ЗЛО

      Сын улыбается мне и машет ручками. Никогда не любил детей, но когда речь идет о собственном ребенке, все эти истерики, грязные вещи и бессонные ночи как-то обходят тебя стороной. Я вижу результат своей плодовитой работы – сморщенного младенца. Всё остальное не важно.       Беру его в руки и смотрю в окно. Ясная ночь во дворе. Белые пустые улицы, яркие, обвешанные гирляндами кварталы, белоснежный парк, здоровенный корт, где катается молодая пара. И черная линия психиатрической лечебницы – нагромождение старых бетонных корпусов. Вспоминается один пациент. Толстый такой, с тупым, бессмысленным лицом и мертвым взглядом желтых глаз. Сам не знаю, почему, но каждый раз, как взгляд цеплялся за этот шар бестолковости, меня пробирал холодок. И теперь, смотря на клинику, я вздрагиваю; здание напоминает оплывшее жиром лицо, а желтые окна – его мертвый взгляд. Клиника как будто следит за мной.       Отворачиваюсь от окна и вижу Ж. Она собирает волосы в пучок и говорит, что пойдет в душ. Киваю.       Всё еще с сыном на руках захожу к дочери, осторожно ступая по темному полу. Она молодец, учителя не врут. Говорю с гордостью – нет на свете ребенка, который так лаконично соединяют в себе детскую простоту и взрослую серьезность. Правда, многое она переняла с нас, непутевых родителей. Например, она наотрез отказывается включать свет, когда я или Ж заходим пожелать доброй ночи, хоть ползком пробирайся. А про майонез с сахаром и говорить не стоит.       Опускаюсь на край кровати.       – Скучаешь по школе?       – Не-а!       – Батюшки! А кто вчера говорил, что учеба – это весело?       – Не я, – говорит дочь, хихикая. – Там скучно, па! А еще там нет телевизора.       Покачиваю гукающего сына и с улыбкой спрашиваю:       – И что такого есть в телевизоре, но нет в школе?       В темноте слышу, как дочь чешет голову, думая.       – Петрозаводское диво! – выдает она.       Я хохочу, трясясь всем телом, пока сосед сверху не начинает стучать по батарее. А ведь правда, такого раньше не случалось. Вспомнить хотя бы те выплавленные отверстия в окнах – как это могут объяснить ученые?       Так проходит ночь – ровно неделя с того момента, как меня выпустили из лечебницы. Жена уже похрапывает. Лежу час, два. Пытаюсь уснуть. Не получается. Верчусь, скручиваю одеяло и сую между ног. Думаю о завтрашнем дне, о журналах, вертолетах, сове и политике. Думаю о чем-то пошлом; мысленно раздеваю известных актрис. Черт, ничего. В конце концов, пытаюсь не думать вообще, но сон не приходит.       Повторюсь: мне плевать на погибшего напарника. Да, я знал его со школы, но, эй, со сколькими одноклассниками вы общаетесь? А скольких бы прибили на месте? Слова психиатра шокировали меня, но ни сожаления, ни тоски – во мне ничего нет, я пуст.       Смотрю в потолок, слушая цоканье часов в гостиной. Воспоминания приходят не сразу, а медленно, как будто крадучись. Холод той ночи пробивает меня насквозь, я вздрагиваю, сжимаю зубы, глубоко вдыхаю. Вокруг меня – замусоренный переулок, изрисованные стены и паутина проводов. Я слышу, как стучится сердце, как хихикает тот мерзкий голос, который будто раздается отовсюду. И вижу – тварь, которая не то бежит, не то скользит, игнорируя препятствия. Вглядываюсь в потолок и вижу... Лицо? Нет. Что-то совершенно безобразное. Кто это? Что это? Почему мне это знакомо?       И тут – стук во входную дверь.       Вскакиваю с постели, ноги на автоматизме влетают в тапочки. Тихо, но быстро, чтобы не разбудить жену, пробираюсь на кухню, сую руку под холодильник и отклеиваю пистолет Макарова. Возвращаюсь в прихожую, смотрю в глазок – а на меня смотрят в ответ.       – Кто? – шепчу я.       – Есть проблема, – отвечает сухой, неинтересный голос. Глаз моргает. – Предложение... – человек за дверью делает короткую паузу, чтобы вдохнуть, – в силе. Ты свободен. Пора выполнять уговор.       – Ты кто?       – Ты... – вдох, – знаешь.       – Мне должны были позвонить.       – Невозможно.       Моргаю и смотрю на темный зал. Черт. Должна быть, дочь снова болтала с подругой и не вернула трубку на рычаг.       – Как мне узнать, что ты – это ты? – говорю я тихо.       – Никак. Либо идешь... либо возвращаешься в лечебницу.       