Дела сердечные

Все творческие личности так или иначе отличаются эмоциональностью. Поэт, сказать помягче, ранимый. Поэт в силу своей лёгкой творческой мысли склонен к романтизации всего и всех. Всё вокруг должно звучать для него романтично и возвышенно до такой степени, что эти ноты слышны даже на уровне атомов. Он склонен ко всяческим преувеличениям и попыткам выдать реальность за сущность, по которой судит. У него странное представление о любви. Его любовь - это что-то среднее между молитвой и творчеством. Он искренне верит, что в каждом таится безграничный мир, из которого он черпает вдохновение. Эта наивная вера приводит его к глубочайшим заблуждениям. Поэту почему-то просто необходимо зацикливать своё внимание на ком-то, идеализировать его до потери истинной натуры и, в конце концов, разочаровываться. Художник обдумывал это всё, пока стоял на пороге чужого дома, не находя в себе смелости постучать. В руках у него подобранная с земли поэма. Он не читал её — посчитал это верхом неэтичности. Как если бы он насильно влез в чужую душу. Наконец он собирается с силами и несколько раз стучит в дверь. Через пару мгновений она открывается, и из-за неё появляется Поэт. — Да, Художник? Ты что-то хотел? — голос у него какой-то сломленный, Художник даже немного теряется. — Твоя поэма… — он неуверенно протягивает смятый пергамент. — Почему ты её выбросил? Художник прекрасно осознаёт, что Поэт не знает о его присутствии в том самом моменте, и хочет проверить, насколько он будет откровенным. Поэт принимает рукописи, но даже не смотрит на текст, говорит равнодушно: — Ах, это. Она не получилась. Художник даже мог бы ему поверить. Просто так уйти, кажется самым ужасным решением, поэтому Художник осторожно спрашивает: — Ты работаешь сейчас над чем-то? Поэт неопределённо качает головой. — Можно я послушаю? Художнику непривычно до одури, но Поэт его впускает. Его стих абстрактен, обезличен, но, несомненно, полон чувств. Иной слушатель вряд ли что-нибудь понял, но Художник умеет улавливать связь. Когда он приходит домой, ведомый каким-то непонятным ему чувством, достаёт новый холст и делает несколько штрихов. Строки из стихотворения Поэта звучат у него в голове на повторе. Художник приходит и на следующий день. Поэт выглядит удивлённым и всё ещё грустным, но ничего не спрашивает, и это хорошо, потому что Художник не смог бы объяснить. Просто он чувствует, что не хочет оставлять Поэта сейчас одного. Они сходятся очень медленно и осторожно. Всё чаще проводят время вместе. Художник приносит Поэту эскизы будущих шедевров, рассказывает об особенностях композиции, и каждый вечер после их встреч он добавляет на своей картине новые мазки. Поэт постепенно приходит в себя, охотно вступает в беседы с Художником, иногда сам забегает к нему в гости с охапкой чистого пергамента и новыми творческими мыслями. Художник наблюдает за ним восхищённо. Им обоим непривычно и странно, но вдохновение, когда они рядом, будто приумножается вдвое, и на душе становится спокойнее. Поэт пишет стихи, Художник пишет с него картины. Он говорит, что ему нравится изображать вдохновение, и Поэта такая формулировка устраивает. Поэт читает ему черновики. Спрашивает советов, но Художник благоразумно их не даёт и только поддакивает потоку мыслей литератора. Поэт из благодарности не озвучивает своё мнение о картинах. За то время, что они проводят вместе, Поэт пишет обо всем подряд и ни разу — о ком-то, а картина Художника становится всё более полной. Однажды к ним подходит Силач и просит Поэта написать стих. Поэт не спрашивает, какого рода, отказывает сразу. Художник наблюдает за этой сценой во все глаза. На лице Поэта ничего не отображается ни во время разговора, ни после. Художник заканчивает картину. Она абстрактна и обезличена, но, несомненно, полна чувств. На стиль Художника совсем не походит, но он для этого и старался. С холстом под мышкой он бежит к Поэту, чтобы тот оценил (он должен, Художник в этом уверен) и находит его сидящим на бревне на окраине Деревни. Возникает некоторое чувство дежавю, Художник не обращает на него внимания. Он только собирается восторженно начать свою речь, но вдруг осекается, проследив за чужим взглядом. — Правда же Мечтатель очень изящный?