, — проворчал он, сплевывая на асфальт. — Ладно если просто не выстрелит. А ну как дугой в лицо плеснет?  Интендант был прав. Эрвин стиснул челюсти, чувствуя, как под ложечкой разливается бессильная злость на всю эту чертову спешку. На то, что солдаты будут учиться убивать новым оружием уже на передовой, платя за ошибки кровью. Молча завизировав дефектную ведомость, Эрвин отдал распоряжение сержантам перебрать партию вручную и взял курс на санитарный пропускник, где требовалось подписать протоколы готовности у медиков. В насквозь проспиртованном приемном покое медблока у стола сидел незнакомый человек, высокий, худой, с темными провалами вокруг глаз — хронический недосып явно давно стал деталью его личной анатомии.  — Военврач третьего ранга Флауэрс, — представился он, неторопливо поднимаясь навстречу майору и протягивая узкую сухую кисть. — Прикомандирован из госпиталя Пенсильвании для усиления батальона на период развертывания. Специализируюсь на полевой хирургии, плюс прошел спецкурс по радиационным поражениям. Говорят, у вас специфические ранения возможны — плазменные ожоги, рефракционные травмы глаз. Эрвин коротко пожал протянутую ладонь, и его накрыло неопределенным чувством. Что-то в этом человеке выбивало его из ритма — наверное, это был его взгляд. Казалось, как будто он уже заранее видел, как Эрвин умрёт — не в анкориджском снегу, а в полевом лазарете, со вспоротой грудной клеткой и пустым взглядом. — Простите, майор, — вдруг негромко обронил доктор, задержав пальцы на завязках халата. — Мне кажется, мы уже встречались. Семьдесят второй год, Ближний Восток, Ливанская кампания. Вы ведь тогда были в составе Третьего ударного корпуса? Эрвин помедлил с ответом. Да, был. Был и все эти годы упрямо вымарывал из головы те три месяца — и ту удушливую, плавящую каски жару, от которой сутками раскалывалась голова, и марлевые фильтры на окнах, забитые рыжей пылью, и вечный песок, скрипевший на зубах даже после спиртовой промывки, и брезентовые мешки, уложенные штабелями на погрузочных площадках. Ливан был выжжен в его памяти до самого скального основания. Эрвин смутно вспомнил одного полевого медика — очень молодого, с подрагивающими при каждом наложении шва пальцами. Возможно, это был он. — Мы оба выжили, — только и сказал Смит. — Надеюсь, в этот раз список погибших будет короче. К вечеру все отчёты были подписаны. Медики скрылись в стерильной глубине лазарета, инженеры заканчивали возиться с фреоновыми капсулами охлаждения излучателей. У распределительного щита двое связистов из недавнего призыва вполголоса делились слухами: — …сводки врут, батя пишет, что китайские эшелоны уже вышли к Берингову. — Хорош травить, у округа там два ракетных крейсера на рейде. — Ну и где твои крейсера? Спроси у парней из дозора, почему с той стороны побережья третьи сутки ни одного телетайпа не пробилось… Солдаты разом прикусили языки, едва заметив вынырнувшую из-за угла фигуру командира. Эрвин даже не замедлил шага, держа курс в дальний северный сектор базы, где лаборанты упаковывали последние генераторные ящики. Требовалось лично закрыть на замок этот день. Следующие трое суток промелькнули в беспрерывном ритме погрузки, учений и совещаний. Эрвин даже перестал ездить домой на ночь — не было ни времени, ни смысла, тогда как подготовка к операции пожирала каждую свободную минуту. Ночевал он у себя в кабинете, спал в форме, не раздеваясь, только расстёгивал ворот, чтобы горло не давило. Утром плескал в лицо водой из умывальника, пил остывший кофе и снова втягивался в ту же круговерть. Последний оперативный разбор перед отправлением состоялся накануне. Набившиеся в душный штаб офицеры докладывали по очереди, шла долгая монотонная сверка накладных, маршрутных листов и оборонных рубежей. По докладам разведки, китайские войска уже заземлились на западных подступах к Анкориджу, забивая шурфы под бетонные надолбы. Эрвин изучал карту, внешне оставаясь абсолютно спокойным, пока офицер связи, чуть понизив голос, не прервал общую