Быстро одеваюсь, каждые десять секунд останавливаясь и прислушиваясь: не проснулся ли кто? Берусь за ключи, задумываюсь, а стоит ли вообще идти? Конечно стоит, лучше не рисковать.       Человек этот своим видом вводит меня в ступор. Полный, низкий, с водянисто-синими глазками, почти облысевший, с тонкими бледными губами, в теплой меховой куртке, штанах и ботинках. Лицо тупое, как ослиная морда. Не могу понять, что оно выражает. Стыдно-то как; когда ты двадцать пять лет проработал в милиции, угадывание эмоций превращается в рутину, но сейчас я как будто и не служил.       Еще от чужака пахнет уксусом. Этой вонью пропитался уже весь подъезд, от него слезятся глаза, но я, из вежливости, стараюсь не закрывать лицо рукавом.       – Идем, – говорит он тем же скучным голосом.       Снаружи мороз, дышать больно. Я глубже укутываюсь в куртку и, хрустя снегом, следую за чужаком.       Минут пятнадцать проходит в молчании. По мере того, как углубляемся на север города, всё явственнее кажется, что добром это не кончится.       – Куда мы идем?       – В К-тон.       – В общий или частный сектор?       – Да.       – Что?       – В частный.       – Зачем?       Он, не останавливаясь, смотрит на меня и всё с той же одышкой:       – Дела... Работа... Грязная...       – А как тебя зовут-то?       – Би... ти.       Интересное имя. Мужичок, видимо, с Дальнего Востока. Я усмехаюсь и называю себя.       – Я знаю... тебя. Тебя все... знают. Давно...       – Надо же, – удивляюсь я. – И как давно?       – Мы... на месте.       Улица К-тон, простирающаяся с одного конца города до другого, освещена ярче всех. Здания здесь большие, красивые, но вместе с тем портящие однотонность города: вместо коробок из красных кирпичей – ухоженные дубовые дома; вместо узких замерзших дворов – широкие и очищенные от снега. Летом здесь расцветает сирень и прогулки по К-тону становятся настоящим удовольствием, но зимой это обычный двухкилометровый коридор, где через каждые пять метров из-за забора высовывается пес либо ребенок.       Б-Т останавливается и указывает на зеленый дом с гаражом и красным сараем. В окнах до сих пор горит свет. Думаю, кто в здравом уме в такой поздний час делом занят?       – Знаешь это место?       Смотрю на Б-Т и киваю:       – Арестовывал как-то за хулиганство одного молокососа. Но дебилов везде хватает, семейка в целом нормальная. А что? Что он еще натворил?       Б-Т молча открывает ворота и заходит во двор. Следую за ним и чувствую, как леденеют руки в варежках. Не из-за холода, а какого-то ненормального волнения. Странно это – вот так врываться к кому-то в такой поздний час. Ну натворил делов этот пацан. И что? Не убежит ведь. Нельзя, что ли, до утра подождать?       Заходим в прихожую. Где-то во тьме гудит холодильник. Слышу, как Б-Т открывает сумку и копошится в ней. Я даже не вижу его лица, но отчетливо слышу, как он поворачивает головой и говорит:       – Стучи.       Стучусь, пока за дверью не раздаются шаги. Слышу раздраженный женский голос:       – Кто?       – Лейтенант Ж-тов из милиции, – говорит Б-Т. – У меня есть пару вопросов к вашему сыну. Открывайте.       Мне это слышится? Или этот маленький человечек с отдышкой и вправду умеет говорить? Вряд ли Б-Т видит мои вытаращенные глаза, здесь слишком темно, но вы только послушайте этот голос! Ровный, четкий, с нужной паузой между описанием и приказом. Сразу представляется милиционер дядя Степа.       Женщина открывает дверь. Б-Т выходит вперед, поднимает руку. Женщина вскрикивает, отходит назад.       Чувства не подвели: врываться к кому-то в одиннадцать часов ночи – действительно странно. Б-Т выходит на свет, и я вижу, что в руке у него пистолет с глушителем.       Срываю варежки и на автоматизме вытаскиваю пистолет Макарова, снимаю с предохранителя и целюсь Б-Т в голову. Тот смотрит на меня.       – Это что ты щас делаешь? – спрашиваю. – Это что же ты сейчас делаешь, а?       – Работа... – говорит Б-Т тем же сухим, заторможенным голосом. – В этом и состоит работа. Разряди пистолет.       Тут раздаются шарканья и в прихожую выходит сморщенный дед в майке-алкоголичке. Почти ослепшими глазами он смотрит на дверь и, видимо, пытается понять, что тут происходит.       – Разряди пистолет... и отдай его мне. Или я выстрелю ей в лицо.       