Демон западного Сендая

— О, рабочая виза. Чем будете заниматься? — Там же написано чёрным по белому. Просто переверни страницу, — пробурчал Кагеяма. Тоору привычно фильтровал его реплики. Склонив голову к плечу, он улыбнулся и ответил: — Спасибо, что спросили. Я буду играть в волейбол! Девушка за стойкой паспортного контроля захлопала глазами. — Ой, как здорово, удачи! Пожалуйста, ваши документы... Добро пожаловать в Аргентину! И посадочный не забудьте. Стыковочный рейс отправится через час, выход на посадку в седьмой гейт. Получив исчерпывающие объяснения о том, как добраться до седьмого гейта, и забрав паспорт, Ойкава огляделся по сторонам. Аэропорт Буэнос-Айреса полнился голосами и объявлениями по громкой связи, как тропический лес — пением птиц. Утреннее небо ввалилось в большой зал сквозь прозрачный купол. Солнечная полоса ярко расчертила пол и осветила лица и волосы людей, таких непохожих на людей в Токио. Между лентами-ограждениями змеились очереди готовившихся отправиться в путь — в Лондон, Франкфурт, Даллас. После тридцатишестичасовой дороги с пересадками в Сеуле и Аддис-Абебе Ойкава чувствовал себя слегка не в себе. Кагеяма, стоящий по правую руку от него, зачем-то произнёс: — Всё в порядке. Тоору скользнул взглядом по панорамному окну. В принципе, ничего особенного: аэропорт — он и в Аргентине аэропорт. Больше незнакомых эмблем на бортах самолётов, только и всего. Мимо проследовала группа китайцев, колёсики чемоданов задребезжали по покрытому плиткой полу. — Волноваться абсолютно не о чем. Указатели разговаривали на испанском и английском. Хорошо, что Тоору знал оба. Хотя как знал: одно дело — заниматься дома, слушая аудио и записывая слова в тетрадь, и совсем другое — видеть их вокруг себя. — Вспомни, зачем ты сюда приехал, — Кагеяма повысил голос, и Ойкава перевёл взгляд на его лицо. Губы вытянулись в упрямую нитку, глаза смотрят твёрдо. Кохай выглядел забавно в своих старых спортивных штанах и чуть мятой футболке посреди собранных и спешащих куда-то путешественников. — Тобио-чан, — протянул Ойкава. — Да что с тобой такое? Никто не волнуется, я просто осматриваюсь. — Больше всего на свете хотелось остаться с ним наедине и провалиться в сон под мягким одеялом, а не терять сознание, извернувшись в неудобных креслах. Подумав об этом, Тоору зевнул. — Пойдём, я куплю тебе un chocolate caliente. Видишь, я говорю по-испански! — Не удивлюсь, если вместо горячего шоколада нам подадут тарелку бульона. Они направились в сторону кафешек, перебрасываясь пустыми фразами — что угодно, лишь бы мозг Тоору не впал в летаргический сон прямо здесь и сейчас. Двадцать минут до начала посадки прошли в ворчании Кагеямы, обсуждении усов баристы и придумывании историй о людях за соседними столиками.

***

Нельзя сказать, что дальше всё шло в строгом соответствии с планом. Следующий пункт — аэропорт Доминго Фаустино Сармьенто, который был каким-то там знаменитым местным деятелем — больше походил на небольшой научный центр по изучению радиоволн, чем, собственно, на аэропорт. По сравнению со столичным, зал прилётов казался крошечным и потусторонне тихим. Пока они получали багаж, вся масса пассажиров ухитрилась бесследно исчезнуть. Можно было без труда вообразить, что их и вовсе не существовало и что Тоору и Тобио — единственные, кто прилетел сюда сегодня. Электронное табло показывало полдень, за стойкой газетного киоска — единственной торговой точки — дремала женщина в возрасте. Ойкава, разумеется, не ждал, что, как только он ступит на местную землю, его встретят бандонеоны, флейты и гитары, но табличка с его именем, может, букет цветов или, там, воздушный шар в цветах клуба — рассчитывать на такой минимальный приём было вполне обосновано. Вспомнились проводы в Нарита: родители, Такеру, друзья. Смущённо-раздражённое лицо Ивы-чана, когда он вложил кацумори в ладонь Ойкавы и заставил его согнуть пальцы на амулете. Тоору потрогал расшитый золотыми нитями маленький чёрный мешочек сквозь ткань толстовки, представляя, что в нём и правда заключена магия. Менеджер опаздывал. В ожидании Ойкава слонялся из одного конца зала в другой. Неотступно следовавший за ним Тобио-чан хмурился, точно небольшое облако, неведомо как занесённое на сияющий голубой небосвод. В киоске обнаружились местные сим-карты. Ойкава возился с заменой, когда в раздвижных дверях показался человек лет сорока в джинсах и светлой рубашке-поло. Подойдя к ним, мужчина жизнерадостно улыбнулся и протянул руку: — Тоору, здравствуйте! Мануэль Бастида, менеджер. Как долетели? Готовы ехать? Кагеяма выразительно посмотрел на часы, и Ойкаве пришлось постараться, чтобы не повторить этот взгляд. — Другая культура, Тобио-чан, — произнёс он одними губами, когда Бастида отвернулся. Кагеяма фыркнул: как же, мол, банальная безответственность. Створки дверей с тихим шорохом разъехались, они шагнули в оглушительный аргентинский зной.

