Перед вспышкой

В тренировочном зале было прохладно и хмуро. Старые люминесцентные лампы под потолком то и дело моргали, треща пересохшей проводкой, и каждый раз, когда свет на долю секунды дох, а потом со скрипом возвращался, по залу проносился противный утробный зуммер. Леви пришел раньше, чем нужно. Была у него такая привычка, которая за годы службы переросла уже в неосознанный рефлекс — приходить, куда бы то ни было, раньше назначенного времени. Будь то совещание у Эрвина, погрузка на полигоне или обычная тренировка, Леви всегда оказывался на месте первым — так можно было спокойно перевести дух и разложить все по полочкам в голове. У дальней стены трое сопливых пацанов, которым на вид едва исполнилось по двадцатке, неуклюже, точно мешки с отрубями, отрабатывали падения. Один из них уже уродливо кривился и держался за левое плечо, судорожно сжимая зубы, чтобы не выдать позорный стон перед остальными. Леви только покосился в их сторону, но лезть с ценными указаниями не стал — не его взвод, не его проблемы, пускай их сержант с этим утилем трахается. Капитан скинул берцы, впритирку выставил их у стены и ступил босыми стопами на холодную резину матов. Разминался он вполсилы и как-то отстраненно, без излишней показухи, хоть и за обманчивой легкостью, с которой боевые связки плавно перетекали одна в другую, крылись тысячи часов изнурительной муштры. Малолетки в конце зала тем временем принялись перешептываться:  — Слышь, говорят, он на Ближнем Востоке целый вражеский штаб в одиночку вырезал…  — Ага, командир его потом оттуда лично в свой отряд перевел. Но Леви даже глазом не повел в их сторону. Он смотрел на дверь, из-за которой вот-вот должен был появиться Эрвин Смит.  И когда та отворилась, он заметил это первым.  Как и заметил то, что прошлой ночью Смит не спал ни единой минуты. Не то чтобы командир выглядел как конченый доходяга — Эрвин вообще никогда не позволял себе выглядеть плохо, сколько бы суток не провел на ногах, и сейчас внешне он оставался точно таким же, как и восемь часов тому назад на крыше. Но тяжелые глаза его смотрели куда-то сквозь Леви, мимо рекрутов и вообще мимо всего, что находилось в этом зачуханном зале. Казалось, в них копошилось слишком много напряженных мыслей. А в шесть утра, когда нормальные мужики еще хайло продрать не могут и двух слов связать не в состоянии, такого груза на ровном месте не случается. Леви поймал себя на том, что ведет его взглядом, вылавливая эту призрачную трещину в командирской броне. И сам не понимал, зачем это делает. — Утро, командир, — отчеканил он сухо, скрестив руки на груди. — Видок такой, будто ты всю ночь ядерный полигон патрулировал. Эрвин слегка дернул уголком губ, и Леви почему-то кольнула мысль, что даже эта слабая, дежурная усмешка стоила Смиту приличных внутренних усилий. — Почти угадал. Аккерман лениво повел плечами, принимаясь крутить и разминать запястье без особой на то нужды, просто чтобы занять руки. — Я пришёл раньше. Уже успел разогреться. — Тем лучше, — обронил Эрвин, на ходу скидывая форменную куртку и оставаясь в одной серой тренировочной футболке. Леви мимоходом зафиксировал, как туго натянулись мышцы на предплечьях, когда тот жестко сжал и разжал пальцы, проверяя хват. Смит явно собирался пахать до кровавого пота, но, судя по всему, нужен ему сейчас был не столько плановый мордобой, сколько легальная возможность наглухо вырубить перегруженную голову. Хапкидо — восточное искусство, которое Эрвин несколько лет назад встроил в обязательную программу подготовки офицеров, — Леви поначалу вообще в грош не ставил. Ритм казался ему чересчур пижонским, плавным и мягким — в общем и целом, не его стиль. Но после первой же пары спаррингов, когда Смит технично уложил его на лопатки, даже не нанеся ни одного прямого удара, а просто сместив центр тяжести Аккермана одним легким движением корпуса, капитан свое мнение быстро изменил. Вещь оказалась убойная. Они встали на мате друг напротив друга, и сопливая зелень в другом конце зала моментально притихла и замерла — спарринг командира и капитана для малолеток явно был зрелищем поинтереснее своих тренировок по методичке. Эрвин пошел в атаку первым. Выдал рывок резко, одним движением сократив расстояние, и Леви едва успел выставить жесткий блок, отступая на полшага назад, чтобы смазать траекторию. Он ювелирно увел чужой выпад в сторону, перехватил инерцию массивного командирского корпуса и тут же огрызнулся в ответ коротким, рубящим ударом снизу. Бой они вели молча, скрупулезно выверяя углы атаки. Со стороны эта их глухая возня выглядела злой и какой-то инстинктивной — так дерутся бродячие псы за кость или суку. Эрвин не жалел веса: шел напролом, давил, вбивал тяжелые ладони в блоки, пытаясь сломать траекторию, выкрутить сустав, подмять под себя. Леви брал другим — вертелся ужом, уходил с линии удара за долю секунды до него, методично вылавливая мертвые зоны оппонента. Он был быстрее, но Эрвин был тяжелее и опытнее, он просчитывал Леви на шаг вперед, и было в этой его манере вести бой что-то по-учительски покровительственное. Леви это бесило. И одновременно подстёгивало. Оба уже надсадно хрипели, и рваные звуки частого дыхания эхом разносились по залу. Эрвин работал до раздражения точно, хотя и было видно, что он вымотан. Леви пару раз сбивал ритм, провоцируя, но каждый раз Эрвин угадывал, как ответить. До тех пор, пока один раз всё-таки не промахнулся. Для Леви этого хватило с головой — он рванул вбок, сбивая Смиту опорную ногу, и весом всего тела обрушился сверху. Командир рухнул на мат грузно, со сдавленным глухим стоном — из легких махом выбило весь воздух. — Молчишь сегодня, — выдохнул Леви. Он сидел на чужой груди, чувствуя, как под коленями ходит ходуном мокрая, горячая футболка Эрвина. Слюна во рту стала соленой. Он смотрел сверху вниз, прямо в нечитаемые глаза командира, и уголок его губ чуть дернулся вверх. — Обычно ты сразу начинаешь разбирать мои ошибки. Этот выпад Эрвин оставил без ответа. Полежал несколько секунд, бездумно глядя на него в упор, а затем, стоило Леви слезть, уперся ладонями в мат и поднялся — медленно, словно собирал себя по частям после взрыва. Они сошлись снова, но теперь уже без размашистых выпадов, а почти вплотную, перейдя в глухой клинч. Эрвин жестко заблокировал предплечья Леви, прижимая к себе, пока он сам, уткнувшись лбом в чужое жесткое плечо, пытался подсечь Смиту корпус. Капитан хрипел от натуги, пока пальцы его вслепую нащупывали запястье командира — кожа была скользкой от пота, под пальцами бешено колотился чужой горячий пульс. Леви моргнул, и в этот миг понял, что потерял счет времени. Он должен был провести болевой, рвануть руку вниз, но пальцы задержались на запястье чуть дольше, чем того требовал приём. Взгляд невольно увяз в светлой щетине на чужой щеке, переполз на губы. Эрвин вывернулся резко, силой, полностью ломая захват. Короткий, брутальный залом, удар корпусом — и теперь уже Леви впечатался лопатками в мат так, что из глаз посыпались искры. Смит навалился сверху всем своим медвежьим весом, перехватив обе руки Аккермана у самой головы и намертво прижав их к полу. Дышал он часто, загнанно, его грудная