И снова странное чувство накатывает на меня. Если он убьет женщину, я убью его, пукнуть не успеет. Но ведь Б-Т не один, это очевидно. Что, если придут другие? Что, если они будут преследовать меня? Я могу умереть!       Разряжаю пистолет и отдаю. Б-Т приказывает:       – Запри дверь, выключи свет.       – Папа, – говорит женщина дрожащим голосом. – Папа. Иди, иди в зал! – И, толкая старика спиной, под прицелом Б-Т уходит в гостиную.       Закрываю ворота, но перед этим выглядываю на улицу. Пусто. Может, позвать на помощь? Милицию? ГРУ? Нет. Нет, нет. Б-Т не отпустил бы меня просто так. К тому же его работодатели вытащили меня из психушки. Если эту контору накроют, меня снова запрут.       Не хочу я в психушку.       Смотрю на руки. Дрожат. Но не от холода, а страха.       Я отвратителен.       Запираю ворота, дверь, выключаю в прихожей свет и захожу в гостиную.       Всё в этой комнате состоит из желтого: и рваные обои, и ковер, и даже изъеденный молью диван. На диване сидят четверо: дрожащая женщина – видимо, мать, – старик, долговязый щетинистый парень и бледная девушка с мокрыми волосами. Я смотрю на эти лица и не понимаю, что пугает больше: Б-Т, напуганная до оцепенения семья, или собственная трусость.       – Где ящик? – говорит Б-Т, переводя ствол от одного к другому.       Трое вздрагивают. Лишь старик до сих пор не понимает, что происходит.       – Где ящик?       Снова синхронное вздрагивание. Голос Б-Т сухой, как заплесневелая страница книги.       – Где ящик?       – Да ответьте же вы! – кричу я. – Ответьте! Скорее!       – Я не знаю! – вопит парень. – Я не знаю! Мы не знаем! Я... Мы не понимаем о чем вы!       Секунду Б-Т молча смотрит на него. Затем, будто заведенные часы:       – Где ящик?       – Да он же... – говорит женщина, но что «он», мы так и не узнали. Б-Т легким, ленивым движением переводит пистолет на старика и выстреливает. Не знаю, чем заряжено это оружие, но точно не обычной пулей: сморщенный лоб старика взрывается, как брошенный на землю арбуз; его откидывает назад, ошметки мозгов и кровь окрашивают желтые обои, осколки черепа раскидывает по дивану и ковру.       Чудовищная вопль испуганной семьи. Я падаю на колени, сгибаюсь пополам, и меня рвет на пол.       – Боже мой!!! Боже мой!!! Боже мой!!!       Крики. Снова выстрел – тихий, очевидно, глушитель у пистолета тоже особенный. Истеричный, ввинчивающийся в мозг, вопль. Поднимаю взгляд. Парень и девушка в обнимку трясутся в углу. Дрожащая женщина с продырявленным плечом валяется на полу.       – Где ящик? – спрашивает Б-Т и наводит пистолет в голову женщины. – Где... – он вдыхает, – ящик?       Надо что-то делать. Эти двое сейчас – видимо, брат и сестра – не ответят. Они в шоке, от них толку нет.       Но черт возьми! Что, если меня будут преследовать? Что, если меня убьют?       – Где ящик?       – Д... д... да-а-а-в-в-айте... д-дого... Я-я-я... Н-н-е... – говорит парень. Б-Т наклоняет голову, словно обрабатывая услышанное. И, не удовлетворившись, он снова стреляет в женщину – в другое плечо. Лужа крови расползается под ней. Сил на слезы уже не остаются.       – Не трогайте маму! Пожалуйста! – вопит девушка.       – Где ящик?       – Она ничего ведь не сделала!!!       – Где ящик?       – Скажи ему! Скажи ему где он! Ну пожалуйста, скажи!!!       – Я-я-я... – мямлит парень и тут же получает в лицо затрещину – от сестры.       – СКАЖИ!!!       Он не говорит – просто машет рукой куда-то в сторону.       – Покажите, – говорит Б-Т. – Оба.       Они встают и втроем выходят на кухню. Я быстро подползаю к женщине, успокаиваю ее, говорю, что всё будет хорошо – как всегда делал, когда мать очередного потерянного в буране ребенка приходила в участок, в слезах, соплях и без капли здравомыслия в мозгу. Осматриваю рану. Черт, да что это за пистолет такой? Сначала взрывает головы, а потом разрушает плечи бедной женщине; я вижу осколки костей, торчащие из-под побагровевшего халата. Мои болоневые штаны пропитываются кровью.       – Не открыв... не...       – Что? – Я наклоняюсь.       – Не открывайте... чертов... ящик... – говорит она и умирает.       Снова выстрел. Я вскакиваю и, чуть не врезавшись головой об стену, забегаю на кухню.       