***

Всю дорогу до гостиницы Ойкава вертел головой по сторонам. Он выглядывал то в правое окно, то в левое, то, опираясь рукой о переднее сиденье, всматривался сквозь лобовое в проплывающие мимо пальмы, белые здания и не самый ровный асфальт. Хотелось воочию увидеть мир, который отныне является его миром. Ещё более бледный, чем обычно, Кагеяма откинулся на подголовник — его укачивало. — На первое время предлагаю остановиться в гостинице, — сообщил менеджер. — А дальше могу присоветовать пару квартирок на выбор недалеко от спортзала. Мы сейчас в центре, сегодня можно отдохнуть, осмотреться. Завтрашняя тренировка начинается в десять. Команда ждёт, не дождётся: новенький, да ещё японец! Сгорают от любопытства! В номере Ойкава сразу же упал на кровать, раскинув руки в стороны. Лежать было неимоверно хорошо. Тоору прикрыл глаза, мысленно возвращаясь к проделанному пути — от двери родительского дома до того самого места, где он находился сейчас. Название улицы он не запомнил, только то, как она выглядела. Под веками одна за другой стали появляться светящиеся искорки. Они вспыхивали, как окна домов, только очень, очень далёкие. С каждой секундой огней становилось всё больше, они стремились в центр видимого пространства, перемешиваясь золотой пылью. Постепенно облако пыли пришло в движение, закручиваясь всё быстрее и быстрее, и вот перед Ойкавой уже земной шар со сверкающими континентами и чёрными провалами океанов. Шар не был маленьким. Напротив, стоило подумать о его размерах, как становилось ясно, что он настолько огромен, что в каждый момент времени мысль не способна охватить всю сферу целиком. Некоторые огоньки имели особый смысл. Ойкава увидел оставшихся в Японии родителей — две белые звезды, — розово-золотого Макки, отливающего медью Маттсуна и Ивайзуми с его холодно-голубым блеском. Он почувствовал низкую вибрацию, планета вздрогнула на оси, и очертания дома начали отдаляться. Пространство Азии сменились выпяченной вниз Африкой и прилепленной сверху Европой, затем показалась пропасть Атлантики и снова суша. Где-то в середине Южной Америки, которая раньше была всего лишь закрашенным кусочком карты, Ойкава заметил себя. Его искорка, белая с зелёным отливом, выделялась в кипящем вокруг золоте... Когда он проснулся и посмотрел на время на экране телефона, было уже шесть. Надо же, он проспал почти четыре часа. Почему кохая нет рядом? Стоило подумать о Кагеяме, как тот отвлёкся от разглядывания вида за окном и выжидательно посмотрел на Тоору. — Иди сюда. Было что-то успокаивающее в том, чтобы вот так лежать рядом, наблюдая, как постепенно меркнет дневной свет. Не сговариваясь, они создавали новую точку отсчёта — для этого нужно было замереть, сливаясь с самим временем и переставая слышать тихое тиканье часов. Наконец Ойкава почувствовал, что его Вселенная снова в порядке, и довольно потянулся. В тумбочке обнаружилась библия (небольшой синий томик Евангелие на трех языках: английском, испанском и французском), а также выцветшая книжка “Легенды и мифы народов Южной Америки” на японском. — Любопытная подборка, — прокомментировал Кагеяма. Тоору пожал плечами и задвинул ящик. — Держу пари, библию здесь выдают каждому. А вторую наверняка забыл какой-нибудь сарариман в отпуске. Поищи-ка пароль от вайфая. Может, он в той брошюре у телека? Ойкава первым делом отписался в аобском чате (сообщения родителям он уже отправил). На вброс о том, что Аргентина меняет людей и он решил переключиться на футбол, никто не отреагировал. Придётся подождать, пока проснётся Макки. Тоору заглянул в инстаграм и проверил обновления на фейсбучной странице КА Сан Хуан — новостей не было. Выйдя на балкон, Тоору упёрся коленом в низкий бетонный бортик. Полоса гор на заднем плане подёрнулась сизой дымкой. Листва деревьев солнечно-зеленела в свете нескольких ярких фонарей составляя контраст с ещё голубым, но уже начавшим темнеть небом. Сквозь раскидистые кроны проглядывали огни светофоров. — Не так уж плохо, да? Кагеяма за спиной неопределённо хмыкнул.