клетка давила на ребра Леви так сильно, что ему самому дышать стало нечем. Но капитан так и застыл под ним, не дергаясь, чувствуя, как к горлу подступает злая, бессильная досада от того, что его снова тупо пережали голой физической силой. Несколько секунд Леви вообще не рыпался, лёжа пластом и позволяя командиру давить всей своей стокилограммовой массой, пока сам он зло, сквозь зубы, хрипел ему куда-то в подбородок. Эрвин и сам хватку не ослаблял, в упор, не мигая, глядя на него сверху вниз. — Слезь с меня, задавишь к чертям, — наконец процедил Леви, когда воздух в легких окончательно подошел к концу, и резко дернул рукой, вырывая запястье из чужой мокрой ладони. Эрвин словно только сейчас очнулся. Он сдавленно выдохнул, заземлил ладони по обе стороны от головы капитана и тяжело, с натугой отжал свой корпус вверх, давая Аккерману свободу. Леви тут же поднялся на ноги и рваным движением отряхнул колени от пыли. — Вот это хватка у тебя, конечно, — бросил он с короткой ядовитой усмешкой, глядя на красные полосы, стремительно наливающиеся на его бледной коже там, где только что были пальцы командира. — Зажимаешь так, словно я твоя последняя девка на базе. И на ком только тренируешься после отбоя? Когда Леви понял, что вместо последней фразы следовало бы прикусить язык, было уже поздно. Смит в ответ чуть заметно двинул бровью. Он не улыбнулся, но принялся странно разглядывать капитана, долго и тяжело. Глаза у него были выцветшие, мутные, как застоявшаяся вода в цинковом баке. Глубокие, безучастные. Холодные. — Я старше тебя, Леви. Было время научиться. Леви беззвучно, деланно усмехнулся, смягчая неловкость, — Смит, как обычно, врубил свою фирменную бронебойную серьезность, начисто проигнорировав подначку и вернув разговор в безопасное русло сухой боевой техники. Отворачиваться Леви в итоге пришлось первым — этот взгляд уже начинал давить на мозги. Он дошел до ободранной деревянной скамьи, подхватил пластиковую бутылку и в три больших, жадных глотка осушил половину. Теплая, отдающая хлоркой вода обожгла горло, но злую, непонятную, тянущую изнутри дрожь в мышцах так и не сбила. Эрвин тем временем неспешно привел себя в порядок. Натянул форменную куртку прямо на мокрую от пота футболку и провел тыльной стороной ладони по виску, стирая липкие капли. — Увидимся на брифинге, — бросил он через плечо, даже не повернувшись. И ушёл первым. Каблуки его сапог весомо отчеканили по бетону, дверь хлопнула, и металлический лязг оглушительно разлетелся в пространстве. Леви остался один в легком оцепенении. На сером, видавшем виды брезенте мата еще отчетливо темнели влажные пятна от пота. Бой был окончен — формально, по правилам, — но внутренности по-прежнему скручивало в тугой узел, который ни черта не желал распускаться. — C'est la merde… — глухо обронил капитан в пустоту.

***

Хлопковый воротник свежей рубашки, натянутой в спешке прямо на влажное после душа тело, неприятно резал шею. Ткань противно липла к лопаткам, остывая на сквозняке штабного коридора. Эрвин остановился перед обитой коричневым дерматином дверью, чуть оттянул воротник, освобождая шею, и на секунду прикрыл глаза. Он ждал этого момента всю прошлую ночь, когда не смог ни на минуту сомкнуть глаз, и если Закклай вызвал его сейчас, лично, до полудня — значит, папки в министерстве уже были подписаны. Оставалось только получить конвойные листы и узнать, сколько кубометров земли отведено под общие могилы его батальона. В кабинете главнокомандующего стоял удушливый смрад застоявшегося сигарного дыма и сухой бумажной пыли. На массивном столе громоздились серые канцелярские коробки, обвязанные бечевкой; в углу громко, со стальным лязгом, отсчитывали секунды тяжелые настенные часы. Сам генерал — широкоплечий, вечно хрипящий от сигар, с лицом, по которому можно было изучать географию измождения и раздражения — сидел, откинувшись в кресле в такой позе, будто вёл переговоры с собственной совестью. — Майор Смит, — хрипло произнёс он, не глядя. — Садись. Эрвин опустился на колченогий деревянный стул напротив. Он положил казавшиеся неподъемными ладони на колени, чувствуя, как под тканью брюк все еще подергиваются мышцы бедра от недавней подсечки Аккермана. Устремив взгляд прямо перед собой — в подворотничок генеральского кителя, — Эрвин отчетливо ощущал, как корежит от перенапряжения казавшиеся заклинившими шею и плечи, но в выражении лица он не позволял прорваться ни тени мандража. — Как проходит утро? — Закклай с хрустом перевернул плотную страницу своей записной книжки. — Личный состав на полигоне. Отрабатываем ближний бой, — Эрвин выдал фразу мёртвым, вышколенным уставным голосом. — Хорошо. Работайте дальше, — генерал пошарил в ящике стола и вытащил узкую папку, перехваченную аптечной резинкой. Сдернув ее, он вытащил один из листов и швырнул его через стол. Плотная бумага скользнула по полированному дереву и ткнулась Эрвину в пальцы. — Читай. И подписывай сразу, у меня через пять минут министр на проводе. Эрвин нехотя взял лист — министерская бумага была сухой и слегка шершавой на ощупь. Глаза сразу выхватили шапку: «Утверждение расширенной поставки прототипов лазерного оружия для полевого обучения…» Ниже, в третьем параграфе, значилось: «Назначить 101-й батальон под командованием майора Смита ответственным за первичную подготовку по обращению с новым вооружением». В горле пересохло так резко, что стало больно. Это не то. Не то. Не приказ на отправку. Эрвин моргнул, заставляя себя перечитать строчку еще раз, медленно, буква за буквой, словно подозревал, что в казенном шрифте могла крыться какая-то подлая, двойная ловушка. Смысл не изменился. — Нас не отправляют в Канаду? — спросил он. Голос предательски просел, пришлось кашлянуть, чтобы вернуть ему прежнюю жесткость. Взгляда от документа он так и не поднял. — Не в этот раз, — Закклай нажал пальцем на обрубок сигары, раздавливая серый пепел по стеклянному дну пепельницы. — Через пару дней эшелоны сто седьмого двинутся к границе. Ваш батальон пока придержали в резерве. Но ты-то, Смит, губу не раскатывай. Резерв сейчас — это не путевка в санаторий. Это отсрочка. Неделя, может, меньше. Понимаешь? — Понимаю, сэр, — Эрвин выпрямился, и голос снова прозвучал ровно. Как надо. — Вот и отлично. Принимай матчасть. Дрейс вчера на Совете со своими лазерами устроила целое представление, министерские чинуши чуть со стульев не попадали от восторга. Короче — учи людей. Чтобы через семь дней любая тыловая гнида, любой писарь и повар умели эту хреновину наводить и прожигать броню. Прижмёт — все пойдут на линию. Офицеров своих припряги. Аккермана в первую очередь, его навыки точно не пропадут даром. Эрвин молча подписал документ. Синие чернила легли на бланк жирным, мажущим следом. После он сразу же поднялся, коротко отдал честь и вышел. Тяжелая дверь за спиной захлопнулась с плотным стуком, отсекая табачный генеральский чад. В коридоре никого не было, но Эрвин все равно шагал ровно, не позволяя себе ни замедлиться, ни обернуться, лицом напоминая гипсовый слепок с надгробия, пока под тканью рубашки, в самой груди, горячей волной разливалось гадкое, липкое, почти позорное облегчение. Оно