Убита девушка. Лежит лицом вниз, теменная кость – как осколки разбитого стекла. Б-Т целится в парня, на лице – всё то же тупое, неинтересное выражение. Кухня тесная; на стенах висят деревянные ложки. За окном – снег и сигнальные огни сахарного завода.       – Остался только ты... – говорит Б-Т. – Рассказывай, иначе... я заберу самое дорогое, что у тебя есть.       Парень дрожит, как осенний лист       – Я-ящик в амбаре! О-он закрыт! Я не трогал его, клянусь!       – Нашел?       – В Те-ти! В одном из заброшек! Туда, где вертолет у-упал! Я-я не знал, что это так важно! Н-ну... то есть... Я знал, что это необычная вещь, но...       – Почему?       – Я видел сны! Страшные – сразу после того, как нашел его. И еще запах от него был – ужасный!       – Что ты видел во снах?       – Я-я н-не...       Б-Т нетерпеливо качает пистолетом. Парень поднимает руки. Глаза его, кажется, скоро выпадут из глазниц.       – Эт-то был старик! Стремный, гниющий старик во всем красном! Он говорил...       – Что?       – О-он говорил открыть ящик. Чтоб я освободил его. Говорил, что его преследуют, что ему нужно свалить отсюда, пока не стало слишком поздно.       Б-Т бросает на меня быстрый взгляд.       – Что ты еще видел?       – Больше ничего, клянусь!       – Что видел наяву? Сову видел?       – Сову? – парень, кажется, совсем запутался. – Какую... Какая к чертям сова?!       От его крика я подпрыгиваю на месте.       – Мы на севере, алло! – вопит парень, почти срываясь на фальцет. – Здесь сов хоть до жопы жуй!       – В амбар. Покажи мне его. Ты, – Б-Т поворачивает ко мне: – уберись. Дочиста.       Они уходят.       Быстро открываю окно на кухне, высовываю голову и изрыгаю кипящий ужин на снег. Пар поднимается над не переваренной картошкой и ошметками курицы. Только сейчас я понимаю, что в доме воняет – кровью, потом и говном, вытекающего из трупов. Пытаюсь унять дрожь. Дурно. До чего же дурно!       Старик, мать, дочь, сын – вот она, цена. Зачем я вообще в этом участвую?       Протираю рот и оглядываюсь. Где у них ведро-то? Нагибаюсь, открываю тумбу под раковиной. Отбрасываю третий номер «Богословских трудов», какие-то инструменты, вонючую тряпку. Беру ведро с картошкой, переворачиваю его и наливаю холодную воду. Пот градом катится со лба. Голова трещит так, как будто прямо сейчас разлетится на части. Опираюсь на раковину и стараюсь не упасть.       Слушаю журчанье воды. Какой прекрасный звук, и почему я раньше не обращал на него внимание? Если бы не это противное уханье совы за окном, может, я бы даже успокоился, оправдал бы себя и жил бы потом, как будто ничего и не произошло.       Протираю глаза. Надо было позвать кого-нибудь – тогда, у ворот. Теперь уже поздно.       Давай же, мешок с говном. Вставай и чисти. Чисти!       Сначала аккуратно оттаскиваю мертвую девушку в зал. Вонь здесь стоит невыносимая, поэтому закрываю дверь на кухню. Включаю свет и приступаю к работе. Выковыриваю кости из ковра, бросаю в ведро. Засовываю тряпку под диван и вытираю линолеум. Чувствую под тряпкой что-то мягкое. Вытаскиваю ее и смотрю: ошметок мозга.       Меня снова рвет, но срыгивать больше нечего. Черт!       Заканчиваю с гостиной и оттираю следы на кухне, но кошмарный запах стоит и здесь. Морщусь, смахиваю слезы и смотрю на раскрытое окно. Кажется, увяли даже цветы на подоконнике.       Вдруг до меня доходит.       Вскакиваю, высовываю голову наружу и тошнота снова подкатывает к горлу. Да, на улицу тоже воняет. Но почему?       Тут на кухню вваливается Б-Т, весь в крови, с вылупленными глазами. Тяжело дыша, он опирается о гарнитуру, ладонью протирает лицо и достает что-то похожее на пудреницу. Зеркало у этой «пудры» горит, высвечивая цифры и слова. Б-Т прикладывает ее к уху и говорит без тени прежнего спокойствия:       – Он на свободе. Я... Нет, она мне помешала. Появилась из неоткуда и оторвала дверь... Еще не приступил к разрушениям. Нет... Да, хотел продать «Раундерам». Вы уже отправили?.. Да. Виноват. Да, я виноват. Простите... Вы...       Он смотрит на окно. Ровно по середине зияет дыра с оплавленными краями.       – Началось, – говорит Б-Т. Выключает «пудреницу» и ломает ее крепким броском об стену. Без всяких объяснений, он вытаскивает пистолет из кармана и пускают пулю себе в висок.