***

Ойкава проснулся словно от толчка, как всегда, когда Кагеяма его будил. Часы показывали без четырёх семь — у Тобио никогда не находилось для него ни капли сочувствия. Перед отъездом из Японии и вовсе казалось, что кохай требует невозможного по человеческим меркам. Впрочем, Тоору привык во всём заходить дальше: в беге, в упражнениях, в движении. Тело подстраивалось под жёсткие тренировки и уже само требовало нагрузок — если не кривить душой, Ойкава был благодарен за это. Завтрак, который подавали на первом этаже отеля, не отличался разнообразием: тосты с плавленным сыром, круассаны с джемом, кофе, чай, мате. В углу под потолком тихо шумел телевизор, салфетки были сложены аккуратными треугольничками, на красной баночке значилось “Pepper”, а на белой — “Salt”. Пока Тоору намазывал сыр, Кагеяма заметил: — Сейчас бы риса. Представь? Оякодон... Ойкава пожал плечами и прищурился. — Довольствуюсь тем, что имею, Тобио-чан. — И добавил, жуя: — Всё ради великой цели. По ТВ показывали спортивные новости: Майкл Фелпс готовится к Олимпиаде. Вот он подтянулся на руках, вылезая на бортик бассейна, вот к его лицу поднесли микрофон, а он задумался и отвёл глаза в сторону. — У Фелпса тоже был демон. Ойкава не донёс до рта бутерброд. — Откуда ты знаешь? Кагеяма переплёл пальцы и посмотрел исподлобья. — Я должен знать такие вещи. Описать признаки словами непросто. Это что-то особенное в манере держаться. В том, как раньше он то и дело замирал на доли секунды перед тем, как ответить, — Кагеяма сидел, выпрямив спину, и внимательно вглядывался в экран. — Но сейчас он уже сам по себе. Наверное, демон нарушил правило трёх ошибок или просто стал слабоват. Таких, как мы, не так уж мало, не только в спорте. Попробуй записать себя на видео, когда мы разговариваем, и увидишь. А потом, когда будешь смотреть телевизор, заметишь это и в других. Тоору хотел задать вопрос, но подошедшая хозяйка спросила: — ¿Está todo bien?* — В её глазах читалось лёгкое беспокойство. — ¡Muy sabroso gracias!** Она поинтересовалась, хорошо ли ему спалось и не хочет ли он... Ойкава вежливо кивал, улыбался и старательно выговаривал испанские слова. Бастида заехал за ними в девять. Всю дорогу менеджер без умолку болтал обо всём, начиная от политики и заканчивая предстоящими соревнованиями. Кагеяма, который на этот раз чувствовал себя лучше, чем во время прошлой поездки, периодически указывал то на неопрятную вывеску, то на разбитую мостовую. Он расположился сзади, облокотившись на сиденье Ойкавы. — Дороги такие широкие. Какой в этом смысл? Лучше бы асфальт нормальный положили. Автомобиль подскочил на ухабе. Менеджер нажал на газ и одновременно взглянул на Ойкаву. — Ну как первые впечатления? Нравится у нас? — Тут так много места, — улыбнулся Тоору. — Можно много гулять и много двигаться. — Если после тренировок возникнет такое желание. Фабио любит погонять ребят, не то что двигаться — стоять не захочешь! Если улицам местами недоставало аккуратности и, возможно, бюджета на благоустройство, то тренировочный центр с лихвой компенсировал эти недостатки. При одном только взгляде на него хотелось срочно заняться спортом. Хорошо всё-таки, когда у команды имеются спонсоры. Впрочем, другую Тоору бы и не выбрал. Пока они шли по коридору к кабинету Бастиды, Ойкава чувствовал, как в горле бьётся пульс. Он сглотнул и усилием воли заставил себя перестать стискивать ремень сумки. Внезапно на повороте Кагеяма споткнулся и чуть не налетел на Тоору. Ойкава расширил глаза в молчаливом вопросе — всё хорошо? Кагеяма раздражённо дёрнул головой: мол, порядок. На месте их встретили фотограф, помощница менеджера, тренер Фабио Уэрго и ещё несколько человек. — Так, только не смущайся, сейчас сфотографируемся для сайта и пресс-релизов, — Уэрго ободряюще похлопал Ойкаву по плечу. Смущение перед камерой — последнее, что мог бы испытывать Тоору. Они сделали десяток разных кадров: Ойкава с клубной футболкой в руках, Ойкава в обнимку с тренером, Ойкава на фоне баннера Атлетико, Ойкава и тренер держат футболку вместе, Ойкава, тренер и менеджер блистают улыбками… — А, да, ещё одна вещь, — добавил Бастида, когда фотосессия наконец закончилась. — Потребуется сдать анализы. Луиза, врач команды, после обеда расскажет, куда и когда подойти. — Но… я же присылал копии? — Тоору приподнял бровь. — Так уж у нас принято, — развёл руками Мануэль. — Если вдруг возникнут какие-то проблемы, ты, кхм, обращайся сразу ко мне. Ойкава сжал губы, но кивнул. Какая, в сущности, разница? Пить таблетки он перестал. — Ну что, готов? — бодро поинтересовался тренер перед входом в раздевалку. — Да! — Ойкава слегка поклонился. Он провёл десятки ночей за просмотром матчей клуба, успел неплохо узнать игроков и сделать кое-какие выводы об их сильных и слабых сторонах. Оставалось надеяться, что предпринятых усилий будет достаточно. Они зашли в раздевалку, и внимание Тоору сразу же разделилось на составляющие: кто-то переговаривался, кто-то ещё натягивал футболку, кто-то набирал сообщение в телефоне. Уэрго громко захлопал в ладоши — бам, бам, бам. — Так, так, так, бандиты, встречайте нашего нового игрока. Ойкава Тоору, молодая звезда из Японии! Ойкава прибыл, чтобы оживить команду и привести нас к победе! Ойкава представлял себе знакомство с сокомандниками несколько иначе: в воображении вся команда выстраивалась в линию у кромки поля, и Тоору произносил краткую приветственную речь, которая начала оформляться у него в голове с момента звонка Бастиды. Эти слова, без сомнения, произвели бы на всех сильное впечатление, и в ответ раздалось бы дружное “Добро пожаловать!”. Приём, который ему оказали, в лучшем случае можно было назвать скомканным. Рауль Диаз и Гильермо Гомес, стоявшие ближе всех к Ойкаве, пожали ему руку, остальные лишь покивали перед тем, как разойтись по углам. — Ну что… начинаем через десять минут. — Тренер потёр руки и вышел. Ойкава приметил свободный шкафчик и спустил сумку с плеча. Кагеяма скользнул на скамейку поодаль. — Надеюсь, мы все будем хорошо играть, — как бы между прочим произнёс Тоору. — Сколько тебе лет? — Молина смотрел, сощурившись. Руки он не протянул. Светлые крашеные волосы напомнили причёску Терушимы. Ойкава чуть развернул голову — он знал свои лучшие ракурсы. — Двадцать один. Молина хмыкнул и отошёл. Остальные уже вернулись к своим делам, игнорируя новичка. Тоору молча выложил вещи на скамейку. Он знал, что большинство игроков старше и опытнее, но не собирался позволять себе беспокоиться. Не важно сколько у них опыта, мы сильнее. Ойкава еле заметно кивнул: Кагеяма ещё ни разу его не подводил.

***

Ойкава всегда много тренировался. Он хорошо знал это ощущение: кажется, что еле-еле дошёл до предела, а потом предел отодвигается дальше. Как по волшебству. После разминки все разбились по парам. Ойкаве достался Рауль — смуглый центральный блокирующий с яркими тёмными глазами и широким носом. Отбивая мяч, Тоору привыкал к синим стенам, запоминал, как выглядит траектория мяча относительно потолка при разной силе удара. Затем переключились на подачу. На этот раз никто не скрывал своего интереса, и Ойкава вздохнул с облегчением. Взгляды — любопытные, напряжённые, цепкие — делали обстановку привычной. Движение получилось быстрым и сильным. Тело повторило привычную последовательность действий, как механизм, который заботливый часовщик поддерживает в хорошей форме. Уже приземлившись, Ойкава понял, что полностью контролирует собственное тело: он может выполнить все движения спокойно и точно, а может добавить в работу воображаемых шестерёнок искру своей страсти к волейболу, и тогда мяч пролетит над сеткой безудержным метеором. Тренер заметил: — Великолепно, просто великолепно! Твоя подача, Ойкава, точно такая же, как на записи. Все это видели? Затем приступили к ударам на сетку. Ойкава пасовал нападающим, стараясь как можно скорее разобраться в каждом, хотя и знал, что сделать это быстро не получится. — Puta, — сквозь зубы выругался Молина, когда его рука прошла мимо брошенного Тоору мяча. Кагеяма был не в восторге: — Не слишком впечатляет, правда? Бастида не преувеличил: тренировка действительно оказалась изматывающей. Перед тем, как отпустить их, тренер заставил всех собраться и настоял, чтобы Рауль отвозил Ойкаву до гостиницы и забирал оттуда по пути в зал. Тоору пытался было вежливо отказаться, но Уэрго протестующе замахал рукой, сказав, что помочь ему освоиться — личный долг каждого в команде. В раздевалке Молина спросил по-испански: — ¿Qué te parece este maricón amarillo?*** Хуан, либеро, сразу же одёрнул его, мельком взглянув на Ойкаву: — Piense en lo que dice. ¿Cuál es tu problema?**** Ойкава не подал виду, что понял, о чём они говорят. По крайней мере, он был уверен, что они не заметили, как он замешкался. По дороге в гостиницу, он не переставал думать о том, как быть дальше. Прокручивал в голове взгляды, движения, мимику — все впечатления от сегодняшнего матча. Сложно, когда важная для тебя вещь не задаётся с самого начала. — Есть только один путь и ты это знаешь, — уверенно заявил Кагеяма. — Покажи им, что ты сильнее, и они начнут тебя уважать. Если собираешься бить — бей, пока не сломается. Ойкава покрутил эту идею в голове. Выкладываться на полную, но не показывать, сколько усилий пришлось приложить? Стать примером для подражания? Авторитетом, который будет править командой? Он медленно улыбнулся. — Тобио-чан, как насчёт того, чтобы подналечь сегодня на испанский?