душило, отдавало под язык кислым вкусом стыда — за то, что совсем скоро под радиоактивной пылью будут харкать кровью парни из сто седьмого, а его батальон получил еще сколько-то дней жизни. Он не покажет виду. Не даст никому заподозрить, что вчера ночью не спал, что мысленно похоронил половину своих людей. Он знал, что фарт этот временный, гнилой. Но на войне такие подарки дважды не делают. Комната для совещаний на втором этаже прогрелась за утро так, что дышать было невозможно. Окна распахнули во всю ширь, но с плаца тянуло лишь раскаленным маревом, что только усиливало духоту внутри. За длинным столом сидели капитаны и другие старшие офицеры: Оруо совал в рот изжеванную, незажженную сигарету, Моблит методично раскладывал по столу серые карточки личного состава, Ханджи, подперев кулаком щеку, разглядывала синие линии рек на карте Монголии. Майк торчал у окна, тяжело опираясь о подоконник и щурясь вдаль, в упор не замечая, как пепел с его самокрутки сыплется прямо на форменные брюки. Леви забился в самый угол, навалившись спиной на крашеную стену и скрестив руки на груди. Внешне он казался абсолютно безучастным, но чуть нахмуренные брови выдавали, что дается ему это спокойствие с трудом. — Курить кончайте, — Эрвин бросил на стол кожаную папку, проходя к главе стола. — Информация с последнего заседания с представителями Министерства атомной стратегии и военного Центра. Моблит замер, так и не донеся карточку до стопки. Леви медленно, словно нехотя, выпрямился на стуле, отстранив плечи от спинки — он-то, конечно, сразу уловил в голосе Эрвина что-то неладное. — Позапрошлой ночью американские десантные части перешли границу в Гоби, — Эрвин нажал ладонью на карту на стене, расправляя плотную бумагу. — Урановые прииски в Монголии под ними. Китайские пограничники отошли. Официальных заявлений не было и не будет. С другого конца стола послышался тихий выдох. — В ответ Китай провёл демонстрационные ядерные подрывы. Три. В Тихом океане, вне полигонов. Оруо хрустнул пальцами, а незажженная сигарета в его зубах переломилась пополам. Леви даже не шевельнулся, только взгляд его, казалось, стал острее. — Правительство расценивает это как предупреждение. Возможно, как последнее. Ханджи наклонилась вперёд: — Подтверждены параметры взрывов? Вес заряда? — Сверхкритические, — Эрвин вытащил из папки листок с телетайпной лентой с блеклыми, фиолетовыми цифрами. — Спутники зафиксировали фон, превышающие показатели Карибского полигона в семьдесят пятом. Это нарушение всех договоров о сдерживании. Китайцы дали понять, что в следующий раз баллистические пойдут по базам на побережье. — Это значит… — Майк не договорил, уставившись на трещину в половице между своих сапог. — Это значит, что эскалация вышла из-под контроля Центра, — Смит аккуратно сложил ленту вдвое. — Мы стоим у черты, шаг за которой — уже не политика. Эрвин оперся тяжелыми ладонями о край стола — ткань рубашки натянулась на лопатках. Он видел, как лейтенанты судорожно ловили каждый звук, срывавшийся с его губ. — Игры кончились. Пять лет назад Канаду аннексировали не ради красивых видов. Министерству нужны были урановые шахты и территории под полигоны. Теперь правительство запустило проект с серией ядерных испытаний. Сейчас там разворачивают экспериментальную зону. — Нас туда отправляют? — с опаской неуверенно спросил один из лейтенантов. Эрвин внимательно посмотрел на свои пальцы, лежащие на столе, прежде чем ответить: — Нет. Нас миновало. Мы остаемся в резерве. В комнате разом стало так тихо, что было слышно, как где-то в стороне полигона заводится тяжелый тягач. Оруо отпустил плечи, кто-то из младших лейтенантов шумно выдохнул через нос. — Не радуйтесь раньше времени, — Эрвин припечатал ладонью стол, оборвав этот вздох. — Я скажу вам прямо, если бы выбрали нас, мы бы, скорее всего, не вернулись. То, что командование называет «обеспечением безопасности на полигоне» — это не полевая разведка и даже не открытый бой. Атомные испытания в том виде, который они запланировали… это просто зона смерти. Он перевел взгляд на Аккермана — тот сидел все так же, но взгляд его намертво въелся в лицо Эрвина, так, что, казалось, он не просто слушал командира, а улавливал малейшие движения его губ, мимических мышц и считывал тупое, позорное облегчение, которое Смит так тщательно прятал внутри. Точно Леви чувствовал его насквозь, даже несмотря на то, что Эрвин сознательно умолчал о деталях. Офицерам незачем было знать про прорвавшийся китайский десант и то, что батальон планировали бросить зачищать выживших в ядерном аду. Эту грязную, душную правду Смит запер внутри себя. — Эту тему в батальоне я попрошу больше не поднимать. Мы остаемся здесь, — продолжал он, — и нам поручено провести полную подготовку по новому типу оружия. Сроки — неделя. Дисциплина — до расстрельных статей. Эти штуки прожигают броню насквозь. Я не хочу слышать ни о едином инциденте. Помедлив с секунду и переведя дыхание, Эрвин четко, по цепочке начал раздавать указания. — Моблит, ты возьмёшь на себя журнал учёта и передачу оборудования. — Есть, сэр. — Ханджи, проконтролируешь теорию. Майк — общую физподготовку и караулы. Леви… — Эрвин задержал на нём взгляд. — На тебе тактические сценарии и полевой выход. Всё, как ты любишь. Леви едва заметно дернул подбородком — принял. — Мы не знаем, что будет завтра. Может, очередное совещание. Или приказ. Может, тревога. Не позволяйте людям расслабляться. И не позволяйте себе думать, что опасность миновала. Эрвин сделал последнюю паузу перед тем, как закончить брифинг. — Свободны. Готовьте расписания. Через два часа встреча с техниками. Стулья заскрипели по полу. Офицеры поднимались молча, хмуро, торопясь убраться из душной комнаты. Майк на ходу лез во внутренний карман за пачкой, Ханджи тихо материлась под нос, обсуждая что-то с Моблитом. Только Леви остался сидеть за столом, дожидаясь, пока за последним сержантом захлопнется дверь. Эрвин повернулся к карте на стене, разглядывая синий контур канадской границы, пока спиной слишком отчетливо чувствовал чужой сверлящий взгляд. — Не похоже, что ты рад отсрочке, — негромко и без тени усмешки бросил Леви. Не поворачивая головы, Эрвин уставился на жирную красную точку, которую Закклай поставил маркером над Квебеком. — А ты бы радовался, капитан? — Я на приказы не дрочу, — Леви поднялся и, шурша ботинками по светлому линолеуму, подошел на два шага ближе. — Я просто хочу знать, когда это дерьмо докатится до нас. Эрвин наконец обернулся, в упор встречая чужой взгляд. В серых глазах Леви стояла сухая, колючая настороженность; у самого командира на белках полопались мелкие капилляры от бессонной ночи. Была в их взглядах какая-то немая, труднообъяснимая солидарность, окопная повязаность двух людей, которые обречены сдохнуть в одной грязной яме, но пока еще из чистого упрямства продолжают держаться на ногах. — На днях начинаем учения для старших офицеров, — только и сказал Эрвин. — Будь готов. — Как скажешь, командир, — тихо отозвался Леви и направился к выходу. Эрвин остался стоять у карты. Точка красного маркера на ней уже подсохла, превратившись в блеклое бурое пятно, похожее на запекшуюся кровь.

