ЗЛО

      Б-Т падает. Свет мигает и выключается. Вижу неровный силуэт взорванной головы. Вдруг дом встряхивает, как при землетрясении. Кухонная утварь вылетает из тумб и разбивается об пол. Я вскрикиваю и заползаю под стол.       Секунду спустя снова встряхивает. Затем снова. Снова. Снова и снова – и вот уже я ору во всю глотку, как будто пытаясь перекричать грохот разваливающегося дома. Трещина бежит по настенным плиткам и крошит потолок; окна звенят и разлетаются вдребезги; падает кухонная мебель – каждый со звуком, как при взрыве глубинных бомб. Облако пыли заволакивает кухню, скребет горло, выворачивает легкие.       – Пусть всё закончится! – кричу я, кашляя. – Пусть... всё... закончится... не... хочу... УМИРАТЬ!       И вдруг я обнаруживаю, что уже давно смотрю на самого себя. Там, между балками и разбитой посудой, ухмыляется и машет руками мой двойник: в моей же шапке, куртке и свитере, но с презрительным взглядом умных глаз.       – Второсортный говноед! – кричит он и хохочет. Вокруг пыль, падают тарелки, камни, но они проходят сквозь него. – Как тебе, там, под крылом бессмысленности и отчаяния?! Не сдох еще? Ну живи-живи!.. А я не женат, смотри!       Зажмуриваюсь и закрываю уши. С ревом и визгом дом разрушается, и мир погружается во тьму.       С хрипом вдыхаю колючий воздух и начинаю кашлять. Ползу по снегу, встаю и чуть не падаю в обморок. Наконец, опираюсь на стену, раскрываю глаза и вижу невообразимое. Дом и амбар – сплошное поле из обломков. Земля изрезана трещинами, как при засухе пять лет назад. Пыль уже рассеялась. Над руинами – звездное небо.       Минуту стою, уставившись на звезды. Что случилось? Почему они такие яркие? Почему их так много? Еще этот близнец... Что это было? Галлюцинация?       Как я здесь оказался?       Прислушиваюсь. Тишина. Ни тебе урчания подъезжающей «скорой», ни милицейских сирен, ни даже лая собак. Только уханье совы где-то на улице.       Иду на задний двор. Отсюда открывается вид на обрыв, внизу которого лежит северный край города. Темно, хоть глаз выколи. Нет даже сигнальных огней на трубах сахарного завода.       Что происходит?       Выхожу через покореженные ворота. Темно, даже фонарные столбы не горят. Б-Т мертв. Не по моей вине. Он с кем-то разговаривал по устройству, которое, очевидно, обладает свойствами дискового телефона. А говорил он, скорее всего, с работодателем, так что они знают: я тут не причем. Тогда что мне делать? Ждать, пока за мной приедут? Логично. Но Б-Т убил себя после разговора. Меня могут неправильно понять.       Смотрю на руки. Как будто не мои. Когда это они так тряслись?       Черт... Да ладно вам, руки гребаные! Ну убили и убили этих людей! Я-то жив остался, правильно?       Всё равно трясутся. Прямо как кишка при спазме.       Засовываю руки в карманы и выхожу на дорогу. Пока дождешься, окоченеешь от холода. Легче добраться до дома и позвонить по номеру, данный психиатром. Когда не видишь осуждающий взгляд – не важно кого – объясняться всегда легче.       Хрустя снегом, выхожу из частного сектора. Как темно-то! Никаких изменений после землетрясения не замечаю: дома всё те же, ЛЭП на месте, машины и грузовики, стоявшие перед воротами, на прежнем месте. Значит, только нас тряхнуло?       