***

Лучше не становилось. Ойкава никак не мог ухватить суть команды, её душу. Он даже не понимал, ускользает ли она сквозь пальцы или её просто нет? Может, не стоит сравнивать взрослый коммерческий спорт и то, что было у них в школе? Или проблема была именно в том, как относились к нему другие игроки: настороженно и холодно, если не сказать враждебно? Несколько раз Ойкава почти звонил Ивайзуми, чтобы узнать его мнение и просто услышать, что всё получится. Но всё-таки решение уехать — символ того, что он следует за своей мечтой. Там, дома, он сейчас кажется всем великим первооткрывателем. Признаться в своей слабости, неспособности решить проблему — значило разрушить мечту, не только свою. Вот почему Ойкава переворачивал телефон экраном вниз, смотрел на угольно-чёрные волосы Тобио-чана и продолжал думать. Каждый тренировочный день он наблюдал, как крестик с чётками, подвешенный к зеркалу в машине Рауля, мерно качается из стороны в сторону. На площадке игроки отдавали ему мяч, брали пасы, но чего-то недоставало. В разговорах о предстоящем матче то и дело проскальзывали выражения вроде “забивать достаточно” или “сократить разрыв в очках”. Кагеяма недоумевал: — Мы играем ради победы. Иначе зачем вообще всё затевать? Мысли Тоору постоянно возвращались к команде Сейджо. Тогда многое казалось само собой разумеющимся. Все складывали потные ладони в стопку, и он чувствовал настроение каждого. Он знал, что ребята находят какие-то его черты странными и смешными, но в то же время принимают его таким, какой он есть. Сейчас же базовая, глубинная связь с сокомандниками отсутствовала. Ойкаву окружила невидимая стена, и он не знал, как пробиться сквозь неё. Впервые за долгое время найти решение не получалось. Он очень боялся, что если даст слабину хоть в чём-то, члены команды перестанут его уважать. Этот страх вынуждал приходить в спортзал первым и уходить последним. Задержавшись в очередной раз, Ойкава лёг, чтобы выполнить растяжку, но в итоге замер на полу в позе звезды. Кагеяма медленно двинулся к нему с другой стороны площадки. Когда он нагнулся, чтобы пройти под сеткой, Тоору закрыл глаза. — Так и будешь лежать? — Да, Тобио-чан, не сдвинусь с места. Мне здесь очень даже неплохо. Он не услышал, а почувствовал, как ноги Кагеямы остановились вблизи от его головы. Ойкава разомкнул веки и взглянул в смотрящее на него сверху вниз лицо. Вспомнилась их первая встреча. Не та, когда другой Кагеяма появился в Китагаве Дайчи, а та, когда занимавшийся на улице Тоору засмотрелся на небо и пропустил удар. Мяч катился всё дальше и дальше, пока не остановился у куста спиреи. Когда Ойкава подошёл ближе, демон стоял у мяча, скрестив руки на груди. Тоору не сразу понял, кто перед ним, а когда понял, у него захватило дух от открывшихся возможностей. “Ты хочешь побеждать?” — вот, что спросил тогда Кагеяма. Тоору кивнул. Он действительно хотел победы как ничего другого. Сейчас желание побеждать не ушло, но вокруг него выстроились измерения, в которых Ойкава ещё не разобрался. — Ты же понимаешь, что всё зависит только от тебя? — От меня зависит многое, Тобио-чан, но... — Ойкава? Это какая-то медитация? Аутотренинг? — Бастида смотрел на него от дверей спортзала. — Что-то вроде того, — ответил Тоору, поднимаясь. — Если можно, я потренируюсь ещё полчаса.