***

Первые два дня ушли на рутину, которая изматывала сильнее любых марш-бросков. Штабные офицеры тонули в согласованиях, техники возились с заземлением генераторов, а личный состав одуревал от чтения толстых инструкций к лазерам, которые министерство требовало вызубрить наизусть. Напряжение в гарнизоне росло с каждым часом, но приказа о выходе на полигон все не было. На третьи сутки, когда ожидание стало почти физически удушающим, базу наконец подняли в полпятого утра. Эрвин приехал затемно, когда ночная смена ещё только сворачивала посты. Дома он так и не лёг — успел только принять душ, привести себя в порядок и переодеться. Оставшееся до утра время он просидел на кухне в темноте, слушая, как за окном стрекочут сверчки и ветер колышет дубовые листья. В пригороде ночью всегда было тихо и совершенно умиротворенно. Эрвин смотрел на этот уютный, чуждый ему мир и чувствовал внутри какую-то тупую, тянущую пустоту. К утру она так и не прошла. Над бетонными плитами стрельбища висел плотный, прижимающийся к земле туман, замешанный на запахе сырости и мазута. Вдоль выцветших сетчатых заграждений угрюмо скалились вышки с турелями, а у ворот уже стояли три трейлера с пломбами Министерства атомной стратегии. Окруженный всем этим громоздким, опутанным кабелями толщиной в руку железом, полигон выглядел чужеродно и ненадежно, как огромный экспериментальный загон на скотобойне. Техники, с их одинаковыми серыми комбинезонами и такими же по цвету лицами, прибыли ещё до рассвета. Доктор Дрейс звонко зачитывала вслух инструкции, и, хотя от Эрвина она держалась на расстоянии, кожей он чувствовал её прицельные оценивающие взгляды. К восьми часам подошли капитаны. Майк, хмурый и непроспавшийся, прятал руки в карманы куртки; Ханджи, с пятнами неизвестного происхождения на пальцах, злобно ковыряла стилусом зависший планшет. Леви с невозмутимым лицом стоял чуть в стороне от остальных офицеров. На металлическими стендах лежали новые излучатели. Выглядели они как укороченные винтовки, без привычных затворов, с тяжелыми ребристыми насадками охлаждения и плоскими аккумуляторными коробками вместо магазинов. От них за милю несло заводской смазкой и лаком. — Это вам не карабин. Здесь происходит лучевое расщепление на субатомном уровне, — говорила Дрейс, проходясь вдоль столов. — Вы буквально… испаряете. Леви неуверенно потрогал пальцем гладкий пластик приклада, перевернул тяжелую тушу оружия и щелкнул тумблером питания. Внутри прибора что-то утробно, мокро застрекотало, а затем перешло в низкий, сверлящий уши ультразвуковой гул. — Дистанция двадцать, мишень — стальной лист, — инженер в защитных очках поднял руку. — Майор, разрешите? — Давай, — Эрвин коротко кивнул. Вспышка мгновенно ударила по глазам. Вместо привычного грохота от выстрела послышался сухой, яростный щелчок, а от резкого горелого запаха мгновенно запершило в горле. На месте двухметрового стального листа осталась рваная дыра с оплывшими, светящимися вишневым краями. Ошметки шлака с шипением посыпались в грязный туман. Леви медленно опустил оружие, повернул его стволом вверх, затем перевел плоский взгляд на инженера. — Оптику перебирайте, — глухо бросил он. — Центр масс уходит вправо и выше дюйма на три. У вас либо крепления на станках дерьмовые и плывут от нагрева, либо линзы в блоке косые. Техник едва не уронил считыватель, уставившись на него как на сумасшедшего: — Вы… вы как это определили? Без приборов? Леви приподнял бровь и дернул углом рта в короткой, издевательской усмешке, обнажив зубы: — А ты глаза разуй, тыловик. Посмотри, как металл потек. Если батальон пойдет в бой с такой калибровкой, мы вместо позиций противника будем по облакам стрелять. Эрвин не вмешивался в диалог, молча наблюдая, как Леви в одно мгновение подминает под себя весь полигон. От капитана сейчас — от его хладнокровного вколачивания приклада в плечо до сухого, уверенного тона, которым тот ставил техников на место — веяло такой концентрированной рабочей злостью, что спорить с ним никто не решался, и тыловики начинали шевелиться без лишних команд. Учения продолжались почти три часа. Настройки меняли каждые десять минут, пока на столах не скопилась гора пустых, пахнущих паленым текстолитом аккумуляторных блоков. В середине второго часа у одного из сержантов заклинило охлаждающий кожух — модуль перегрелся, из швов брызнуло кипящее масло, и парень с криком выронил оружие, баюкая обожженную до волдырей ладонь. Техники даже не подошли — лениво зафиксировали что-то в журналах и выкатили со склада новый ящик. — Если бы мне в академии сказали, что мы будем жечь танки лазерами, я бы больше читала научной фантастики, — Ханджи отшвырнула пустой излучатель на стол. Очки у нее запотели, из хвоста выбились мокрые пряди. — Эта штуковина при прямом попадании сворачивает кровь в жилах за полсекунды! Человек просто вскипает изнутри! Красота… — Осталось только марсиан дождаться, — отозвался Майк, отряхивая пыль с перчаток. — Или китайцев с гравитационными бомбами, — мрачно заметил Оруо, безуспешно пытаясь прикурить от отсыревшей спички. Ближе к полудню туман над стрельбищем окончательно рассеялся. Сержанты, бледные от усталости, расходились по своим участкам, матерясь сквозь зубы. Кто-то из лейтенантов вытер лоб и пробормотал, что такого напряжённого утра не было с момента прошлой мобилизации. Эрвин наблюдал, как техники сворачивали оборудование, заколачивая ящики стальными костылями, пока в голове тупым молотком стучала одна и та же мысль, принесенная из кабинета Закклая: это только начало. Им дали всего одну неделю, чтобы научить солдат выжигать чужие батальоны до состояния обугленной органики. Зачем и что будет после — ответа у него не было. За спиной вдруг раздался звонкий, отрывистый стук каблуков — доктор Дрейс остановилась рядом по его левое плечо. Ее светлые, сухие волосы были намертво зализаны назад и заколоты стальными шпильками, а на сером воротнике комбинезона тускло поблескивал министерский значок. Какое-то время она молчала, глядя на пустой полигон, заставляя тишину между ними настояться, как яд в стеклянной ампуле. — Как вы себя чувствуете, командир Смит? — спросила она, наконец повернув к нему голову. — Зная, что в течение пары часов вы превратили дюжину старших офицеров в потенциальных операторов направленного сжигания? Глаза Эрвина неспешно скользнули по отдаляющимся инженерам, по черной, обугленной фанере мишеней, от которой все еще шел тяжелый сизый пар, и остановились прямиком на Аккермане. Капитан возился у стола неподалеку, методично укладывая кабели в чехлы и проверяя крепления модулей. Только затем Эрвин повернулся к Дрейс. — Ко всему привыкаешь. С каждым разом будет только проще, — сухо обронил он. Дрейс коротко мотнула головой, будто именно этот ответ ей и был нужен. — Я провела пять лет в разработке, три года на стендах, а весь прошлый год — на полигонах. Думаете, я не знаю, что за взгляд был у капитана Зоэ, когда она нажала на спуск? Или у капитана Аккермана, когда он понял, что модуль работает