дискуссию: — Сэр, только что пришла молния. На севере Канады взорван спецзаряд большой мощности в рамках учебных испытаний. Подробных данных из округа еще нет, но спутники уже фиксируют критический скачок температуры в стратосфере. Если ветер переменится, радиоактивный шлейф накроет береговую линию Анкориджа за двое суток. То есть как раз к нашему прибытию. Эрвин молча кивнул, делая короткую пометку карандашом на полях карты. Это могли быть они, если бы судьба не распорядилась иначе. Что сейчас творится с теми, кого бросили туда вместо его людей, одному богу известно. Пожалуй, так бы Эрвин и выразился — если бы вообще верил в бога, а не в слепую канцелярскую лотерею, которая одним росчерком пера дарует жизнь или стирает в пепел. Краем глаза Эрвин отметил, как Леви едва заметно, одним движением подбородка, обозначил это известие. Капитан сидел всё так же каменно, привычно сжавшись в сухую пружину, лишь на мгновение застыв всем телом, словно прислушиваясь к чему-то. И тогда Эрвин вдруг вспомнил, что Леви родился где-то под Квебеком — в той суровой, франкоязычной провинции на самом краю материка. Простой факт, который раньше казался лишь ничего не значащей географической отметкой в его личном деле, теперь обрел совсем другой вес. Там, на севере, у Аккермана когда-то был дом, который их собственное правительство только что превратило в ядерный полигон. Невольно Эрвин подумал о том, как много линий сошлись сейчас, в этом моменте: прошлое и настоящее, неназванные травмы и будущие раны.  И снова вернулось это параноидальное чувство — будто он стоит не на пороге операции, а на краю мира, который продолжал упрямо существовать, пока штабные чины старательно, миля за милей, вымарывали его со своих топографических карт. Эрвин вернулся к себе в кабинет далеко за полночь. В вязком полумраке, наткнувшись взглядом на покосившуюся дверцу дубового шкафа, которая уже полгода раздражающе поскрипывала при каждом сквозняке, он остановился. В горле мертвым грузом стоял сухой, соленый привкус предстоящей операции, в голове наперебой спорили тактические доктрины, а руки… руки требовали какого-то самого простого, понятного физического действия, чтобы окончательно не тронуться умом. Он выдвинул нижний ящик тумбы, пошарил в хламе и достал старую, тяжелую отвертку с потрескавшейся от времени пластмассовой ручкой. Скинул китель, аккуратно пристроив его на спинку кресла, закатал рукава рубашки до локтей и опустился на одно колено прямо перед перекошенным дубовым боком. Металл старых петель оказался холодным, упрямым, покрытым слоем казенной смазки. Эрвин методично, со скрипом вкручивал разболтавшийся винт, ловя пальцами тугой, упористый ход резьбы, и с каждым оборотом инструмента чувствовал странное, глубинное умиротворение. Мир за стенами плавился в преддверии третьей мировой. На Аляске вовсю готовились к высадке китайских десантных тягачей. А командир батальона стоял на коленях на казенном паркете и молча чинил гребаные петли. Смит поймал себя на мысли, что если с этой заполярной операции он не вернется, после него останется этот кабинет, ворох секретных рапортов и вот этот ровно закрывающийся шкаф. А его собственный дом в пригороде и вовсе останется пустовать мертвой коробкой. Эрвин воевал всю свою сознательную жизнь, и, если лишить его погон и приказов, окажется, что кроме войны у него не водилось вообще никаких увлечений. Он не собирал марки, не умел ловить рыбу нахлыстом, не копил редкие виниловые пластинки. У него не было друзей, кроме сослуживцев, а из людей, которые когда-то любили его, в живых не осталось ровным счетом никого. Отец погиб в окружной тюрьме, а старые школьные приятели просто затерялись где-то в суете прожитых лет, обзаведясь своими семьями и чужой, далекой от него жизнью. «Мы все здесь — солдаты, у которых давно уже нет личного прошлого, а будущее ограничено только следующей операцией», — подумал Эрвин, тяжело поднимаясь во весь рост и убирая инструмент обратно в ящик. Дубовая дверца закрылась с правильным стуком.