***

Первый матч они проиграли. Ойкава знал, что так оно и будет уже в тот момент, когда команды выстроились для приветствия. Он не отказывался от борьбы, не отступал, не падал духом, но холодный свет ламп давил на сетчатку ощущением неотвратимого падения. Соперники перехватили инициативу с первой партии, выдернув у Атлетико мат из-под ног. Уэрго рвал и метал. — Почему все такие вялые? Молина, ты что пил? Хуан, может, стоит вынуть руки из жопы? Если в официальном матче команда играет хуже, чем на тренировках, о чём это говорит? — Встретившись глазами с Тоору, тренер смягчился. — Ойкава, хорошо. Не твоя вина, что остальные тормозят. Не на такое ты рассчитывал, переходя к нам, да, мальчик мой? Вечером, чтобы развеяться, Ойкава решил немного пройтись. На улице явно что-то происходило: толпа людей заполнила тротуары и выплеснулась на проезжую часть. Странно, он не слышал о празднике. Или это обычное для субботы дело? Бары и кафе заливали улицу светом и музыкой. Стоило сделать пятнадцать-двадцать шагов, как одна мелодия наслаивалась на другую, а потом полностью её вытесняла, оставляя лишь смутные воспоминания о ритме. В глаза бросались разные люди: они жестикулировали, пританцовывали, смеялись. Тоору бездумно разглядывал высокие каблуки, не застёгнутые на верхнюю пуговицу рубашки, волосы, перелетевшие через плечо при резком повороте головы. Он плыл вперёд, пронося себя сквозь окружающий мир и пропуская окружающий мир через себя. Тёплая ночь кружила голову, стучала барабанами внутри, кипела запертыми в теле эмоциями. Ойкава поднял лицо вверх и подумал: “Что-то должно случиться!” Картинки менялись быстро, как кадры. Мазнув взглядом по какой-то витрине, Ойкава встретился глазами с высоким скелетом в цилиндре. Тот двигался ему навстречу словно в замедленной съёмке. Чёрно-белый грим контрастно вычерчивал впалые щёки и провалы глазниц. Проходя мимо Тоору, фигура дотронулась до ободка шляпы в тягучем приветственном жесте. — Ойкава-сан. Показалось? Тоору обернулся. Вершина цилиндра мелькнула над головами, но уже в следующую секунду растворилась в темноте. Неожиданное видение выбило Ойкаву из колеи. Он осознал, что находится в баре, только когда навалился локтями на стойку, глядя как симпатичный парень ритмично потряхивает шейкером. У бара, под полосатым тентом, приткнулись несколько столиков, но все они были заняты. Разве что... За самым дальним, возле кадки с цветущим кустом, в одиночестве черкал в блокноте мужчина в костюме — яркое белое пятно в сумраке. Ойкава засмотрелся на него совершенно случайно. Просто бывают такие лица, которые начинаешь разглядывать против воли, потому что в них есть что-то неуловимо примечательное. Широкие скулы, светлые волосы до плеч, густые брови и крупные, как будто припухшие губы. Всё это казалось смутно знакомым. Человек поднял голову и поймал взгляд Ойкавы. Тоору немного смутился, когда увидел приглашающий жест — не ожидал. В то же время, идти куда-то ещё не хотелось, и Ойкава решил воспользоваться приглашением. Незнакомцу было на вид лет тридцать-сорок. — Тяжёлый день? — полюбопытствовал он, перелистывая страницу в блокноте. — Так заметно? Собеседник закинул ногу на ногу и качнул головой: — Почти незаметно, если, конечно, не смотреть спортивные новости. Мои соболезнования. — Бывает, — Тоору пожал плечами и сделал глоток. Напиток оказался сладким — бегать завтра придётся на десять минут дольше. — Насколько плохо всё выглядело со стороны? — Как человек, который мало что понимает в волейболе, скажу так: смотрелось эффектно. Особенно твоя подача — оператор держал на ней кадр добрую половину сюжета. Вторую половину тренер распинался, как-де Атлетико несказанно с тобой повезло и как всё будет круто, когда остальные подтянутся. Признаюсь, я слегка за тебя забеспокоился. Ойкава покрутил бокал, и лёд тихонько звякнул. — Забеспокоился? Незнакомец пошевелил пальцами, словно пытаясь выхватить нужные слова из воздуха. В его правом ухе блеснула серьга — голова то ли собаки, то ли волка. — Знаешь, чем эскимосская упряжка отличается от инуитской? — М-м-м, что? Упряжка? — Такая штука, в которую запрягают собак, пристегивают сани, а потом наваливают туда всякое дерьмо и катаются туда-сюда. Упряжка. — Я знаю, что такое упряжка. Причём тут она? — Тоору заподозрил, что сегодня он не главный по бедам с головой. — Смотри. — Мужчина растопырил пальцы веером. — Вот так выглядит эскимосская упряжка. Возница пристёгивает всех собак бок к боку, кормит их одним и тем же, они вповалку спят в снегу. Этакий собачий броманс, один за всех и всё такое. — Незнакомец поставил ладони параллельно друг другу. — А вот так выглядит инуитская: две цепочки псов нос к жопе, а в самой голове — вожак. Хозяин всегда кормит вожака первым, даёт ему юколу вместо требухи, кладёт спать в палатку. И вот, когда упряжка бежит, всё, что видят задние собаки, — откормленный тыл такого вот любимчика. Смекаешь? Ойкава поморщился, отставил недопитый коктейль. — Вы по собакам специалист или по упряжкам? Его странный визави заправил за ухо непослушную прядь и вернулся к блокноту. — По людям. — О? — Психоаналитик. Доктор Энрике Доминго Карнадо де Вальдоро-и-Пеньяскон к вашим услугам. Для друзей можно просто Энрике. Всё, что идёт после “де”, — маркетинг чистой воды, иначе тут сложно продать что-то дороже агавы. — Ойкава Тоору. — Что привело тебя в Аргентину, Ойкава Тоору? — Было видно, что Карнадо пришлось приложить усилие, чтобы правильно выговорить его имя. — Нужны причины, помимо вина и танго? — М-м-м, мате? — улыбнулся Энрике. — Мате — отличная вещь, — согласился Ойкава. Устроившись удобнее в ротанговом кресле, он оглядел шумящую улицу и сам не заметил, как начал изливать малознакомому собеседнику настоящую, если её можно так назвать, причину: — Иногда случаются моменты озарений. Их нельзя вызвать по заказу, и ты никогда не знаешь, что именно спровоцирует очередной такой... случай. Ты можешь идти по улице, можешь читать книгу, можешь смотреть фильм. Допустим, ты попал в детстве на волейбольный матч Япония-Аргентина. И внезапно что-то щёлкнуло. Что-то во Вселенной встало на место — ты вдруг увидел свою цель во всей её кристальной очевидности. И с тех пор делал всё, чтобы оказаться там, где должен. В общем, я и сам не знаю. Послушать, так какая-то мания выходит, одержимость. Энрике почесал щёку кончиком карандаша. — Озарения, хм? Звучит неплохо. Жаль, что такие вещи не происходят по мановению руки и большую часть времени ответы на свои вопросы приходится искать самому. Я бы не назвал эти ваши озарения манией как таковой. Разум и память — штуки сложные. Мы можем просто не воспринимать те маленькие наблюдения и логические выводы, которые накапливаются постепенно и в итоге порождают большие сдвиги в мышлении. Ойкава задумчиво кивнул. За задворках сознания он удивлялся тому, насколько взрослым стало всё вокруг — волейбол, проблемы, разговор. Может быть, слишком взрослым для бара. Почему он считает себя вправе отнимать у этого человека его досуг? — Да. — Он неловко встрепенулся. — Простите, я, кажется, поддался магии слова “психоаналитик” и злоупотребил вашим тактом. Сколько я должен за консультацию? — Какую консультацию? — Глаза Энрике блеснули скрытой усмешкой. — Мы просто беседовали. Но… если у тебя возникнет желание пообщаться ещё, держи, вот мой номер. — Он протянул Тоору вырванный из блокнота лист. Ряд приплясывающих цифр пристроился в самом низу. Большую часть пространства занимал набросок портрета Ойкавы. Сходство не вызывало сомнений, но автор явно пренебрёг реализмом в пользу какой-то идеи, видной ему одному. Левая часть лица на рисунке освещалась чем-то намного более ярким, чем тусклая барная лампочка. Мельчайшие неровности кожи, волосы и ресницы оставляли длинные контрастные тени, напоминающие пейзажи Меркурия. Глаза сощурены, улыбка мягкая, но чуть рассеянная. Правая часть портрета была погружена в глубокую тень-штриховку, делавшую его края неотделимым от окружающего мрака, в уголке рта чудилась какая-то неправильность. Ойкава обдумывал слова нового знакомого, пока неторопливо возвращался к себе. Он связующий. Именно он принимает решения и управляет нападением. Где граница в том, как ему относиться к другим игрокам? В какой упряжке он бежит? В какой хочет бежать? Вернувшись в номер, Ойкава бросил ключи на столик у входа, рядом с книжкой про южноамериканские мифы, и взглянул на своё оражение в зеркале. Кагеяма наблюдал за ним от стены. — Ты так рассматривал его, что только слепой бы не заметил. — О-ля-ля. Тобио-чан ревнует? Кагеяма фыркнул, но опустил голову. Тоору вытащил из кармана подаренный Карнадо лист, развернул его и аккуратно прогладил место сгиба. Ему нужно было подумать.