чище и быстрее, чем обычное оружие? Эрвин чуть сильнее сжал зубы. Он не собирался вступать в спор, но слушал. — Люди быстро учатся и ещё быстрее привыкают. А потом… — она сделала красноречивую паузу, — перестают задавать вопросы. Особенно если отдача у оружия нулевая, а от человека напротив остается только кучка жирного серого пепла. Он не отводил взгляда. — Что вы хотите этим сказать? Она усмехнулась. — Я хочу, чтобы вы не забывали об этом. Когда начнёте строить тактические доктрины, где пехота будет заменена операторами с сенсорными модулями. Когда в рапортах появится слово «испарён» и когда будете выжигать сектора целыми гектарами, просто наводя линзу. С неоднозначной улыбкой она протянула ему планшет. — Это акт приёма. Лазерные модули, аккумуляторные ячейки, защитные экраны — двадцать три единицы в общей сложности. Подпись, пожалуйста. И, возможно, ужин, когда вся эта паранойя закончится? Эрвин молча взял ручку и чиркнул на бланке свою короткую, рваную подпись, даже не вчитываясь в номера серий. После чего вернул планшет, глядя мимо ее накрашенных губ. — Сомневаюсь, что всё закончится так скоро. — Всё когда-нибудь заканчивается. Даже холодные войны, — отозвалась Дрейс всё с той же улыбкой. — Тогда до следующего раза. Не дожидаясь его ответа, она развернулась и пошла в сторону грузовиков, размашисто вскидывая худые ноги в пыльных сапогах. Эрвин проводил её взглядом. Дрейс была привлекательной, умной и прекрасно знала, как этим пользоваться. То точное изящество, с которым она вела дела, в другой жизни, возможно, заставило бы его задержать взгляд дольше, но сейчас он не позволил себе ни единой лишней мысли. Он не знал, зачем ей нужен был этот ужин — из личного интереса или ради служебной выгоды. Скорее, второе. Эрвин предпочёл не разбираться. Вникать в чужие манипуляции у него не было ни времени, ни малейшего желания. Отведя взгляд, он сразу наткнулся глазами на Аккермана. Тот по-прежнему стоял в нескольких шагах, чуть в стороне, глаза его были опущены, а узкая ладонь без перчатки лежала на холодном корпусе отключенного излучателя. Казалось, он проверяет что-то по привычке, сверяет показатели, но слишком долго не отрывался от экрана и стоял слишком неподвижно. Эрвин мимолетно скользнул взглядом по острой линии его челюсти и сжатым губам и прошел мимо. — Ну что, товарищи рейнджеры! — у ворот полигона вдруг материализовалась Ханджи. В одной руке она тащила ворох чертежей, в другой — помятую жестяную коробку с маркировкой химзащиты, обмотанную рваной изолентой. — Кто идёт пить кофе и слушать, как я пересказываю мануал к этим штукам, но в стихах? Майк хмуро усмехнулся, отряхивая рукав. — Ну-у, вообще-то… идти ради стихов Ханджи — это уже героизм. Тут надо брать наградой. — Возьмёшь кружку, вот и будет тебе награда! Нам в столовку завезли нормальный кофе! Настоящий! Наконец-то не тот порошковый клейстер, которым нас поили всю неделю, а что-то, за что стоит жить! Эрвин, ты идёшь с нами? Или так и будешь смотреть в горизонт, выискивая там ответы? Смит повернул голову, и даже это движение далось ему с видимым трудом. В его выцветших глазах на мгновение промелькнуло чисто человеческое, отчаянное желание бросить всё, доползти до ближайшего стула и просто вытянуть гудящие ноги. — Иду. — Отлично. Леви, к тебе это тоже относится, — Ханджи ткнула пальцем в сторону Аккермана. — У тебя вид такой, будто ты прямо сейчас готов зубами перегрызть кабель от генератора. Злость — это хорошо для атаки, но на постоянной основе это, как известно, вредно для здоровья. Капитан засунул руки глубоко в карманы брюк. На слова Ханджи он отреагировал на удивление быстро и даже как-то обыденно, словно торопился перебить её выводы: — Если этот твой кофе варили в той же кастрюле, где ты вчера дезинфицировала свои химкомплекты, я пас. Ханджи наигранно оскорбленно округлила глаза, явно довольная тем, что ей удалось расшевелить его и вернуть в привычное русло: — Обижаешь! Тот бак я вернула интендантам еще утром. Так что чистый продукт, Аккерман, чистый! Они потащились по местами разбитому асфальту прочь от полигона, лениво переругиваясь на ходу. На несколько коротких мгновений показалось, что жизнь снова была способна свестись к чему-то простому и земному. К хрупкому, но ещё возможному ощущению нормальности.

***

Атмосфера в офицерской столовой тянула на то, что Леви, пожалуй, назвал бы уютом — если бы вообще привык пользоваться такими словами на базе. Низкие абажуры цедили тускловатый, разморенный свет, лениво бликующий на начищенных столах, а сквозь широкие, вымытые окна упрямо пробивались косые полуденные лучи, подсвечивая парящие в воздухе пылинки. Пахло здесь непривычно хорошо — запеченным тестом и пережженными кофейными зернами. Из динамика на стене, пробиваясь сквозь легкий шорох помех, лился старый джазовый стандарт. Леви сидел у окна, обхватив пальцами остывающую чашку. Кофе оказался на удивление без привкуса технической гари и в целом вполне приличным — не придраться. Сделав последний глоток, он отодвинул чашку на край стола и хмуро заиграл пальцами по столу, всматриваясь сквозь стекло во внутренний двор базы. Ханджи привычно забивала тишину трескотней. Она подначивала Майка спорить насчёт эффективности новой конструкции стабилизатора, перескакивала на случай с сержантом, который обжёг руку во время тестов, и снова возвращалась к лазерам. Задолбала. Майк, однако, слушал ее, не отводя взгляда, подперев тяжелую голову ладонью, и размеренно гонял ложку в чашке. Эрвин сидел чуть наискосок, не вмешиваясь, и сосредоточенно вчитывался в серые листы окружной сводки. — Вы видели, как они перезаряжаются? Это же целое поколение в одном стволе! Когда доработают модель с регулируемым лучом, можно будет отрезать броню как бумагу! — не унималась Ханджи. — Ты так вопишь об этих штуках, Зоэ, будто они способны выжечь всё дерьмо в этом мире, — не выдержал Леви, оторвавшись от созерцания пустующего плаца за окном. — А почему бы и нет? — Ханджи подалась вперед всем корпусом. — Это шанс. В конце концов, даже в аду бывают двери! Леви в ответ только коротко выдохнул, скользнул взглядом мимо ее плеча и остановился на Эрвине, сидевшем напротив. Беспокойные мысли ворочались на подкорке, как рыбы в мутной воде. Леви думал о прошлой неделе. О сегодняшнем дне. О том, что Эрвин снова нихрена не спал — это было видно по тому, как он смотрел на них троих: внимательно, но совершенно сквозь. Леви не знал, что за каша варится у него в голове, но нутром чуял, что что-то происходит. Ему невыносимо хотелось сорвать это оцепенение, бросить в лицо Эрвину любое слово, пусть самое дерзкое, язвительное, лишь бы вернуть его назад, в реальность, но он все сидел, как каменный истукан, а Леви никак не мог нащупать, с какого бока подойти. Майк, откинувшись на стуле, задумчиво хмыкнул. — Китай прогремел как в последний раз. Три подводных взрыва, и это только «учения». Кто-нибудь ещё верит, что они не готовятся к реальному удару? — А кто-нибудь верит, что мы не готовимся? — тихо, с какой-то