Эти двадцать минут, проведенные в доме, сожрали больше сил, чем любая ночная смена. Вот позвоню по номеру, объяснюсь и без зазрения совести пойду спать. Я бы не спас этих людей. Мне пришлось бы рискнуть. Зачем оно мне надо? Я их знал? Нет. Между прочим, у меня семья. Да, я бесчувственный. Да, мне всё равно, что думает жена, что проходила дочь в школе и почему плачет сын. Мне всё равно, что там думает любовница об «опасной» работе милицейского; всё равно, что она хочет переехать, всё равно, что она беременна. Мне плевать даже на сверхъестественную тварь, поселившуюся в городе. Но это делает меня плохим? С чего вдруг моя жизнь удешевилась настолько, что я должен был спасти эту сраную семейку? О нет, уверен, в голове этих говноедов был какой-то грязный план. Уверен, этот молокосос, который и двух слов связать не мог, хулиганил бы, если б не Б-Т. А женщина, девушка и, само собой, старик – ну, они сжигали кислород. Черт, да я, между прочим, сделал больше полезного, чем все эти лицемерные пацифисты с их номерами «День за днем», которыми можно только подтереться!       Останавливаюсь, смотрю на землю и морщусь. О чем я думаю?       Пошли многоэтажки. Все, как один, черные. Может, в ящике лежало ЭМИ-оружие? Подхожу к подъезду. Дверь – настежь, внутри всё замерзло. Поднимаюсь, чувствуя, как скребется в душе. Почему так тихо? Почему так трясутся руки?       Захожу в квартиру и по привычке нажимаю на выключатель. Не обращая внимания на темень, снимаю одежду, иду в зал. Вот он, телефон.       Поднимаю трубку, кручу диск. Жду гудков.       Тишина.       С самым серьезным лицом смотрю в темноту. Как быть? Как быть?       Снова кручу диск. В ушах нарастает шум, как будто где-то вдали, за городом, десятки тысяч глотков вопят в агонии. Мотаю головой и снова кручу диск. Перед глазами мелькает улыбка – животная улыбка. Начинаю дрожать и снова кручу диск. Ответьте, ну ответьте, пожалуйста. Пожалуйста, ответьте! Почему вы молчите?!       Гудков нет.       Бросаю трубку и падаю на пол. Боль во всем теле, копившаяся с той чертовой ночи, вдруг срывается с цепей, устремляется в мозг, обрывает мысли, выключает сознание. Я закрываю глаза и тут же засыпаю.       Вскакиваю от вопля жены и сначала не понимаю, что происходит. В комнате уже светло, но всё как будто в тумане. Голову разрывает увиденный сон, где кто-то ухмылялся мне в лицо и рассказывал нечто важное.       – Что? Что такое?! – кричу я. Наконец, глаза привыкают к свету.       Жена стоит на коленях и содрогается от плача. Затем она поднимает голову.       Пячусь, пока задом не упираюсь в стену. Кудрявые обгоревшие волосы клочками свисают с ее головы. Лицо черное, как сковородка. Губы – закопченные лоскуты. Там, где находились глаза – черные кровоточащие дыры.       Она вытягивает руки и, крича, ползет ко мне. Я вскрикиваю и поднимаюсь на подоконник. Из круглого отверстия в окне дует ветер.       – Помоги мне! Помоги-и-и!       – Мама! М-м-а-а-а-м!       В зал заходит дочь. Вижу только обгоревший кусок плоти и желтые зубы. На лбу, щеках и подбородке пузырятся волдыри. Она делает шаг, два, падает и разбивает лицо. Крик разрывает мне горло. Спрыгиваю на пол, раскрываю дверь в коридор и, не одеваясь, выскакиваю в подъезд. Бегу по лестнице вниз. Отовсюду, из-за всех дверей, слышатся крики о помощи.       Выскакиваю на улицу и морщусь от солнечного света. Вопль сотен глоток – на скамейках, на детской площадке, в машинах. Везде обгоревшие, ослепшие, вопящие люди.       Иду, пытаясь поверить в происходящее. У соседнего подъезда плачет мужчина. Он кричит, нагибается; его рвет; он поднимается и кричит снова. Из подъезда выскакивает почерневший ребенок, спотыкается о порог и падает на каменные ступеньки.       Крики сверху. Не останавливаясь, поднимаю голову. Кто-то, пролетев восемь этажей, с грохотом падает на козырек подъезда. Из балкона второго подъезда с дикими воплями выпадает еще один. Третий приземляется на крышу автомобиля. Крыша взрывается, разлетаются обломки стекла. Протяжный крик клаксона.       Падаю на колени. Тошнота подкатывает к горлу. Я нагибаюсь и перед тьмой я снова вижу глаза – черные, улыбающиеся глаза зверя.