***

На следующий день Ойкаве удалось выловить Фабио после тренировки. — Сеньор, у меня к вам просьба, — начал он, придав своему лицу всю вежливую приветливость мира. — Конечно, Тоору. Для тебя всё, что угодно, — благодушно согласился тренер, отвлекаясь от мобильника. — Я считаю, что на следующем матче мне не стоит быть в стартовом составе. — Видя, как возражение на лице Уэрго поднимается трёхбальной (пока что) волной, он поспешно продолжил: — Я переоценил свои способности. У Атлетико совершенно другой уровень волейбола, и мне нужно к нему привыкнуть. Я приложу для этого все усилия, но я очень прошу вас дать мне немного времени. — Хм… — Когда вчера вы сказали, что команда “расползается”, вы ведь именно это и имели в виду? Как опытный тренер вы сразу разглядели самую суть. — Тоору скрестил пальцы в кармане, надеясь, что не перебарщивает. — Я благодарен вам за заботу, сеньор Уэрго. Мне действительно непросто дался переезд. И всё же вам не нужно так оберегать меня. Я не отступлю и буду бороться за своё место в команде, но я хочу делать это на равных со всеми. Ойкава выдохнул, поздравляя себя с тем, что не сбился во время столь длинной тирады на чужом языке. Тренер задумчиво пожевал губами. — Хорошо, я сделаю, как ты предлагаешь. Ты прав, я хотел, чтобы твоё появление встряхнуло остальных, но… спешить и правда ни к чему. No por mucho madrugar amanece más temprano*****. Я действительно считаю тебя талантливым сеттером, Тоору. — У Карлоса бо́льший опыт, и ему нет равных в сбросе. У нас вообще отличная команда, и я уверен: впереди нас ждёт что-то потрясающее. Выходя, Ойкава взглянул на Ромеро, который с неестественным вниманием рассматривал схемы и объявления, прикреплённые к пробковой доске в холле. Тот, вопреки обыкновению, не стал делать вид, что не замечает Тоору, а повернул голову и кивнул. “Впереди нас ждёт что-то потрясающее”, — повторил Ойкава уже про себя.

***

Пикник устроили во дворе дома менеджера. Народу собралась тьма — все игроки и их родственники вплоть до двенадцатого колена. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Тоору. Он перездоровался (читай: переобнимался) с половиной собравшихся, обсудил V-Лигу с Бастидой, обменялся любезностями с чьей-то бабушкой и наконец устроился в тени под цветущей жакарандой, потягивая кокосовый сок через трубочку. Не сакура, конечно, и не слива, но всё равно красивое дерево. Слегка опустив веки, Ойкава отклонился на спинку надувного кресла. На краю поля зрения что-то блеснуло. Пытаясь найти источник света, Тоору сознательно расфокусировал зрение. Блеск стал ярче. Стало понятно, что он видит не точку, а причудливо закручивающуюся серебряную нить. Ойкава выдохнул: что-то новое. Он проследовал взглядом вдоль нити и понял, что она связывает Уэрго с Бастидой. От тренера шла ещё одна — короткая — нить к женщине, с которой он разговаривал. Приглядевшись внимательнее, Ойкава понял, что таких нитей неисчислимое множество. Некоторые из них походили на витые канаты, другие едва удавалось различить в подрагивающем дневном мареве. Из его собственных ладоней выходили десятки тонких линий. Если подумать, формирование связей с окружающими — естественный процесс. Выходило, что каждый раз, когда ты с кем-то взаимодействуешь, пусть и недолго, возникает такая ниточка. Интересно, насколько прочна самая прочная из связей? Девушка, подсевшая к нему минут пять назад, перестала ходить вокруг да около: — Можно вопрос: ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? Ойкава пожал плечами. — Не уверен. С одной стороны, да, определённо. С другой — скорее нет, чем да. На лице собеседницы появилось озадаченное выражение. Затем она улыбнулась: — Что ж, как определишься, найди меня, То-ру! Посидев ещё немного, Ойкава взял свой напиток и пошёл по лужайке в сторону грилей, наслаждаясь ощущением травы под подошвой. Люди группками распределились по двору, шумно переговариваясь. Пахло жареным мясом и сладкой выпечкой. — А вот и наш Тоору! Мама, он из Японии, представляешь? — Здравствуйте, очень рад с вами познакомиться. — О, называй меня Андреа. Наверное, скучаешь по своим родным? Где они живут, в Токио? — Нет, в Сендае, это севернее... Ойкава купался во внимании, как в тёплом море: волны добросердечия и радушия ласково покачивали, не стремясь залезть в душу солёными брызгами. После разговора с тренером, Тоору взял в аренду машину и сам заехал за Раулем. Оба события стали поворотной точкой, после которой отношение к нему сокомандников начало стремительно меняться. Проще говоря, Атлетико полюбил Ойкаву жаркой аргентинской любовью, и он двигался к тому, чтобы ответить взаимностью — насколько мог. Молина смутился, когда выяснилось, что Тоору вполне сносно владеет испанским, и пришёл в восторг, когда понял, что им обоим нравится Жозе Бланко и фильмы про инопланетян. — В следующее воскресенье крестины моей дочки. Ойкава, придёшь? — Поздравляю! Буду очень рад, благодарю за приглашение, — Тоору сделал мысленную пометку расспросить хозяйку о том, что принято дарить в таких случаях. Быть в центре внимания, не стараясь выставить на показ свои достоинства, оказалось неожиданно приятно. Тоору позволил себе расслабиться: сыграл в дартс с Карлосом и Ромеро, помог Ренате с овощами-гриль. Когда стемнело, они с Раулем расположились на ступеньках с пивом и пинчос, и тот поделился наболевшим. Ойкава был уже в курсе того, что его новый приятель озабочен поисками девушки — тот ходил на свидания вслепую, на двойные свидания с друзьями и подругами их девушек, и даже пытался знакомиться в торговом центре. — М-м. Почему бы тебе не снизить интенсивность поисков? — сказал Ойкава перед тем, как снять с шампура кусочек мяса. Рауль посмотрел на него как на умалишенного. — Тоору. Неужели такое надо объяснять. Ну как бы... — Я о том, что для тебя наверняка не проблема найти кого-нибудь для секса. Разве нет? Рауль покраснел. — При чём тут секс, Dios mío. Дело совсем не в этом. Невозможно ведь быть одному! Хочется делить впечатления с кем-то... особенным. Чтобы у вас было что-то своё, на двоих. Когда ты один, мир слишком холодный и пустой, разве нет? Поэтому я и не могу прекратить поиски. Смотрю на Карлоса и Бьянку или на Хуана с его благоверной, и мне хочется такого же и как можно скорее. Кстати, у тебя дома есть незамужние подруги, которые теоретически были бы готовы рассмотреть возможность переезда? — В Аргентину-то? Всё может быть. — Ойкава подумал, что ему ничего не стоит закинуть удочку в свой старый фан-клуб. Если его сердце не ищет другого сердца из плоти и крови, это вовсе не значит, что он не может побыть Купидоном.