пугающей, выстуженной отстраненностью обронил Эрвин, не поднимая взгляда от ведомости. Вопрос свинцовым грузом повис в воздухе, и все разом заткнулись, проглотив слова. Даже Ханджи, задумавшись, наконец сделала перерыв в своём бесконечном словесном потоке. За окнами со скрежетом взревела, переваливаясь по неровным бетонным плитам, тяжелая военная машина, следом где-то на дальнем посту тоскливо завыла сирена — должно быть, тыловики опять гоняли плановую техническую проверку. В следующий момент приемник резко, уродливо поперхнулся. Нота оборвалась прямо на вдохе. Леви сначала даже не успел придать этому значения, как вдруг вскоре, сквозь шуршание статической пыли, из динамиков прорвался мужской голос. До того сиплый, как будто его обладателя растолкали посреди ночи, сунув в дрожащие пальцы листок с телетайпной лентой: «…поступает подтверждение… повторяю, мы получили подтверждение… срочная новость из Европы…» Леви медленно, точно через силу преодолевая сопротивление затекших шейных позвонков, вскинул подбородок. Ханджи так и замерла, крепко вцепившись в фаянсовую кружку и не донеся ее до губ какие-то полдюйма. Эрвин же плавным, спокойным движением отложил бумаги в сторону. «Франция… подтвердила нанесение ядерного удара по пригородам Рима и Неаполя… В ответ… на запуск ракеты с территории Италии по южным военным базам Франции… Число потенциальных жертв оценивается в… миллионы…» Кружка в руке Ханджи мелко дрогнула, заставив серую жижу плеснуться о края, и она медленно, как в полусне, опустила ее на стол. Майк резко выпрямился во весь рост, аж ножки стула с противным скрежетом теранули по плитке. — Франция и Италия… — растерянно проговорил он. — Союзники по НАТО. Они там совсем долбанулись? «…объявлен режим абсолютной боевой готовности. Европейские страны вводят военное положение… Воздух полон радиоактивной пыли. Спутники фиксируют рост активности на границах…» Леви сидел, не шевелясь и расфокусированно уставившись в стол прямо перед собой. Лающие слова из хрипящего динамика летели куда-то мимо сознания, но при этом умудрялись оставлять на подкорке вполне ощутимые ожоги. «Так, значит, звучит конец света, — сквозь звенящую пустоту в голове пронеслась тяжелая, злая мысль, — как прокуренный голос в радио, которое еще давно надо было выкинуть к чертям на помойку». — Это… не может быть реальностью, — прошептала Ханджи и судорожно поправила очки, как если бы это могло помочь ей расслышать в эфире что-то другое. — Только что была. Теперь уже да, — глухо проговорил Майк. «Президент Франции выступит с заявлением в ближайшее время… Началась экстренная эвакуация приграничных регионов. Германия закрыла границы… Радиоактивное облако движется к югу. Метеослужбы… не успевают давать точные прогнозы. ООН срочно собирает Совет Безопасности. США… пока не комментируют происходящее…» — Чёрт. НАТО разваливается на глазах, — Майк грузно, со стоном опустился обратно на скрипнувший стул, уронив массивные руки между колен. — Значит, всё теперь возможно, — сказал Леви, и сам не узнал собственного голоса — настолько чуждо он прозвучал. — Любая сука теперь может ударить первой. Даже свои. По старой дружбе. Вся муть, которую годами полушепотом мусолили в прокуренных штабных кулуарах, чем пугали на закрытых брифингах и цедили сквозь зубы в шифрованных донесениях Разведуправления, — всё, что до сегодняшнего дня казалось чистой паранойей, политическим шантажом или кабинетными играми генералов, теперь становилось реальностью. Единственной, какая у них осталась. Эрвин не комментировал услышанное и вовсе, и его тяжелое безмолвствие давило на барабанные перепонки почище артиллерийского набата. Пальцы его, лежащие на столе, чуть сжались, точно он силился нащупать хоть какую-то опору в прежнем уставном порядке. Но, скорее всего, подумалось Леви, в этом треснувшем пополам дерьме держаться больше было не за что. Ханджи медленно повернулась к командиру с немым вопросом в глазах, и Леви показалось, что он впервые видел её такой серьезной: с лица подчистую смыло даже намек на привычную нелепую улыбку, а из глаз исчез дурацкий блеск. Радио на стене продолжало надсадно захлебываться, выплевывая рваную скороговорку об отмене гражданских рейсов и панической агонии на биржах, пока кто-то из младших лейтенантов, не выдержав этого монотонного лая, не шагнул к переключателю и с сухим щелчком не заткнул трансляцию. Леви снова посмотрел в окно — там снаружи мир всё еще притворялся нетронутым и живым. В штаб они вернулись под тяжелый рокот вертолета, медленно увязающего в небесной синеве. Хаос начался сразу. Генералы и целая свора штабных полковников, которые еще с утра казались Леви верхом монументальной, парадной незыблемости — со всей их вальяжной статью, лощеными мундирами и надменным барством в глазах — теперь суматошно метались по коридорам, точно навозные мухи под дуговой лампой. Они сновали между кабинетами, сами ни хрена не понимая, чего именно ищут: спасительного циркуляра, внятных объяснений от Центра или просто хоть какого-то чужого приказа, способного снять с них ответственность. Закклай истошно орал в телефонную трубку, срывая голосовые связки, будто на том конце провода сидел сам господь-бог, способный аннулировать новости. Писари с лихорадочным остервенением распечатывали документы, словно бы от этих казенных бланков зависело, сойдет ли земля с орбиты. Наверное, так оно и было. — НАТО больше нет, слышите вы, придурки?! — долетел до Леви чей-то сорванный визг из приоткрытой канцелярии. — Война всех против всех! Это конец игры! Конец игры… Леви даже губы не дернул в усмешке — внутри он не чувствовал абсолютно ничего, кроме отчетливого ощущения, что он балансирует на обрыве чего-то колоссального, выходящего за рамки человеческого восприятия. Впрочем, на этом гнилом краю Леви обретался последние лет десять. Просто сегодня все остальные наконец соизволили подойти и встать рядом. Он продвигался через штабную суматоху тихо и споро, стараясь огибать мечущихся офицеров. Мимо, едва не сбив его с ног, пронесся комбат связи — с каской набок и весь измазанный в серой известковой пыли, — на ходу вытрясая какие-то объяснения из заикающегося ординарца. Дежурный связист на посту у лестницы, с бесцветной рожей, только проводил Леви испуганным взглядом — и сразу отвернулся, доставая дрожащими пальцами сигарету из пачки. Время текло сквозь пальцы — рваное, не сосчитать. Минуло двадцать минут, а может, и добрый час; гарнизонный бедлам понемногу сходил на нет, но исключительно потому, что человеческий ресурс на лихорадочную панику оказался исчерпан. Кто-то наглухо забаррикадировался в канцелярии с бутылкой виски, кто-то уполз в подвалы архива — зарыться носом в старые, безопасные ведомости на тушенку, — а кто-то так и остался торчать на табурете посреди коридора, уронив голову в ладони. Вашингтон постепенно накрывало мутным, тяжелым закатом — грязно-оранжевым, сукровичным, словно небесная твердь вознамерилась до последнего штриха подыграть земному безумию. На базу опустилась