***

С момента приезда в Сан-Хуан прошло не так уж много времени, но Ойкаве казалось — вечность. Одно впечатление громоздилось на другое. То, что в начале шло с пометками “странно” и “какой смысл?”, теперь воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Ну почти. Наступивший вечер отличался от предыдущих. Вечернее солнце залило стены домов мягкой теплотой, и в груди у Ойкавы что-то шевельнулось. Это было ощущение волшебного часа, о котором известно только ему. Тоору с детства воображал, что когда на небе нет ни единого облака и свет начинает падать на стены под особым углом, он оказывается в солнечном городе, в магическом пространстве между мирами. Всякий раз они с Кагеямой старались урвать хоть сколько-нибудь времени, чтобы покататься по улицам, а когда солнце опускалось ниже и появлялось предчувствие сумерек — побродить по Западному парку. Лёгкий ветерок шевелил волосы, здания окрасились в золотой. Ойкава остановился посреди тротуара, подняв голову вверх и разглядывая последние этажи. Момент чистого волшебства застал его врасплох. — Давай съездим на плотину? — предложил вдруг Кагеяма. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, задумчиво рассматривая носки своих кроссовок. Ойкава удивился. Тобио-чан очень давно не звал его с собой. Они вообще проводили вместе преступно мало времени. — Давай, — согласился Ойкава. — Я и ты? — Ты и я. Как раньше. Как раньше. Они зашли в номер, чтобы оставить вещи и забрать дешёвенький велосипед, купленный у сеньоры Прадо: её сын уехал в Буэнос-Айрес изучать социологию. Дамба Ульюм находилась в восемнадцати километрах от города по шестидесятому шоссе. Сухие ребристые скалы, гидроэлектростанция, голубая вода — в сочетании промышленных объектов и пустынной природы было что-то притягательно инопланетное. Ойкава сверился с картой, запомнил, где нужно повернуть и убрал телефон в карман. — Вперёд! — Он ободряюще улыбнулся Кагеяме. Тот рассеянно кивнул. Выйдя из города, шоссе полетело вперёд выпущенной из тетивы стрелой. Когда они проделали примерно треть пути, дорога начала извиваться, по бокам забугрились горы. На разделительной полосе были высажены небольшие пальмы, справа нависали ветви хвойных. Воздух пах расплавленной смолой. Солнце опасно накренилось в сторону горизонта: возвращаться придётся затемно. В том, чтобы вот так поехать загород на велосипеде на ночь глядя, было что-то отчаянно безрассудное. Доехав до пустой автостоянки, Ойкава остановился. На хребте он заметил несколько фигур — запоздалые любители хайкинга. Словно прочитав его мысли, люди скрылись из вида. — Здесь и правда красиво, — тихо произнёс Кагеяма. В мышцах его спины и плеч, в линии рук угадывалось напряжение. Дотронься — пальцы наткнутся на камень. Но Ойкава не дотрагивался. — Тебя не беспокоит, что я совсем не изменился? — спросил кохай. — В смысле? — То, каким ты меня видишь. Мне по-прежнему шестнадцать. — Я не… задумывался об этом, честно. Разве это имеет значение? — Всё на свете имеет значение. Сказанное сейчас тоже имело значение? Тоору не был в этом уверен. Кагеяма, не оглядываясь, двинулся в сторону спуска к воде. Пришлось последовать за ним. — Посмотри на эту землю. Она другая. У этой земли своя история. У неё свои легенды. Ойкава посмотрел на красноватую пыль под ногами. Получится ли отмыть её от белой подошвы? Они сошли вниз, чтобы устроиться ближе к воде. Колеса велосипеда захрустели по камням, но у Тоору не хватило духу жаловаться. — У меня кое-что есть для тебя. Ойкава вопросительно склонил голову. — В сумке. Намертво приделанный к багажнику ветхий портфель выглядел пустым. Однако когда Ойкава с сомнением запустил туда руку, его пальцы сомкнулись на прохладной стеклянной поверхности. Достав бутылку, он какое-то время глупо на неё таращился. Потом потрогал этикетку другой рукой, повторяя очертания иероглифа кончиком пальца. — Где ты умудрился достать саке? — Секрет. — Тобио-чан, разве у тебя могут быть секреты от своего семпая? — Нет. Ойкава прижал бутылку к груди и, щурясь, посмотрел в небо. Далеко, в вышине, таяли перистые облака. Он сложил олимпийку в несколько слоёв и устроился на камне, скрестив ноги. Чтобы навсегда запомнить этот вечер, нужно перечислять важные детали. Тоору старался проявить методичность. Запах? Пахнет водой, алкоголем и немного солнцем — от кожи. Цвет? Пронзительно-голубой. Вкус? Горький. Он заговорил, тщательно подбирая слова: — Знаешь, тут, конечно, всё совсем иначе. Наверное, я не скоро привыкну, но… Мне впервые показалось, что в этом месте есть что-то от дома. Очень странное чувство, не знаю, что с ним делать. Может, оно связано с людьми вокруг? — Хорошо, если так. Плотина освещалась последними лучами заходящего солнца. Невысокие холмы расползались вокруг сухими, изрезанными впадинами. Другая земля… — Приобретая новое, я боюсь потерять что-то важное, — признался Ойкава, — любимое. — Не бойся. Кого бы ты не находил, кого не терял, ты никогда не будешь одинок. Всё, что нужно, уже внутри тебя. А окружающий мир — не более, чем иллюзия. Ойкаве стало страшно. Он воочию видел приоткрытую дверь, за которой таилось нечто: возникло жгучее желание отвернуться, зажмуриться, отмотать назад. Но он знал, что время движется только в одном направлении — из предсердия в желудочки. — Ты меня пугаешь. Что на тебя нашло? Кагеяма не ответил. Он сидел рядом, опираясь на отставленные назад руки, и скользил взглядом по водной глади. Действительно ли Тоору когда-то слышал его голос, или ему всё это привиделось? Действительно ли он видел тысячу разных выражений на лице своего Тобио? Они просидели на берегу ещё какое-то время, наблюдая, как из мира уходят краски. Час, больше? Тоору выпил совсем немного — просто чтобы убедиться, что напиток и правда настоящий. Месяц, уже давно серебрившийся на востоке, превратился в серп с острыми краями. Пришла пора возвращаться. Ойкава провёл рукой по лицу — ладонь сделалась мокрой. Он и не понял, что из глаз всё это время текли слёзы. Встав, он отряхнулся. Убрал бутылку в сумку, надел куртку, дёрнул велосипед резче, чем тот заслуживал, и стал пробираться наверх, к асфальту. Дорога освещалась фонарями, но их скудный свет не справлялся с густой, давящей темнотой. В сказках в такой темноте таились бы чудовища, но Ойкава знал, что там пусто. Он остался один.

***

— О, кто наконец решил почтить меня своим царственным вниманием. Ну здравствуй, Дуракава! Слышать живого, настоящего Хаджиме — совсем не то же самое, что представлять его голос. Беззвучно пошевелив губами несколько мгновений, Ойкава наконец выдал: — Ива-чан! Ивайзуми расколол его с одного этого слова. — Так. Рассказывай. — Ничего такого... — Ойкава. Пауза, вздох. — Ничего такого, — повторил Тоору. Ивайзуми не торопил. Ойкава мог только надеяться, что когда-нибудь, когда Хаджиме понадобится помощь, у него получится вот так же предоставить ему своё безраздельное и безоценочное внимание. — Знаешь, я только сейчас понял, каким был дураком. Ты только не смейся. Когда я ехал сюда, я не осознавал, что это всё изменит. А сейчас понимаю: да оно же не могло не измениться! Ойкава не знал, что именно собирался сказать, но когда произнёс последнюю фразу, вдруг прозрел: да, оно. Оно и есть. — Но уже поздно, понимаешь? Ойкава представил, как Ивайзуми хмурит брови, оперевшись на стол. Как напрягаются знаменитые бицепсы. Тоору прижал руку к стене, ощущая под ладонью и подушечками пальцев шершавую поверхность обоев. — Не знаю, что у тебя произошло. Выдохни. Слушай, что я скажу и, ради всего святого, запоминай, потому что я не собираюсь повторять. Ты, конечно, та ещё заноза в заднице, Тоору. Но ты взваливаешь на себя слишком много, всегда так делал. Невозможно предусмотреть всё на свете. Ты уехал в другую страну, что с того? Захочешь — вернёшься и будешь играть здесь. Захочешь — пойдёшь сниматься в рекламе или откроешь кондитерскую на Харадзюку. Что бы с тобой ни произошло, чего бы ты сделал или не сделал, это не конец света. Ойкава поспешно кивнул, потом понял, что Ивайзуми его не видит, и сказал: — Спасибо, Ива-чан. Правда, спасибо. Я буду в порядке. — Он глубоко вздохнул. — Что нового в Токио?.. Они проболтали ещё полчаса. Ойкаве было интересно, что происходит дома. И как же он отвык от того, как Хаджиме рассказывает! Тоору привычно фыркал, закатывал глаза и выдавал едкие комментарии, перенесясь в пресловутое “как раньше”. И всё же, когда звонок закончился, ему сделалось грустно. До безумия захотелось вина: чтобы терпкий, режущий душу вкус наполнил его до краёв, смешался с кровью, добрался до сердца. Он закусил губу. Вино продавалось в магазинчике в соседнем доме. Сейчас он наверняка ещё открыт и приглашающе светится: обойди уличный прилавок с горками фруктов, проследуй мимо гудящих холодильников с лимонадами, не смотря на них, чтобы ненароком не перехватить своё отражение, минуй полки с крупами, чипсами и супами быстрого приготовления и упрёшься прямо в стеллаж с вином. “Всё вино тут великолепное. Бери не самое дешёвое, а следующее по цене. Не прогадаешь!” — вспомнились наставления Рауля. Ойкава стянул с кровати покрывало и заполз под него. Закрыв глаза, он отсёк от себя внешнюю реальность.

***

Впервые за восемь лет Тоору проснулся от звонка будильника. Внутри царила абсолютная пустота. Когда он надел кроссовки, звук, с которым подошва соприкасалась с деревянным полом, показался слишком громким. В висках давило, свет лампы неприятно бил по глазам. Оставалось надеяться, что снаружи станет легче. Утро встретило свежестью и прохладой. Если в Сендае в это время продавцы уже вовсю готовили магазины к открытию, то на улицах Сан-Хуана, влажных после прошедшего ночью дождя, не было ни души. Припаркованные машины, зелень кустов и брезжущий в просвете между домами рассвет находились в безраздельном распоряжении Тоору. Ойкава огляделся, выбирая, в какую сторону бежать. Наверное, стоит выбрать другой, новый маршрут. Он быстро размял суставы, взглянул на кроссовки — яркое пятно на тёмном холсте асфальта — и уже собрался неспешно двинуться с места, как вдруг… — Хэй. — Энрике возник словно бы из ниоткуда, и Ойкава вздрогнул от неожиданности. На нём была белая майка и спортивные шорты, влажные волосы у шеи и стекающая по шее струйка пота подсказывали, что его пробежка уже началась. — Хэ-э-й, — протянул Тоору, прищурившись. Называть психоаналитика “Карнадо-сан” не хотелось. — Как ты здесь оказался? Энрике улыбнулся уголком рта, предлагая Тоору самому выбрать ответ, который его устроит.