вязкая, предвещающая недоброе глухота; казалось, все застыло в паралитическом оцепенении, тупо выжидая, какая именно новость окончательно добьет остатки рассудка. Эрвин не выходил. С самой минуты, как они вернулись в штаб — ни единого распоряжения, ни даже шороха или скрипа половиц из-за его кабинета. Леви знал эту мертвую точку. Он безошибочно угадывал моменты, когда Эрвин намертво замуровывал себя изнутри, возводя невидимые оборонительные редуты, которые ощущались даже через толщу дубовой двери. Но Аккерман точно так же знал и другое: что именно в такие моменты и следовало ломать замки. Пошел четвертый час этого безвременья. Леви дважды промерил шагами пустой коридор мимо дверей командирского кабинета. На третий раз все-таки притормозил. Освещение в пролете как-то незаметно переродилось, сделалось тусклым, костяным, цвета засиженной осами канцелярской бумаги, к которой десятилетиями не прикасалась рука писаря. За окнами стремительно сгущалась тьма — сам этот проклятый день издыхал, торопясь поскорее захлебнуться собственной темнотой. Леви остановился напротив кабинета. Рука сама собой потянулась вперёд — и неуверенно застыла в воздухе, пальцы непроизвольно сжались. В следующее мгновение, пересилив собственный секундный затык, он резко припечатал костяшками дверь — раз, другой, сухо и твёрдо, просто чтобы не передумать в последнюю секунду. — Это я, — обронил он в щель, и, не дожидаясь положенного по уставу «войдите», бесцеремонно толкнул створку плечом. Он переступил порог, неловко балансируя на входе: в одной руке он держал щербатую кружку с черным варевом, в другой — помятый бумажный кулек с казенным пайком. — Ты даже не ужинал, — спокойно, без упрека произнес Леви, задвигая дверь пяткой. — Дежурные болтают, сидишь тут безвылазно уже четвертый час. Ответа не последовало. Эрвин даже головы не вскинул, не повел массивным плечом, словно бы в кабинет обыкновенный сквозняк занесло. Но Леви не обманулся: командир слышал каждое движение. Просто не хотел — или не имел сил — размыкать спекшиеся губы. Он сидел, навалившись грудью на стол, какой-то неестественно сутулый, нескладный, до побеления вдавив пальцы в левую бровь. Верхний свет вычерчивал на его лице резкую, аспидно-серую светотень, а когда Леви подошел ближе, то разглядел, что фаланги его пальцев мелко подрагивали. — Эрвин? — имя сорвалось с губ само, с какой-то несвойственной капитану дикой растерянностью, которую он не успел вовремя заглушить в горле. Командир сделал судорожную попытку переломить это оцепенение, подался корпусом вверх, но движение вышло рваным, ломаным. Он болезненно поморщился, зажмурив глаза, и Аккерману больше не потребовалось никаких объяснений. Мигрень. Не просто банальная головная боль — не то обыденное, тупое давление в затылке, что порой приползает к концу смены и убирается восвояси, стоит только упасть на койку. Это была та самая лютая, безжалостная, разъедающая черепную коробку немочь, которая начисто слизывала из сознания любые внешние ориентиры, оставляя взамен лишь одну оглушительную пульсацию. Леви знал об этом враге Смита не понаслышке. Года четыре назад, после затяжного замеса на восточном направлении, Эрвин сам — вполголоса, под изрядную дозу припрятанного бурбона — признался ему, что эта дрянь караулит его со школьных времен, накрывая по большей части в моменты дикого, запредельного ментального перегруза. Леви помнил, как один их штабной связист на летнем выезде катался по полу блиндажа, воя и прижимая ладони к черепу, потому что обыкновенный дневной свет казался ему раскаленным наждаком, заживо всыпанным прямо под глазные яблоки. И Леви так же отчетливо помнил, как сам Эрвин до последнего скрывал приступы, стискивая зубы до скрежета в челюсти и четко цедя приказы, пока пальцы его, ходившие ходуном, едва ли удерживали карандаш. Но сегодня он больше не прятал. Заливать брезент парадным лоском и притворяться перед Аккерманом было слишком поздно. — Свет… — только и сумел выдавить Смит, с видимым трудом проталкивая воздух сквозь сведенное судорогой горло. — Пожалуйста… Леви тут же, без лишней суеты пристроил кружку на край стола, в два быстрых шага пересек кабинет и одним коротким движением придавил клавишу настенного выключателя. Комната мгновенно погрузилась в полутьму, разбавленную лишь тусклым отсветом угасающего за окнами вечера. Сразу стало как будто просторнее и тише — даже монотонный гул вентиляционной шахты и далекие, смазанные шаги в коридоре словно бы увязли в углах, потеряли прежнюю остроту. — Где таблетки? — спросил Леви, приглушив собственный голос до шепота. Громкие звуки сейчас могли взорвать командиру голову изнутри. — Второй… справа… — выдавил Эрвин, не убирая ладони от лица. Леви быстро скользнул к тумбе, наощупь выдвинул тяжелый фанерный ящик, выудил оттуда блеклый блистер с сильной фармой и плеснул в стакан воды из початой пластиковой бутылки, — все эти нехитрые манипуляции вышли у него ловко и без единого лишнего звука. Вернувшись к столу, он присел на самый его край, поближе к Смиту, склонился вперед и протянул стакан к чужому лицу. Эрвин не сразу отреагировал; его тяжелые веки дрогнули, но разомкнуть их он так и не сумел. Тогда Леви коротко, весомо коснулся его локтя — ровно настолько, чтобы заставить вслепую перехватить стакан. Пальцы у майора оказались мертвенно-холодными, сухими. Он запивал таблетку медленно, мелкими, натужными глотками, и по тому, как рвано дергался его кадык, угадывалось, что каждый глоток отзывался внутри черепа новой порцией боли. «Какого черта он вообще остался здесь один, — ворохнулась в голове Леви мысль, осевшая под сердцем беспокойством. — В таком состоянии, после таких новостей». Капитан неотрывно следил за тем, как Эрвин со стуком отставляет стакан и, наконец, всем весом откидывается назад, на спинку кресла, до предела вжимаясь лопатками в кожаную обивку. Пользуясь тем, что командир зажмурился, Аккерман медленно, почти крадучись, повел взглядом по его лицу. Сейчас, в полумраке кабинета, оно казалось донельзя беззащитным, лишенным его вечной непрошибаемой маски. Человеческим до какой-то щемящей, позорной боли. Уязвимым, как и весь этот их бумажный мир. Леви зацепился взглядом за подрагивающие светлые пики ресниц — в неверных сумерках они казались хрупкими и почти прозрачными. Выше, на лбу слева, светлел едва различимый старый шрам — след от давней осколочной царапины. Леви помнил, в каком именно замесе Эрвин её словил. Помнил, как сам стирал с его лба грязную южную пыль, смешанную с кровью. Взгляд невольно спустился ниже. Воротник форменной командирской рубашки был небрежно расстегнут на две пуговицы, и в открывшейся ложбинке, прямо над ключицей, лихорадочно и часто билась жилка. Аккерман неотрывно смотрел на эту мелкую, беззащитную пульсацию, пока Эрвин вдруг шумно, рвано не выдохнул. Это короткое движение чужой груди заставило Леви резко отвести глаза в сторону и сжать челюсти, словно его поймали на чем-то непозволительном. По-прежнему не вставая с края стола, он какое-то время молча вглядывался в наливающуюся темноту за окном. Потом проговорил, не поворачивая головы, вполголоса: — Так ты, значит, весь этот безнадежный цирк спасать собираешься, а себя — как обычно — в самую последнюю очередь, Смит? Эрвин слабо, едва заметно шевельнул углом рта, не открывая глаз. — Я же командир. — Командиры тоже иногда из мяса сделаны, если ты забыл. Леви плавно слез со стола, сделал три бесшумных шага в угол кабинета и опустился на кожаный диван у стены, чуть ссутулив плечи и привычно спрятав ладони в карманы брюк. Больше он ничего не говорил, не пытался выуживать из Эрвина объяснения или что-то доказывать, а просто остался сидеть в темноте, вслушиваясь в чужое дыхание. Разгромленный тишиной командирский кабинет ощущался по-новому. Белеющие на столе рапорты больше не казались важными документами — так, бесполезная макулатура. Ровные корешки книг на полках из коричневого дуба превратились в хлам, который в этой покатившейся к чертям системе уже некому и, главное, незачем было читать. Весь этот прочный, устоявшийся гарнизонный мир, еще на рассвете казавшийся незыблемым, теперь обнажил свою истинную, картонную изнанку: первый же настоящий низовой ветер — и всё это парадное сукно развеется в щепки. Но Эрвин… упрямо продолжал держаться. Даже так. Даже разбитый в хлам приступом, даже с миром, трещащим по швам прямо за порогом. Леви неотрывно смотрел на его массивный силуэт в полумраке, и под ребрами — там, где обычно сквозило привычной ледяной злостью, — медленно, тяжело ворочалось что-то совсем другое. «Ты ведь не выдашь этой своей сучьей боли, Смит, даже если из тебя кишки наружу полезут. Проклятый упрямец. Ты будешь переть вперед и вести нас на убой с разорванной в клочья грудиной, пока хоть один солдат способен удержать винтовку». Леви опустил взгляд и крепко, до побелевших суставов, сжал кулаки в карманах. «Какого же хера мне тогда так невыносимо хочется торчать здесь с тобой?» Он не имел ответа. Или — имел, но до одури боялся назвать его даже самому себе на подкорке. Эрвин вдруг медленно шевельнулся в кресле. — Леви… — Я здесь, — отозвался он мгновенно, понизив голос до ровного, мягкого полушепота. — Спасибо. В ответ Леви коротко, рублено мотнул подбородком — прекрасно зная, что Смит сидит с закрытыми глазами и ни черта в этой темени не видит. Но всё равно мотнул. Оглушительная тишина снова затопила кабинет, на этот раз — тяжелая, давящая, но приносящая хоть какой-то покой. Леви остался. И не из-за дурацкого служебного долга перед командиром и уж точно не из сентиментального порыва. Он остался просто потому, что подняться сейчас с этого дивана и уйти за дверь, оставив Смита один на один с его демонами, казалось не просто невозможным — это было бы неправильно на каком-то подкожном, животном уровне. И когда тяжелое, рваное дыхание Эрвина наконец мало-помалу выровнялось, а напряженная линия плеч медленно опустилась, выдавая настигший его вопреки боли сон, Леви почти с яростью осознал, насколько этот наступивший покой хрупок. Настолько же, как и остатки их прежней жизни. Гарнизон затих полностью — и снаружи, и внутри. На всякий случай Леви тоже даже не шевелился. Он сидел неподвижно, уставившись в проем окна, где среди чуть двигавшихся от легкого ветра жалюзи виднелся кусок неба. И думал. Или пытался — мысли не шли строем. Он по кругу вспоминал этот суматошный день: угрюмое капризное железо, ослепляющие сухие вспышки на полигоне, тяжелый, прицельный взгляд Дрейс, вяжущую кофейную горечь в столовой и сиплый голос из хрипящей радиоточки. Весь этот сучий день словно бы происходил не с ним, а с кем-то другим в совершенно ином, безвозвратно утерянном времени. Он снова скользнул взглядом по Эрвину, выхватывая из плотной тьмы профиль, сомкнутые веки и едва заметную складку между бровей. Смит словно даже во сне наотрез отказывался капитулировать перед обстоятельствами, до последнего сжимая в зубах вожжи контроля. Сколько раз за эти годы Леви видел его монументальным. На плацу перед батальоном. На поле боя. За трибуной. В крови, в пропотевшей броне. Несломленным. Но подлинная его изнанка, похоже, обнажалась именно сейчас: когда он всё-таки позволял себе слабость быть просто живым человеком. Способным уснуть, когда вся планета летит в тартарары. Позволившим себе заслепить веки, когда вывозить этот цирк в бодрствовании уже не оставалось ресурса. Глядя на него, Леви против воли увяз в давно закопанных воспоминаниях. Пять лет назад — когда Эрвин выцепил его, обычного рядового регулярной армии, во время грязной операции на Ближнем Востоке и через неделю перетащил к себе в отряд, — Смит был другим. Живее, что ли. Тогда он еще не успел обрасти всеми этими неподъемными титулами, не зачерствел до состояния памятника самому себе и носил скромные капитанские погоны. Леви помнил, как они могли часами сидеть после отбоя и трепаться обо всякой житейской херне, не сверяясь с уставом. Война вымела это все подчистую. Шаг за шагом, приказ за приказом — она сожрала время, выжгла место для нормальной жизни, оставив только этот холодный, безупречно застегнутый на все пуговицы манекен командира. И Леви понятия не имел, осталось ли за этим фасадом хоть что-то еще. Он даже не знал, есть ли вообще сейчас у Эрвина кто-то на гражданке. Смит никогда не распространялся на эту тему, ни раньше, ни тем более сейчас — оно и понятно, кому охота выворачивать душу перед подчиненными. Но отчего-то в эту минуту Леви почувствовал, как этот ментальный тупик начинает его откровенно злить. Он понимал, что не имеет ни малейшего права совать нос в командирские дела и лезть Смиту под кожу — но, сука, как же сильно ему хотелось это знать именно сейчас. Леви опустил голову, тупо разглядывая собственные ладони, стиснутые на коленях. «Почему я до сих пор здесь? За каким хреном мне обязательно нужно знать, что с тобой все в порядке? Отчего это сделалось так важно — чтобы ты, упрямый черт, поспал хотя бы эти несчастные полчаса?» За дверью в коридоре донесся одинокий, шаркающий звук шагов какого-то запоздалого патрульного. Где-то в конце пролета сухо, с металлическим лязгом щелкнул рубильник: должно быть, еще кто-то из штабных решил, что на сегодня сходить с ума уже достаточно. Весь мир вокруг окончательно увяз в неподвижности, но размеренное дыхание спящего Эрвина осталось единственным осязаемым ритмом во вселенной, за который Леви еще мог хоть как-то уцепиться, чтобы не поехать крышей самому. Он прикрыл веки. Спать не спал — не мог — но и караулить эту темноту во всю ширь зрачков больше не имело смысла. Он завис в этом странном пространстве между сном и реальностью, между привычной решимостью и этим удушливым безмолвием; между четким знанием, что впереди их ждет сущий ад, и хрупкой тишиной, которая, вполне возможно, больше никогда на его веку не повторится. В этом редком, ворованном промежутке, где временно отступили внешние угрозы, он просто сидел в углу дивана, позволяя себе запретную, сугубо гражданскую роскошь: не быть наготове, а просто быть. Рядом с ним.